Can't Stop

      Утро. Первым пришло ощущение тела. Оно было чужим. Тяжёлым, неповоротливым, будто его набили мокрым песком. Каждый мускул отзывался тупой, разлитой болью, не от ударов, а от долгого, неестественного оцепенения. Басист лежал на спине, уставившись в низкий, закопчённый потолок незнакомого помещения. Гаража. Пахло маслом, пылью и едкой сладостью. Последний запах был самым сильным. Он висел в воздухе, въелся в одежду, в волосы, в лёгкие.       Армин медленно, с огромным усилием, повернул голову набок. Рядом, на ящике из-под инструментов, лежала свёрнутая в валик его же куртка. На бетонном полу валялся пустой шприц в разорванной стерильной упаковке. Иглой вверх. Как свидетельство.       Её не было.       Он помнил её слова, прозвучавшие сквозь вату сна: «Я буду здесь.» Они были последним якорем, брошенным в пучину забвения. Он ухватился за них, когда тонул. И теперь… якоря не было. Была только пустота гаража и давящая тяжесть в каждой клетке.       Он попытался сесть. Мир качнулся, в висках застучало — глухо, настойчиво, как будто кто-то колотил изнутри по черепной коробке тупым молотком. Голова была чугунной гирей, намертво привинченной к плечам. Он потер ладонью лицо, и кожа под пальцами показалась чужой — сухой, холодной, как пергамент.

«Где она? Почему ушла? Обещала же…»

      Мысль была тупой, навязчивой, как заевшая пластинка. Она крутилась в голове, не развиваясь, не находя ответа, просто царапая изнутри.

«Обещала. Обещала. Обещала.»

      Блондин наконец поднялся, опираясь на холодную стену. Ноги подкашивались. Во рту стоял мерзкий привкус — горький, металлический, будто он жевал фольгу. Жажда. Жажда была всепоглощающей, физической, как огонь в горле. Армин огляделся. В углу, на верстаке, стояла пластиковая бутылка с мутной водой. Он дополз до неё, открутил трясущимися пальцами крышку и жадно, большими глотками, стал пить. Вода была тёплой, отдавала пластиком, но он пил, пока не почувствовал, как жидкость ударяет в пустой желудок, вызывая спазм.       Тошнота подкатила сразу. Он прислонился к верстаку, стиснул зубы, ждал, пока волна отступит. В ушах зазвенело. Звон был тонким, высоким, на самой границе слышимости, и от этого ещё противнее. Он закрыл глаза, пытаясь собраться. Внутри было… ничего. Ни страха, ни стыда, ни даже той сладкой покорности, что накатила вчера. Была густая, серая вата. Мысли в ней тонули, не долетая до поверхности. Он мог ухватить только обрывки:

«Гараж… шприц… её нет… репетиция…»

      Репетиция.       Слово прозвучало в пустоте как удар гонга. Оно пришло из другого мира, из той жизни, что осталась за стенами этого гаража. Сегодня. Шесть вечера. Группа. Жан. Райнер. Бертольд. Имир. Музыка.       Арлерт посмотрел на свои руки. Пальцы слегка дрожали. Он сжал их в кулаки, но дрожь не унялась, она перешла в мелкую, неконтролируемую вибрацию где-то глубоко в предплечьях.       «Надо идти,» — мысль была абсурдной. Идти? В таком состоянии? С этой ватой в голове и свинцом в ногах? Но другой мысли не было. Не было плана, не было желания. Было только это: «надо идти.» Как запрограммированная команда. Последний остаток той автоматической жизни, что он когда-то вёл.       Армин нашёл свои кеды, зашнуровал их с трудом, пальцы плохо слушались. Надел куртку. Пахло дождём и кожей Энни. Он замер, вдыхая этот запах, и внутри что-то ёкнуло — не боль, а острая, щемящая пустота.       Он вышел из гаража. Дневной свет, тусклый и серый, ударил в глаза, заставив зажмуриться. Город шумел своей обычной, чужой жизнью. Арлерт стоял, дезориентированный, не зная, куда идти. Тело, помнящее дорогу сюда, не помнило обратной.       Он пошёл наугад. Ноги волочились по асфальту. Каждый шаг отдавался в черепе тем глухим стуком. Вата в голове начала медленно, мучительно рассеиваться, и на её месте проступали ощущения. Острые, неприятные, как голые нервы.       Раздражение. Свет фар встречных машин резал глаза. Скрип тормозов где-то рядом заставлял вздрагивать. Громкий смех из кафе — казался наглым, невыносимым вторжением в его хрупкое внутреннее пространство.       Тяга. Не к Энни. К тому состоянию покоя, что она дала. К вате, которая заглушала этот шум, эту боль, это раздражение. Его пальцы непроизвольно потерли место укола на внутренней стороне руки. Кожа там была чувствительной, будто обожжённой. Он представлял, как холодок жидкости снова растекается по вене, как тяжесть наваливается на плечи, как мир отдаляется за толстое стекло. Представлял — и слюнные железы сжались от жажды, но жажды не к воде. К тишине.       Пустота. Самое страшное. Когда раздражение и тяга на секунду стихали, оставалась она. Чёрная, бездонная дыра в центре груди. В ней не было ни тоски по прошлому, ни страха перед будущим. Было осознание, что ничего не имеет значения. Ни репетиция, ни друзья, ни он сам. Ничего. Кроме одного — обещания Энни, которое оказалось ложью. И от этой лжи пустота становилась ядовитой, разъедающей.       Армин шёл, и город вокруг превращался в декорацию из враждебного, слишком громкого, слишком яркого кино. Люди были тенями, машины — размытыми пятнами. Единственной реальностью были внутренние сигналы: стук в висках, дрожь в руках, ноющий живот, эта чёрная дыра внутри и навязчивая, как зудущая рана, мысль:

«Обещала остаться. Почему ушла? Неужели я… недостаточно сделал? Неправильно?»

      Он добрался до гаража, где репетировали, почти не помня дороги. Рука сама потянулась к тяжёлой металлической двери. Из-за неё уже доносился знакомый грохот — Жан настраивал гитару, Райнер пробно бил по тарелкам. Звук был физической атакой. Он вонзился в его незащищённое сознание, заставив вздрогнуть всем телом.       Басист замер на пороге, глотая воздух. Казалось, ещё секунда — и он развернётся, побежит прочь, обратно в тишину гаража, в тот запах химии, который теперь пахнул домом.       Но ноги сами понесли его внутрь.       Звук ударил его, как волна — не мелодией, а чистым, неструктурированным насилием. Дробь Райнера по рабочему хэту, пронзительный визг недовольной гитары Имир, глухой гул ритм-гитары Бертольда, который настраивал её. И поверх всего — голос Жана, отрывистый, раздражённый: «Берт, ты её вообще в строй приводить будешь или как?»       Армин замер на пороге, и этот звуковой хаос впился в его незащищённое сознание тысячей иголок. Каждый удар по тарелке отдавался в висках острым, болезненным звоном, перекрывая тот внутренний, тонкий звон. Гитара Имир скрежетала по нервам. Он почувствовал, как мышцы спины и плеч непроизвольно свело, будто готовясь к удару.       Басист стоял, вжавшись в дверной косяк, и смотрел на них. На знакомые, но вдруг ставшие чужими фигуры в тусклом свете лампочки под потолком гаража.       Жан первым его заметил. Он обернулся, собираясь что-то крикнуть, вероятно, едкое замечание об опоздании, но слова застряли у него в горле. Его лицо, обычно выразительное, даже в злости, стало маской. Глаза, бегло скользнув по фигуре Армина, задержались на его лице. На впалых щеках, на тени под глазами, на абсолютно пустом, не фокусирующемся взгляде. -О, смотрите кто пришёл, — произнесла Имир, отложив свою гитару. Её голос, всегда с лёгкой издёвкой, сейчас звучал настороженно. — Мы уж думали, тебя в дурку упрятали.       Бертольд просто перестал настраивать инструмент и уставился, его обычно спокойное лицо отразило лёгкое недоумение. Райнер не обернулся. Он просто продолжал методично, с лёгкой долей агрессии, выбивать ровную дробь на малом барабане. Звук был чёток, как метроном, и от этого ещё невыносимее.       Армин заставил свои ноги сделать шаг вперёд. Потом ещё один. Он шёл к своему углу, где стоял его бас и усилитель, двигаясь как автомат, не глядя по сторонам. Его движения были медленными, слишком точными, лишёнными обычной для него чуть суетливой энергии. -Эй, Арлерт, — Жан всё же нашёл голос, но он прозвучал неестественно громко. — Ты в порядке?       Армин ничего не ответил. Он даже не повернул голову, просто дошёл до своего места, поставил чехол с басом, начал расстёгивать молнию. Пальцы плохо слушались, скользили по металлической застёжке. Он сосредоточился на этом действии, как на самой сложной задаче в мире.       В гараже воцарилась тяжёлая, гулкая тишина, нарушаемая только мерным стуком Райнера. Все смотрели на Армина. На эту странную, отрешённую фигуру. -Ладно, — вздохнул Жан, проводя рукой по лицу. — Похоже, у нашего басиста опять «похмелье». Давайте просто начнём. «Rumbling», с начала. На счёт четыре.       Он отсчитал, и гараж взорвался звуком. Имир и Бертольд врезали в тяжёлый, давящий рифф. Райнер врубил двойную бас-бочку, заполнив пространство рокотом, похожим на грозовой раскат. Жан зарычал в микрофон.       Армин стоял со своим басом в руках, не подключенным к усилителю. Он смотрел на гриф, на лады, на струны. Они казались ему сложным, чужим механизмом, принцип работы которого он забыл. Звук музыки обрушивался на него, но он не слышал в нём структуры, гармонии, своего места. Он слышал только шум. Агрессивный, требовательный, бессмысленный шум, который давил на барабанные перепонки и раскачивал ту чёрную пустоту у него внутри.

«Почему Энни ушла?..»

«Что я сделал не так?»

«Я хочу еще».

-Армин! — крикнул Кирштайн, сделав жест рукой, чтобы все замолчали. Музыка оборвалась. — Блять, ты вообще с нами? Подключи инструмент, встройся! Ты опору держишь, напомнить?       Басист медленно поднял на него глаза. Взгляд был стеклянным. Он кивнул, один раз, и потянулся к кабелю. Руки дрожали. Он втыкал джек в гнездо баса, промахнулся, поцарапал металлом о корпус. Наконец подключил. Потом так же медленно надел ремень. -С начала, — пробурчал Жан. Его лицо было красно от напряжения. — И, ради всего святого, соберись.       Второй заход. Армин попытался. Его пальцы нашли первые ноты, привычную последовательность. Но это была не игра. Это было механическое воспроизведение мышечной памяти, лишённое какого-либо чувства, грува, даже элементарной точности. Он отставал на долю секунды. Его звук был плоским, мёртвым, терялся в грохоте гитар и барабанов. Он не чувствовал ритма Райнера, только пытался его вычислить, и это было мучительно.       На третьей песне, в середине проигрыша, где у баса была короткая, но важная фигура, он просто… остановился. Пальцы замерли на ладах. Он стоял, уставившись в стену за спиной Райнера, будто увидел там что-то невероятно важное. Музыка развалилась. Имир с раздражением оборвала аккорд. Бертольд умолк. Райнер ударил по тарелке один раз, резко, как по точке. -Ну что на этот раз? — взорвалась Имир, швырнув медиатор. — Ты нас разыгрываешь? Или просто окончательно обкурился?       Жан подошёл к нему близко. Теперь в его глазах была не злость, а что-то близкое к панике. Он видел это. Видел пустоту. -Армин, — сказал он тише, но так, что было слышно всем. — Посмотри на меня. Что с тобой? Это та девушка? Она тебе что-то дала? Скажи. Мы не пойдем в полицию, чёрт возьми. Мы — твои друзья.       Слово «друзья» прозвучало в тишине гаража как абсурдный, чужеродный термин. Арлерт медленно перевёл взгляд со стены на лицо Жана. Его губы дрогнули, будто он пытался что-то сказать, подобрать слова. Но слова были где-то далеко, за толстой стеной ваты, которая снова начинала сгущаться, не принося облегчения, а лишь усиливая отчаяние от того, что он не может пробиться наружу. -Я… — его голос был хриплым шёпотом, который едва ли было слышно. — Не знаю. -«Не знаю», — передразнила гитаристка с презрением. — Классно. Значит, мы тут все из-за какого-то овоща время тратим.       И тут, из-за ударной установки, раздался голос Райнера. Низкий, ровный, без интонации. Он говорил не к Армину, а как бы в пространство, но каждое слово било точно в цель. -Похоже на абстиненцию или передоз транквилизаторами. — Браун сделал паузу, позволив словам повиснуть в воздухе. -Абсти… чего? — выгнула бровь веснушчатая. -Он на чём-то сидит. И сейчас его просто отпустило.       Все посмотрели на Райнера, потом на Армина. Армин стоял, опустив голову, и смотрел на свои дрожащие руки, вцепившиеся в гриф баса. Слова Райнера не были для него откровением. Они были диагнозом. Констатацией его нового состояния: ломка. Ломка по наркотику. По контролю Энни. По её присутствию. -Это правда? — спросил Жан, и в его голосе уже не было крика. Была усталость и бессилие.       Армин не ответил. Он просто снял с себя бас, поставил его на подставку с таким видом, будто это был самый сложный ритуал в его жизни. Потом развернулся и пошёл к выходу. Медленно, шатаясь. -Эй! Куда ты? — крикнул Бертольд, наконец нарушив молчание.       Армин не обернулся. Он вышел, и тяжёлая дверь гаража закрылась за ним с глухим, окончательным стуком.       Внутри воцарилась гробовая тишина. Имир первая её нарушила. -Ну и дерьмо. Наш гениальный басист — наркоман. Прекрасно. -Заткнись, Имир, — прошипел Жан, прижимая ладони к вискам. — Просто заткнись.       Райнер встал из-за установки, его лицо оставалось невозмутимым. Он подошёл к своему рюкзаку, достал пачку сигарет. -Что будем делать? — спросил Бертольд тихо. -Ничего, — сказал Райнер, закуривая. Он выдохнул дым копотью в потолок, посмотрел на дверь, куда ушёл Армин. — Теперь он разбирается с последствиями. Наше дело — играть. С ним или без него.       Жан посмотрел на него с ненавистью, но не сказал ничего. Потому что в словах Райнера, как ни ужасно это было, звучала правда. Армин ушёл. И ушёл он не к ним. Он ушёл в свою новую, тёмную реальность, границы которой они даже не могли понять.       А на улице, прислонившись к холодной кирпичной стене гаража, Армин скользил спиной вниз, пока не сел на асфальт. Дрожь стала сильнее. Звон в ушах превратился в рёв. Чёрная пустота внутри закрутилась воронкой, засасывая остатки мыслей, чувств, воли.       Арлерт достал телефон. Экран был чист. Ни звонков, ни сообщений. Только пустота, отражающая пустоту внутри. Он уронил голову на колени. И тихо, беззвучно, начал рыдать. Но слёз не было. Была только сухая, разрывающая грудную клетку судорога. Ломка по человеку, которым он был. И невыносимая, животная тяга к тому, кто его этим человеком быть разучил. Она обещала остаться. Она солгала. И теперь единственное, что оставалось — эта боль, это отсутствие, этот вопль тишины в его разбитом мире.       Армин сидел на асфальте, спина прижата к холодной кирпичной кладке гаража. Судорога в груди медленно отпускала, оставив после себя не облегчение, а новую, более глубокую пустоту. Внутри было тихо, но это была тишина после взрыва — оглушённая, звенящая, полная обломков.       Сквозь тонкий звон в ушах пробивались звуки города: далёкий гул машин, чей-то смех из открытого окна где-то через улицу, лай собаки. Каждый звук был как удар по обнажённому нерву. Раньше он сливался с этим шумом, был его частью. Теперь он сидел за толстым, треснувшим стеклом, наблюдая, как мир живёт своей жизнью, чужой и неинтересной.       Он посмотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали, но теперь дрожь была другой — не от холода и не от страха. Она шла изнутри, из самого центра этой пустоты, как будто что-то там, в темноте, вибрировало на высокой, невыносимой частоте. Тяга. Это слово пришло само, точное и беспощадное. Не желание. Не тоска. Тяга. Физиологическая потребность, как голод, как жажда, только в тысячу раз острее и гнуснее. Его тело, его нервная система, его сломанная химия мозга — всё требовало того, что она дала. Той ваты. Той тишины. Того забвения.       Басист представил себе шприц. Иглу. Мутную жидкость в ложке над синим пламенем. Представил холодок, расходящийся по вене. И внутри всё сжалось в один сплошной, мучительный спазм желания. Это было отвратительно. Унизительно. И совершенно непреодолимо.       Он встал, опираясь о стену. Ноги подкашивались, но держали. Тело, несмотря на слабость, было наполнено странной, лихорадочной энергией. Энергией поиска. Энергией голода.       Куда?       Не домой. Там — беспокойство дедушки, запах еды, который вывернет желудок, зеркало в коридоре. Не к друзьям. Он только что сжёг этот мост, видел их лица — отвращение Имир, растерянность Бертольда, беспомощную злость Жана. И холодный, всё видящий взгляд Райнера.       Райнер. Мысль о нём заставила Армина замереть. Райнер знал. Он назвал это — «абстиненция», «транквилизаторы». Райнер был из её мира. Из мира, где пахло химией и ржавчиной, где заключались сделки, где люди становились вещами. Он был связью. Косвенной, опасной, но связью. С ней.       Армин заставил себя сделать шаг. Потом другой. Он не думал о направлении. Его ноги, казалось, помнили дорогу лучше разума. Они понесли его не к дому, не в центр, а вдоль промзоны, мимо тёмных заборов и заколоченных окон цехов, туда, где несколько дней назад он сидел под дождём и ждал. Туда, где он сделал свой выбор.       Пустырь был пуст. Контейнер стоял на своём месте. Ничего не изменилось. Только он изменился. Теперь он пришёл сюда не с покорным ожиданием, а с этой трясущейся, ядовитой тягой. Он подошёл к контейнеру, ударил по ржавой двери кулаком. Звук был глухим, бессмысленным. -Энни! — его голос сорвался, прозвучав хрипло и жалко в ночной тишине.       Тишина не ответила. Только ветер завыл в щелях. -Энни, пожалуйста! — он уже не кричал, а выл, прижавшись лбом к холодному металлу. — Я… я не могу… Мне нужно… Дай ещё. Просто… помоги.       Слёзы наконец хлынули. Горячие, солёные, они текли по его лицу, смешиваясь с потом и пылью. Он плакал не от боли, а от бессилия. От осознания, что он не просит её вернуться, не просит объяснений. Он просит дозу. И в этом была вся глубина его падения.       Он сполз на землю, обхватив колени руками, и сидел так, трясясь, пока рыдания не стихли, оставив после себя ледяную, ясную пустоту и одну-единственную, кристально чёткую мысль: «Она не придёт. Чтобы я понял, что без неё — ничто. Она сделала это специально… с самого начала.»

«Нет. Это моя вина».

«Я сам просил ее. С самого начала».

«Я знал на что шёл».

«Я хотел этого, она просто дала мне то, что было нужно».

      Он был не партнёром, не любовником, даже не жертвой в привычном смысле. Он был зависимым. А она — дилером. И дилер не бегает за клиентом. Клиент должен ползти к нему на коленях.       Арлерт поднялся. Вытер лицо рукавом куртки. Дрожь никуда не делась, но теперь в ней была не просто слабость, а напряжение. Стрела, натянутая до предела. Его взгляд, туманный и рассеянный всего час назад, стал острее. Он огляделся, не как потерянный ребёнок, а как голодный зверь, вынюхивающий след.       Она не придёт на пустырь. Её нет в гараже. Где она? Неизвестно. Его ноги снова понесли его непонятно куда, уже быстрее, почти бегом. Голод гнал его вперёд. Голод по забвению. Голод по её холодным рукам, которые могли этот голод утолить.       Но где она?       Он не знал. У него не было адреса, номера, ничего. Только запах её кожи в памяти, образ её мотоцикла и глубоко, на уровне инстинкта, вбитое знание: она где-то здесь. В этом городе. В его подполье, в его ржавых артериях промзон и грязных подъездах. Она не исчезла. Она наблюдала. Всегда наблюдала.       Он пошёл. Не домой. Не к друзьям. Он просто пошёл. Ноги сами выбирали направление — тёмные переулки, глухие дворы, пустыри. Его глаза, воспалённые и сухие, скользили по силуэтам в темноте. Каждая девушка со светлыми волосами заставляла сердце ёкать. Каждый рокот мотора вдалеке заставлял замирать. Он высматривал чёрную кожаную куртку, острые плечи, холодный взгляд. Ничего.       Он прошёл мимо «Стены». Клуб был закрыт, мёртв. Он свернул в тот район, где был заброшенный дом. Но подойти ближе не решился. Там была не она, там была ловушка, и он это смутно чувствовал. Его тянуло не к месту, а к источнику. К тому, откуда брался этот контроль.       Его ноги вывели его на широкий, безликий проспект спального района. Здесь пахло жареным маслом из закусочных, пылью и скукой. Он шёл, спотыкаясь о бордюры, не обращая внимания на удивлённые взгляды редких прохожих. Он был призраком в своём же городе.       И тогда его взгляд упал на вывеску. Неброскую, тусклую: «Фармакон-24». Аптека. Круглосуточная. Зажатая между ломбардом «Быстроденьги» и забегаловкой с заляпанным жиром окном.       Он замер. Не потому что знал. Потому что почувствовал.       Здесь. Слишком стерильно. Слиточно правильно. Слишком… её.       Она работала с химией. С препаратами. Где ещё фармацевту-маньяку искать прикрытие и источник сырья? В душной лаборатории в промзоне — да. Но и здесь, в этой унылой, ничем не примечательной точке, где никто не задаёт вопросов ночному сотруднику, тоже.       Его ноги, будто сами по себе, перешли дорогу. Он остановился в тени под козырьком ломбарда, прямо напротив залитой жёлтым светом витрины аптеки. Сердце забилось чаще, но уже не от паники. От узнавания. Он не видел её. Витрина была заставлена коробками. Но он знал. Знание это не приходило из памяти. Оно поднималось из самой глубины той чёрной пустоты внутри, как пузырь воздуха со дна болота — гнилой, но неоспоримый.       Он не двинулся с места. Не побежал к двери. Он стал наблюдать. Как будто выслеживал редкого, опасного зверя. Его взгляд впился в стеклянную дверь, в узкую полоску видимого пространства за прилавком.       Прошло минут десять. Дверь аптеки открылась, вышел бородатый мужчина в засаленной куртке, что-то неся в бумажном пакете. В проёме на секунду мелькнула фигура в белом халате. Светлые волосы, собранные в небрежный хвост. Резкий, отстранённый профиль.

«Она.»

      Электрический разряд прошёл по его позвоночнику. Вся тяга, всё отчаяние, вся пустота сжались в один точный, жгучий импульс. Он нашёл её. Не она его. Он.       Армин не крикнул. Не пошёл. Он остался стоять в тени, вжавшись спиной в граффитированную стену ломбарда. Его дыхание стало частым и поверхностным. Теперь, когда цель была перед глазами, дикая энергия поиска сменилась новой фазой — ритуалом ожидания. Он должен был дождаться нужного момента. Показать, что он не просто наткнулся. Что он вычислил. Что он дошёл до этого места сам, ведомый только своей потребностью в ней.       Он видел, как внутри движется её тень. Видел, как она склоняется над кассой, как что-то поправляет на полке. Она была в своей стихии. В своей крепости. Неприступной, холодной, как операционный стол.       И это видение не пугало его. Наоборот. Оно утверждало его решение. Только такая сила могла управлять им. Только такой холод мог погасить пожар внутри него.       Блондин слился с тенью, превратился в часть ночного пейзажа — молчаливую, дрожащую, но уже не потерянную. В нём была ясность голода, нашедшего свою пищу. Он будет ждать. Всю ночь, если понадобится. Пока она не закончит. Пока не выйдет в этот грязный, пропитанный запахом отчаяния воздух. И тогда… тогда он не бросится к ней с мольбами. Он просто встанет у неё на пути. И посмотрит. Этого будет достаточно. Это будет новый язык — язык без слов, на котором говорит только пустота внутри него и власть внутри неё.       Пока он стоял, глядя на тусклый прямоугольник освещённой витрины, внутри начало происходить странное успокоение. Агония не прошла, но она обрела форму и цель. Он знал, что делать. Ждать. Это было в его силах. Это не требовало быть прежним Армином. Требовало только терпения. А терпеть боль и пустоту он научился за эти дни в совершенстве.       Он замер, не сводя глаз с аптеки, и тихий, почти неосознанный шёпот сорвался с его губ, растворившись в шуме далёких машин: «Я здесь. Я нашёл. Видишь?»       Он был уверен, что она видит. Или скоро увидит.