Can't Stop

      Свет над чёрным ходом резал глаза. Каждое мигание с каждой секундой ожидания все сильнее отдавалось в висках ударом маленького молотка. Армин не стоял — он висел на стене, вцепившись пальцами в шершавый кирпич, чтобы не рухнуть. Внутри него бушевала гражданская война. Кости ломило, будто их выкручивали из суставов. Мускулы подёргивались мелкими, неконтролируемыми спазмами. Но хуже всего было в голове. Мысли не просто метались — они рвали его на части, каждая требуя своего: одна кричала о боли, другая — о стыде, третья, самая громкая и навязчивая, выла о ней, о её руках, о шприце, о той благословенной вате, которая могла всё это остановить.       Он скулил. Тихо, сам того не замечая, как раненый щенок. Слёзы текли по его грязному лицу непрерывным потоком, смешиваясь с потом и соплями. Он был развалиной. Тряпкой. И он знал, что если она не появится сейчас, в эту секунду, он развалится здесь на мокром асфальте навсегда.       Дверь открылась.       Свет, звук, запах аптеки ударили в него. И её силуэт.       Энни вышла, отнесла мусор к контейнеру. Повернулась. Увидела.       На её лице не было ни раздражения, ни злости. Было холодное, почти научное наблюдение. Она смотрела на него, как энтомолог на редкий, полумёртвый экземпляр насекомого.       Армин оторвался от стены. Его ноги подкосились, и он едва не упал, сделав шаг вперёд. -Энни… — его голос был разбитым шёпотом, полным слизи и отчаяния. — Пожалуйста…       Она не ответила. Закурила. Ждала. -Я не могу… — он захлёбывался, слова вырывались клубами пара на холодном воздухе. — Всё болит… В голове… всё кричит… Дай… дай ещё. Просто сделай, чтобы это прекратилось. Я всё сделаю. Всё. Прошу тебя.       Арлерт упал на колени. Его ноги просто отказали. Асфальт ледяным укусом впился в колени через тонкую ткань джинсов. Он протянул к ней дрожащие руки, пальцы судорожно сжимались в пустоте, будто пытаясь ухватиться за неё. -Не оставляй… Ты обещала… быть там… А ты ушла… — он рыдал теперь навзрыд, его тело сотрясали конвульсивные всхлипы. — Забери это обратно… или дай ещё… неважно. Просто не оставляй меня с этим… с этим собой.       Энни медленно выдохнула дым, наблюдая за его истерикой. Ни тени сочувствия. Только оценка глубины слома. -Встань, — сказала она ровно. — И заткнись. Ты привлекаешь внимание.       Он попытался встать, сполз, снова упал на колени. Бессилие лишь подлило масла в огонь паники. -Я не могу! Видишь?! Я ничего не могу! И ты… ты единственная, кто это видит! Кто знает, какое мне нужно лекарство! — Он полз к ней по мокрому асфальту, оставляя на брюках тёмные мокрые полосы. — Поговори со мной… Скажи что-нибудь… Я ничего о тебе не знаю! Кто ты? Зачем ты это сделала? Скажи! Хоть что-то! Дай мне знать тебя… чтобы я понимал, кому принадлежу!       Его голос сорвался на визгливую, унизительную ноту. Он цеплялся уже не только за надежду на дозу, но и за кроху человеческого контакта. За то, чтобы она признала его существование, даже такое жалкое.       Энни наконец отреагировала. Она бросила окурок, приглушила его в луже, и быстрыми шагами подошла к нему. Не чтобы помочь подняться. Она схватила его за волосы на затылке и резко дёрнула вверх, заставив встать на коленях и смотреть на неё. -Ты мне не принадлежишь, — прошипела она, её лицо было в сантиметрах от его. От неё пахло дымом и холодом. — Ты принадлежишь тому, что я тебе даю. Больше ничего. Ты хочешь знать меня?       Она отпустила его, и он едва не рухнул снова. -А теперь встань на ноги, идиот, и войди внутрь. Или я оставлю тебя тут сходить с ума до утра.       Угроза подействовала. Животный страх перед ещё большей болью, перед полным одиночеством в этом аду, заставил мышцы напрячься. Он, рыдая, с нечеловеческим усилием поднялся, опираясь о стену. Леонхарт уже открыла дверь и ждала. А Арлерт, спотыкаясь, вполз внутрь, в удушливую тесноту склада.       Как только дверь закрылась, он снова рухнул, теперь уже на бетонный пол, обхватив себя руками. Конвульсии не прекращались. -Я не хочу быть собой… — бормотал он в пол, ударяясь лбом о собственные колени. — Ненавижу его… Ненавижу Армина Арлерта… Он слабый, глупый, всем нужный… Убери его… Убери его из меня… Сделай так, чтобы его не было…       Энни молча наблюдала за этим спектаклем самоуничтожения. Потом подошла к шкафчику, достала шприц-тюбик. Но не сразу подошла к нему. Она ждала, пока его истерика не перешла в тихое, бесконечное хныканье. -Перестань выть, — сказала она наконец. — Ты получишь, что просишь. Но не потому, что ты заслуживаешь. Потому что я решаю, когда эксперимент продолжается.       Он поднял на неё заплаканное, искажённое лицо. -Эксперимент?.. — прошептал он.       Она не ответила. Подошла, встала над ним. -Рука. Плечо.       Он послушно, как автомат, закатал рукав, подставил дрожащую мышцу. Его глаза не отрывались от её лица, выискивая хоть каплю… чего? Человечности? Нет. Признания. Признания того, что он существует для неё хоть в каком-то качестве.       Игла вонзилась. Он застонал — не от боли, а от облегчения. От предвкушения конца мучений. -Это не избавит тебя от «Армина», — сказала она, медленно нажимая на поршень. Голос её был безжалостно спокоен. — Это просто сделает его тише.       Жидкость растеклась по мышце, неся с собой волну тяжёлого, тёплого покоя. Паника начала отступать, как вода в отлив. Мысли замедлились. Истерика задохнулась в этом химическом одеяле. Он сидел на полу, опираясь спиной о ящики, и смотрел на неё сквозь начинающийся туман. -Спасибо… -Не благодари. Выполняй, — она положила шприц в руку и подошла к мусорке.       Пока она выбрасывала шприц, её взгляд на долю секунды скользнул в сторону. На столе рядом с раковиной лежал её телефон. Экран был активен, открыт на каком-то перечне — не имена, а кодовые обозначения и цифры. Армин всё же успел прочесть верхнюю строчку.       Энни заметила направление его взгляда. Молниеносным, почти незаметным движением она накрыла телефон ладонью и нажала кнопку блокировки. Экран погас. Она не сказала ни слова, не сделала замечания. Просто подняла на него холодные, предупреждающие глаза, в которых ясно читалось: «Это не твоё дело. Никогда». -Теперь слушай. Ты вернёшься в свою жизнь. Будешь играть роль. Если сорвёшься — следующей дозы не будет. Будешь сходить с ума по-настоящему. Наедине с тем, кого ты так ненавидишь. Понял?       Он кивнул, голова была тяжёлой и послушной. -А теперь убирайся. Я устала от твоего нытья.       Он попытался встать. Тело слушалось, но было ватным. Он дополз до двери, поднялся, опираясь о косяк. Перед тем как выйти, обернулся. Она уже мыла руки, спиной к нему. -Энни… — голос его был глухим, но в нём не было уже истерики. Была просьба. — Когда… когда я снова смогу тебя увидеть? Не для… этого. А просто… чтобы узнать?       Она замерла на секунду. Потом, не оборачиваясь, сказала: -Ты увидишь меня, когда я решу, что тебе это нужно. А не когда захочешь. Теперь исчезни.       Парень вышел. Дверь закрылась. Химический покой обволакивал его, но в самом центре, там, где раньше была паника, теперь зияла новая рана — знание, что он — эксперимент. Что его боль, его личность, его мольбы — всего лишь данные для наблюдения.       Он побрёл домой, и с каждым шагом спокойствие крепчало, а вместе с ним крепчало и другое чувство — абсолютная покорность. Он был не просто зависим. Он был собственностью. И в этом, как ни парадоксально, была его новая, уродливая правда. Его новое имя. Не Армин. Субъект. Её субъект.       Рассвет был не милосердным, а бесцветным. Грязно-серая полоса на горизонте не приносила утешения, лишь подсвечивала унылую реальность спальных кварталов. Армин шёл, и химический покой, обёрнутый вокруг его нервов, казался хрупким стеклянным коконом. Любой резкий звук — хлопнувшая где-то дверь, сигнал машины — мог разбить его, и он с ужасом прислушивался к внутренним ощущениям, ожидая возвращения той адской дрожи.       Но дрожь не возвращалась. Возвращалось другое. Ощущение обмана. Его тело было целым, но внутри что-то фундаментальное треснуло и съехало с оси. Он шёл по улицам своего города, но они казались декорациями к плохо прописанной пьесе, где он забыл не только свою роль, но и сюжет.       Дверь квартиры открылась с привычным скрипом. В прихожей пахло кофе. Дед стоял на кухне у плиты, спиной к нему. Армин замер на пороге, не зная, что сказать, как объяснить свою ночную отлучку. Но дед не обернулся. Только плечи его, обычно прямые, казались ссутулившимися под невидимой тяжестью. -Завтракай, — глухо бросил он в сторону сковороды. — Пока горячее.       Это было не приглашение. Это была попытка накормить призрака, вернуть его в материальный мир с помощью яичницы и колбасы. Армин молча прошёл в комнату, сбросил грязную куртку. В зеркале шкафа мелькнуло бледное, опустошённое лицо с огромными тёмными кругами под глазами. Он быстро отвернулся.       Завтрак прошел в гробовой тишине. Дед не задавал вопросов. Он смотрел в свою тарелку, и в этом молчании было больше упрёка, чем в любой истерике. Армин ковырял вилкой еду, делая вид, что ест. Каждый кусок вставал в горле колом. Ему хотелось крикнуть: «Спроси! Нажми! Заставь меня говорить!» Но другой, новый голос внутри, спокойный и отстранённый, шептал:

«Тише. Не привлекай внимания. Играй роль».

      Арлерт встал из-за стола, пробормотал «спасибо» и ушёл в комнату, оставив почти полную тарелку. За его спиной раздался тяжёлый, безнадёжный вздох.       Оставшееся до репетиции время он провёл в ступоре, лёжа на кровати и глядя в потолок. Химия работала, как и обещала. Паники не было. Не было и мыслей — лишь тягучий, мутный поток обрывков. Образ её рук в латексных перчатках. Холодный блеск иглы. Слово «эксперимент». Оно висело в воздухе, как диагноз, выжженный кислотой на его идентичности.       Когда пришло время, он встал, собрал бас. Движения были механическими, точными. Армин вышел из дома, и на улице снова поймал себя на том, что высматривает в толпе чёрную кожаную куртку, прислушивается к рокоту мотоциклов. Тяга трансформировалась. Это была уже не просто потребность в веществе. Это была потребность в её взгляде, в подтверждении её контроля. В знаке, что он всё ещё в поле её зрения, что эксперимент продолжается.       Он пришёл в гараж первым. Тишина внутри была звенящей, враждебной. Он подключил бас, проверил звук. Пальцы нашли лады сами, сыграли простую гамму. Звук был ровным, бездушным. Он играл, но не слышал музыки. Он слышал только тиканье внутренних часов — отсчёт тех самых 12 часов покоя.       Первым пришёл Бертольд. Он молча кивнул Армину, избегая встретиться взглядом, и занялся своей аппаратурой. Потом Имир. Она, войдя, свистнула. -О, смотри-ка, припёрся, — сказала она с ядовитой небрежностью, бросая чехол с гитарой. — И даже вроде живой. Удивительно.       Армин не ответил. Он просто смотрел на гриф своего баса. -Имир, хватит, — тихо сказал Бертольд. -Что «хватит»? Он съебал вчера с репетиции, выглядит как смерть, а мы должны делать вид, что всё окей?       В этот момент вошёл Жан. Его взгляд сразу же нашел Армина, просканировал его с головы до ног. Не было в нём уже вчерашней паники, лишь усталая, выгоревшая тревога. Он что-то понял. Понял, что драма сменилась чем-то более тихим и страшным. -Начинаем, — отрезал Кирштайн, не здороваясь. — «Can't Stop». С начала. Армин, ты в порядке?       Басист поднял на него глаза. Его взгляд был чистым, почти прозрачным, и от этого — абсолютно чужим. -Да, — сказал он ровным, лишённым тембра голосом. — В порядке.       Жан сглотнул, что-то прочитав в этом «в порядке», что заставило его похолодеть внутри. Он кивнул, отсчитал.       Музыка ударила, как стена. Армин играл. Точно, технично, попадая в каждую ноту. Он не отставал, не спешил. Он был метрономом, встроенным в ритм-секцию. Его игра была безупречной и совершенно мёртвой. В ней не было ни ярости, ни подавленности, ни того глубокого, меланхоличного грува, что обычно задавал его бас. Был только звук. Пустой, как эхо в заброшенном колодце.       Жан, пока пел, краем глаза следил за ним. Видел его сосредоточенное, лишённое выражения лицо. Видел, как пальцы двигаются с автоматической точностью. Это было страшнее вчерашнего провала. Это была игра призрака.       Имир и Бертольд тоже чувствовали это. Их собственная игра стала нервной, угловатой, будто они пытались пробиться сквозь эту ледяную стену баса, достучаться до того, кто был за ней. Не выходило.       На середине третьей песни порвалась струна у Бертольда. Музыка захлебнулась. В наступившей тишине было слышно только тяжёлое дыхание Жана и шипение усилителей. -Чёрт, — пробормотал Бертольд, откладывая гитару.       Жан вытер пот со лба, уставился в пол. Потом его взгляд медленно поднялся на Армина. -Что с тобой, Арлерт? — спросил он уже не зло, а с какой-то почтительной жутью. — Кто ты?       Армин медленно опустил бас, давая ему повиснуть на ремне. Он посмотрел на Жана, и в его глазах на секунду что-то мелькнуло — не боль, не признание. Скорее, отдалённое удивление, будто его спросили о чём-то само собой разумеющемся. -Я здесь, — просто сказал он. — Играю. -Это не игра! — Жан ударил кулаком по комбику, заставив его гулко взвыть. — Это… блять, я даже не знаю, как это назвать!       Армин чуть склонил голову набок, как бы рассматривая это утверждение. -Тогда никак не называй, — произнёс он задумчиво.       В гараже повисла тишина, ещё более гнетущая, чем после провала. Имир смотрела на него с откровенным ужасом. Бертольд замер, не в силах пошевелиться.       В этот момент снаружи донёсся рокот мотора, который резко оборвался. Через мгновение дверь гаража распахнулась, и на пороге появился Райнер. Он вошёл, бросил на Армина быстрый, оценивающий взгляд — от ног до головы, задержавшись на слишком спокойном лице, на ровно дышащей груди, на руках, лишённых дрожи. -Опоздал, — бросил он, не обращая внимания на напряжённую атмосферу. Прошёл к своей установке, снял куртку. — Продолжаем?       Жан обернулся к нему, и в его глазах вспыхнула ярость — последняя отчаянная попытка что-то вернуть, что-то понять. -Ты видишь это, Райнер? Видишь, во что он превратился?       Браун сел за барабаны, взял в руки палочки, потёр их друг о друга. -Вижу, — сказал он равнодушно. — С улицы слышал, что он держит ритм. И играет чище, чем вчера. Чего тебе ещё нужно? -Он же… он же не человек! — вырвалось у Жана.       Райнер впервые за всё время посмотрел на него прямо. В его глазах не было ни сочувствия, ни осуждения. Была лишь усталая, циничная правда. -А кто из нас здесь человек, Жан? — спросил он тихо. — Тот, кто орёт в микрофон о свободе, которую никогда не видел? Или тот, кто наконец-то нашёл способ перестать чувствовать?       Райнер ударил по тарелке, резкий, режущий звук прозвучал как приговор. -Играем. Пока он может играть. Пока он полезен.       Жан стоял, сжав кулаки, глядя то на Армина, то на Райнера. Он видел пропасть, разверзшуюся между ними. Видел, что его друг ушёл на ту сторону — в мир, где ценность человека измеряется его функциональностью и покорностью. И что его уже не вернуть оттуда ни словами, ни криком, ни музыкой.       Армин, тем временем, уже снова взял бас в руки. Он ждал команды. Взгляд его был устремлён в пустоту перед собой, но где-то в глубине зрачков, в этом химически выровненном спокойствии, тлела крошечная, уродливая искорка — удовлетворение. Он был полезен. Он держал ритм. Он выполнял условия. А значит, вечером, когда начнёт подкрадываться «напоминание», у него будет что предъявить. Он заслужил свою тишину. -С начала, — прохрипел Жан, смирившись с тем, что битва проиграна ещё до начала. — Играем, как умеем.       Музыка снова загрохотала. Армин играл. Безупречно, холодно, мёртво. Он был идеальным басистом. И тенью человека. И больше всего на свете он боялся момента, когда химия отпустит его, и эта тень снова начнёт шевелиться, требуя своего голоса, своего имени, своей невыносимой боли. Но пока — была только музыка. И надежда, что когда он снова сломается, Энни придёт и снова сделает его целым. Целым и пустым.       Репетиция умерла не взрывом, а тихим, тягучим захлебыванием. Жан махнул рукой после пятой безупречной и бездушной песни. -Всё. На сегодня хватит.       Он не смотрел ни на кого, особенно на Армина. Просто отключил гитару, швырнул медиатор в чехол и вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стены гаража. Имир и Бертольд молча, избегая глаз, стали собираться. Воздух был густым от невысказанного. Через пару минут они тоже ушли, оставив в гулком полумраке только двоих: Армина, аккуратно протиравшего гриф своей бас-гитары сухой тряпкой, и Райнера, неспешно упаковывавшего педаль малого барабана в чехол.       Тишина длилась минуту, нарушаемая лишь металлическим лязгом и скрипом ткани. Потом Армин закрыл крышку чехла, защёлкнул замки. Звуки были чёткими, громкими в тишине. -Райнер.       Голос Армина был ровным, без прежней хрипоты или дрожи. Почти механическим.       Ударник не обернулся, продолжая возиться с тарелками. -Что. -Она передавала тебе привет.       Руки Райнера замерли на долю секунды, затем продолжили движение. Слишком профессионально, чтобы быть естественным. -Кто? -Не надо, — сказал Армин. Он не подходил ближе. Он стоял у своего комбика, глядя на широкую спину Райнера. — Я не дурак. И я не в бреду. Не сейчас. Она сказала, что ты дал мне бутылку, в которой было что-то намешано. Она сказала это той ночью. Когда я уже почти ничего не соображал. Но я услышал.       Райнер медленно выпрямился. Повернулся. Его каменное лицо было непроницаемым, но в глазах, в их глубине, плавала крошечная, холодная рыбка настороженности. -Ты заглючил, Арлерт. У тебя в голове хуй пойми что. Тебе мерещится. -Мерещится? — Армин сделал шаг вперёд. Его движения были плавными, почти грациозными, лишёнными обычной суетливости. Это было пугающе. — А то, что ты знал, что у меня «абстиненция или передоз транквилизаторами»? Это тоже глюк? Ты, который кроме ритма и своего железа ничего в жизни не замечаешь. Ты знал. Потому что знаешь её. Знаешь, чем она торгует. И знаешь, что она мне это дала. -Замолчи, — голос Райнера стал тише, но в нём появилась сталь. -Нет, — Армин покачал головой. Он даже улыбнулся, такое тонкое, безрадостное растягивание губ. — Мне нечего терять, Райнер. Во мне сейчас сидит такое спокойствие, что я могу говорить об этом, как о погоде. Так что давай поговорим. Как друзья. -Мы не друзья. Мы коллеги по группе. -А раньше? — Армин склонил голову набок. — Когда ты учил меня выдерживать темп в «War»? Когда мы после концертов пили это дешёвое пиво и ты, бывало, пару слов бросал? Это что было? -Это кончилось. -Кончилось, когда ты познакомил её со мной? Или когда заключил с ней сделку? — Армин сделал ещё шаг. Теперь их разделяло пару метров. — Дай мне её настоящий номер, Райнер. Тот, который работает. -У меня нет никакого номера. -Врёшь. Ты же с ней связываешься. Поставки. Координация. «Срочно», — Армин процитировал то самое сообщение, которое видел краем затуманенного сознания в аптеке. — Я знаю, что это всё случилось по твоей вине. Ты впустил её в мою жизнь.       Райнер сжал кулаки. Его челюсть напряглась. -Ты сам пошёл за ней. Сам. Я тебя не толкал. -Но ты знал, куда я иду! — голос Армина впервые дрогнул, но не от слёз, а от ледяной ярости, прорывающейся сквозь химический барьер. — Ты видел, как она на меня смотрит! И ничего не сказал! Потому что твои «поставки» были важнее. Интересно, что она тебе поставляет, а? Что стоит так дорого, что ты променял меня на это… на это… — он злостно махнул рукой вокруг, на гитары, на барабаны, на пустое место, где только что стоял Жан. -Молчи, — прошипел Райнер, делая шаг навстречу. Его тень накрыла Армина. — Ты не представляешь, о чём говоришь. -О, представляю, — Армин не отступил ни на миллиметр. Он смотрел снизу вверх в лицо Райнера, и его голубые глаза были абсолютно пустыми, как два озера, покрытых льдом. — Я представляю, каково это — разрушать собственную группу. Предавать людей, которые тебе доверяли. Ради чего, Райнер? Ради денег? Ради ощущения власти? Или тебе просто плевать? Плевать на Жана, который нас всех из помойки вытащил? Плевать на Берта и Имир? Плевать на меня? -Я сказал, замолчи! — Райнер схватил его за грудки куртки, дёрнул на себя. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Армин не сопротивлялся. Он висел в этой хватке, как тряпичная кукла, и продолжал смотреть. -Ударь, — тихо сказал он. — Докажи, что я не прав. Докажи, что ты не продал нас всех за пачку порошка и спокойную совесть. Я думал, мы друзья. Наивно, да? Друзей не бывает. Есть полезные связи. И расходный материал. Я теперь твой расходный материал, Райнер? Или её?       Райнер смотрел в эти пустые глаза и видел в них своё отражение — искажённое, уродливое. Он видел правду, которую от себя прятал. Правду о том, что да, он знал. Что да, он закрыл глаза. Что его сделка с Энни была важнее парня с бас-гитарой и слишком доверчивым взглядом.       Его пальцы разжались. Он оттолкнул Армина, не сильно, но тот отшатнулся и едва удержал равновесие. -Ты сходишь с ума, — хрипло сказал Райнер, отворачиваясь. Он чувствовал, как по спине ползёт холодный пот. Этот мальчик… этот пустой, спокойный мальчик вывернул его наизнанку тремя фразами. — И тебе нужно лечиться. Уезжай куда-нибудь. К родственникам. -И оставить тебя здесь с ней? С нашей группой? С нашими общими друзьями, которых ты готов сдать за дозу посильнее? — Армин поправил помятую куртку. — Нет, Райнер. Я остаюсь. Я буду играть в группе. Я буду видеть тебя на каждой репетиции. И ты будешь видеть меня. И каждый раз ты будешь вспоминать этот разговор. И знать, что я знаю.       Он поднял свой чехол с басом, перекинул его через плечо. -И передай ей, — добавил он уже у двери, — что её «субъект» ждёт следующих инструкций. И что он благодарен за ясность. Благодарен тебе, Райнер. Без тебя я бы никогда не узнал, как это — быть вещью. Спасибо.       И он вышел. Дверь закрылась не со стуком, а с тихим, маслянистым щелчком.       Райнер остался один в полутьме гаража. Он стоял, уставившись в пустоту, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. В ушах звенела тишина, нарушаемая лишь далёким гулом города. И эхом — этими спокойными, леденящими душу словами: «Я буду видеть тебя на каждой репетиции. И ты будешь знать, что я знаю.»       Он подошёл к своей ударной установке, схватил одну из тарелок, занёсся, чтобы швырнуть её в стену. Но не бросил. Медленно, с тихим стоном ярости и стыда, опустил руку.       Он проиграл. Этому пустому, сломанному мальчику, который оказался сильнее его своей готовностью принять правду и превратить её в оружие.       Райнер сел на ящик, опустил голову в ладони. И впервые за много лет почувствовал не злость, а страх. Потому что Армин был прав. Он будет видеть его каждый раз. И это знание будет разъедать его изнутри, тише и вернее, чем любая химия.       Машина Райнера — старый, немой седан цвета грязного асфальта — рванула с места так, что резина взвыла. Он не ехал — он метался по ночному городу, резко бросая руль в повороты, давя на газ там, где нужно было тормозить. В салоне пахло потом, старым табаком и чем-то кислым — страхом. Кулаки, всё ещё сжатые, белели на руле. В ушах стоял не рокот мотора, а тот ровный, ледяной голос.       Браун свернул в промзону, миновал знакомые ржавые заборы, и наконец врезался в глухую тьму между цехами, где стоял тот самый дом. Не гараж. Дом. Её убежище. Никто из «сотрудников» не знал точного адреса. Но Райнер знал. Потому что однажды, давно, он проследил. На всякий случай. На случай именно такого, как сейчас.       Он заглушил мотор, вылетел из машины, даже не закрыв дверь. Взбежал по скрипучим ступенькам крыльца и стал бить кулаком в дверь. Не стучать. Бить. Дерево гудело под ударами. -Леонхарт! Открывай, блять!       Тишина. Потом — щелчки замков. Дверь отворилась на пару сантиметров, её сдерживала цепочка. В щели виднелась её тень, часть бледного лица. -Райнер? Ты с ума сошёл? — её голос был ровным, но в нём слышалось лёгкое напряжение. -Открой, чёрт тебя дери!       Цепочка звякнула. Он ввалился внутрь, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась пыль.       Квартира была не логовом маньяка. Скорее, как стерильная камера хранения. Чисто, почти пусто. Минималистичная мебель, никаких личных вещей, только стопки книг по фармакологии и химии на столе. И тот вездесущий, сладковато-горький запах химикатов, пропитавший всё.       Энни стояла посреди комнаты, в просторной чёрной футболке и спортивных штанах, скрестив руки. Её лицо было чистым от макияжа, волосы распущены. Она выглядела уязвимо. И от этого — в тысячу раз опаснее. -Что случилось? — спросила она, не двигаясь. -Случилось?! — Райнер не сдерживался. Его голос гремел в пустом пространстве. — Твой долбаный «проект»! Твой «субъект»! Он только что устроил мне допрос! Он всё знает! Про тебя! Про меня! Про поставки! -Что именно он знает? — Энни не моргнула. -Всё! Что мы знакомы! Что ты мне поставляешь! Что я… что я в курсе был! — Райнер прошёлся по комнате, сгрёб со стола стопку журналов, швырнул их в стену. Бумаги разлетелись веером. — Я же говорил тебе! Говорил — будь осторожнее! Не ломай его быстро! Но нет! Ты же гений! Ты же всё знаешь лучше! -Он не сломан, — холодно парировала Энни. — Он ищет объяснений. И нашёл их в тебе. Логично. -Логично?! — Райнер захохотал, звук вышел горьким и надтреснутым. — Он не ищет объяснений, Энни! Он их уже нашёл! И теперь он — бомба! Тикающая прямо у нас под жопой! И знаешь что? — Он подошёл к ней вплотную, навис над ней. — Мы должны от него избавиться. -Нет.       Одинокое, чёткое слово повисло в воздухе, как нож, воткнутый в стол. Райнер отшатнулся, будто его ударили. -Чего «нет»? — прошипел он. — Ты совсем охренела? Он угрожает всему! Всему, что мы построили! Группа — моё прикрытие! Если она развалится из-за этого психа, на меня начнут смотреть! На тебя, может, тоже! -Это твои проблемы, — сказала Энни, не меняя тона. — Ты должен был лучше скрывать свою вовлечённость. -Мои… — Райнер не нашёл слов. Он схватился за голову. — Энни, твою мать. Что тебя с ним связывает? — Он выдохнул, и в его голосе прорвалось не только злость, но и тот самый, животный страх, который гнал его сюда. — Кто он такой, чёрт возьми? Кто он тебе? Ты сломала десятки людей. И ни один из них не заставил тебя отступить от плана. Ты их использовала и выбрасывала. Почему именно он? Почему из всех, кого можно было выбрать — уличных отбросов, таких же конченых наркоманов, неудачников — ты выбрала именно Арлерта? Умного? Талантливого? Чистого? Это что, вызов? Или…       Он замолчал, вглядываясь в её лицо, выискивая хоть какую-то трещину. -Или он для тебя… не просто проект?       Энни ничего не ответила несколько секунд. Она смотрела куда-то мимо него, в стену, будто там был ответ. Потом её ледяные голубые глаза медленно вернулись к нему. -Он интересный, — сказала она, и в этом слове не было ни страсти, ни нежности. Был тот же холодный научный интерес, что и всегда. Но в нём теперь чувствовалась какая-то… одержимость. — Его реакция на боль, на унижение, на химию… не такая как у других. -Какая, блять, реакция?! — взревел Райнер. — Чего ты добиваешься? Чтобы ты его сломала окончательно и он нас всех сдал?! -Нет, — она покачала головой. — Чтобы я посмотрела, что будет дальше. Никто ещё не доходил до этой стадии так… добровольно. С таким пониманием. Он просит быть вещью, Райнер.       Райнер смотрел на неё и понимал только одно: она сошла с ума. Не в бытовом смысле. В каком-то высшем, холодном, бесчеловечном смысле. Для неё Армин перестал быть человеком. Он стал явлением. Феноменом. И уничтожить феномен — кощунство.       Он отступил, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Его гнев, его страх разбились об эту ледяную, непробиваемую стену её рассудка. -Ты погубишь нас обоих, — глухо сказал он. — И его заодно. -Возможно, — согласилась Энни, как будто речь шла о погоде. — Но это мой риск. Мой эксперимент. А ты… — она посмотрела на него, и в её взгляде промелькнуло что-то вроде презрительного сожаления, — ты стал слабым звеном, Райнер. Из-за твоей эмоциональной привязанности к этой… группе. К этим людям. Тебе следует меньше волноваться. Или научиться скрывать это лучше.       Это был приговор. И указание на дверь.       Райнер понял, что говорить больше не о чем. Она не отступит. Не устранит угрозу. Она будет наблюдать, как Армин, ставший её самым ценным «субъектом», ведёт их всех к краю.       Он развернулся и пошёл к выходу. У двери обернулся. -Если он начнёт говорить… Если полиция или кто хуже начнёт копать… Я не буду тянуть тебя за собой, Энни. Я первый сдам тебя.       Она улыбнулась. Тонко, без участия глаз. -Разумеется. Так и должно быть. Это просто бизнес.       Райнер вылетел на улицу, вдохнул ледяной ночной воздух, но он не прочистил голову. Всё внутри было заполнено тяжёлым, тёмным предчувствием. Он сел в машину, но не завёл мотор. Просто сидел, уставившись в темноту за лобовым стеклом.       Ударник думал об Армине. О его пустых глазах. О его словах. И понимал, что мальчик был прав. Они будут видеть друг друга на каждой репетиции. И каждый раз Райнер будет видеть в нём не басиста, а тикающую бомбу, в которую превратила его эта стерильная, безумная ведьма в пустой квартире. И своего собственного палача.       Энни сидела за чистым, почти пустым столом в своей квартире. Перед ней лежали распечатки химических формул, расчёты, данные по взаимодействию веществ. Её пальцы сжимали карандаш, но он не двигался. На бумаге оставался лишь мелкий, беспорядочный узор из точек.       Она пыталась сосредоточиться на формуле нового соединения. Но цифры и символы плясали перед глазами, не складываясь в логическую цепь. Вместо них всплывало лицо — не Райнера, полное животного страха. Другое. Бледное, с тёмными кругами под глазами, с голубыми, как будто вымытыми до прозрачности, зрачками.       Она отбросила карандаш. Он отскочил от стола и закатился под кресло с тихим стуком.       «Тц, чёрт, куда ты так рано полез…» — прошептала она в тишину, обращаясь не к карандашу, а к тому образу. К Армину. Он вышел из предусмотренного графика. Фаза принятия должна была быть пассивной, покорной, наполненной благодарностью за химическое перемирие. Вместо этого он пошёл в атаку. На Райнера. Он использовал полученную информацию не для того, чтобы замкнуться в себе, а как оружие. Это было… неожиданно. Интересно. И неудобно.       Райнер был слабым звеном. Его можно было списать, заменить. Но его паника, его неконтролируемые эмоции могли привлечь ненужное внимание. Её внимание сейчас должно было быть сосредоточено на эксперименте. На «субъекте». А вместо этого приходилось думать о повреждённой шестерёнке в своём же механизме.       Она закрыла глаза, пытаясь отсечь ненужные образы, вернуться к холодной, чистой логике. Но логика упиралась в один факт: Армин перестал быть изолированной переменной. Он вышел за рамки экспериментальной группы и начал взаимодействовать с окружающей средой. С Райнером. А значит, потенциально — с Жаном, с остальными. Это нарушало чистоту наблюдения.       Нужно было изолировать переменную. Или… изменить условия эксперимента.       Она открыла глаза. Её взгляд был твёрже. Решение созрело не как эмоциональный порыв, а как следующий логический шаг в алгоритме. Угроза со стороны «Титана» уже была идентифицирована. План нейтрализации существовал. Он требовал точности и жёсткости. Именно того, что сейчас было нужно, чтобы стряхнуть с себя это раздражающее, липкое беспокойство, которое вызывал Армин и последовавшая за ним истерика Райнера.       Она достала очередной чистый телефон. Набрала номер Зика. Тот ответил почти мгновенно, его голос был ровным, как всегда, слегка отстранённым. -Я слушаю. -План по «Титану», — сказала Энни без предисловий. Её голос вернул привычную, стальную монотонность. — Я готова дать добро на исполнение. Немедленно.       На том конце короткая пауза. Зик что-то печатал на клавиатуре. -Принято. Передам Габи. Ожидаемый эффект должен проявиться в течение 36-48 часов после распространения. Ты уверена в сроках? Флок станет агрессивен, когда поймёт, что его каналы рушатся. -Это и есть цель, — холодно ответила Энни. — Пусть становится агрессивен. Агрессия делает цель предсказуемой. И уязвимой. Мы будем готовы. -У тебя есть ресурсы для «финального акта»? — уточнил Зик. Они оба избегали конкретных слов по телефону, но смысл был ясен: устранение Флока, когда он полезет в логово с криками и угрозами. -Есть. Я позабочусь об этом лично, — сказала Энни, и её пальцы непроизвольно сжали край стола. В этой фразе была не только угроза Титану. Это было обещание самой себе — вернуть контроль. Активным действием. Жестким, чистым, лишённым этих сбивающих с толку человеческих эмоций. -Хорошо. Запускаю процесс, — заключил Зик и разъединился.       Энни положила телефон на стол. Беспокойство не ушло, но оно преобразовалось. Из хаотического раздражения — в холодную, сфокусированную решимость. Проблема Флока будет решена. Это очистит поле. А что до Армина… он тоже был проблемой. Но проблемой иного рода. Более сложной. Более ценной.       Она подняла карандаш с пола, положила его ровно рядом с бумагами. Теперь формулы снова обрели чёткость. Она смотрела на них и думала уже не о дистрибьюторах. Она думала о новой, корректирующей формуле. Не для успокоения. Для… управления. Чтобы следующая фаза его зависимости была не о пассивном принятии, а о активном, направленном служении. Чтобы его энергия, его неожиданная дерзость были направлены в нужное русло. Её русло.       Её губы тронула едва заметная кривизна. Эксперимент продолжался. Просто переменная вышла из-под контроля. Что ж. Значит, пора вводить новые условия. Более жёсткие. Более окончательные.       Она взяла чистый лист и начала писать. Уже не формулу для уличного сбыта. А персональный рецепт. Для одного-единственного пациента.