Вечная зима

Следующая неделя стала для Елены глотком воздуха. Та мучительная, оголённая близость, что случилась в покоях Нерейвы, сменилась почти полным отсутствием контактов — и это было для Елены не одиночеством, а наградой. Она ловила себя на том, что избегает даже случайно встретить взгляд Чёрной Королевы в коридоре. Мысль об этом вызывала прилив смущения, смешанного с неким стыдом. Дни текли медленно и однообразно, в замке воцарилась редкая покойная тишина, нарушаемая только завыванием ветра. Даже Феликс исчез, отбыв по своим делам, что убрало из поля ещё один источник напряжения. В это вынужденное затишье совершенно естественным образом вписались Нортон и Лисса. Казалось, они наверстывали упущенное за годы разлук и интриг. Они были повсюду вместе. В библиотеке, где Лисса, устроившись в глубоком кресле, тихим, мелодичным голосом читала вслух старинные тексты, а Нортон, откинувшись рядом и скрестив на груди руки, постепенно клевал носом, пока его голова не находила опору на её плече. В гостиной у камина, где они просто сидели, обнявшись, в молчании, которое было громче любых слов. Их поцелуи, не страстные, а тихие, усталые и нежные, стали частью пейзажа замка — таким же обычным, как огонь в очаге. И самое поразительное: Елена, наблюдая за ними, не чувствовала привычного лезвия в груди. Не было ни нервной дрожи, ни жгучей боли ревности, ни даже горечи. Был лишь странный, отстранённый покой. Она видела, как суровый, всегда собранный Нортон рядом с Лиссой преображался. Он терял свою каменную непроницаемость, осанка его смягчалась, а в моменты, когда он дремал, положив голову ей на колени или плечо, он и вовсе напоминал огромного, усталого зверя, нашедшего, наконец, безопасное логово. «Как котёнок, — промелькнуло как-то у неё в голове. — Обычно шипит на всех, а рядом с хозяйкой — весь ласковый». Однажды вечером, проходя мимо полуоткрытой двери гостиной, Елена замерла. Они оба спали. Лисса откинулась на спинку дивана, книга соскользнула с её колен на пол, а Нортон, сидя рядом, крепко спал, склонившись к ней. Его рука лежала поверх её, пальцы сплетены. Свет от камина золотил их лица, стирая все следы былых страданий и интриг. Елена не стала отворачиваться или уходить. Она просто постояла в тени дверного проёма, наблюдая. И осознала, что чувствует лишь одно: тихую, почти непричастную радость. Радость от того, что у них, наконец, всё хорошо. Что в этом аду вынужденной осады есть хотя бы один островок безусловного счастья. Это было похоже на созерцание красивой, завершённой картины — ты не часть её, но можешь оценить её гармонию. И в этой отстранённости, в этом отсутствии личной боли, было некое новое, горьковатое освобождение. Она больше не была пленницей своих старых чувств. Она была просто зрителем. И это, возможно, было самым неожиданным исцелением за все эти дни. Снег после недели метелей лежал в Чернолюте не просто сугробами, а целыми белыми горами, искрящимися под редким зимним солнцем. Именно это и превратило мрачный замок и его окрестности в гигантскую, волшебную игровую площадку для Василисы и Фэша. Они выбежали наружу, как две искры, вырвавшиеся на свободу. Их смех звенел в хрустальном воздухе, разбивая гнетущую тишину осады. Первым делом они, не сговариваясь, полезли на низкую, покатую крышу одной из хозяйственных построек. Снег на ней лежал идеальным, нетронутым слоем. — Боишься? — крикнул Фэш, его глаза смеялись, а дыхание вырывалось клубами пара. — Только попробуй отстать! — парировала Василиса и, разбежавшись, прыгнула первой. Она провалилась в гигантский, пушистый сугроб по пояс, с хохотом разметав вокруг фонтан снежной пыли. Через секунду рядом с ней, с громким «уфф!» и довольным возгласом, приземлился Фэш. Они барахтались в снегу, пытаясь выбраться, и снова смеялись, потому что это было нелепо, весело и по-настоящему. Потом началась война. Не та, тихая и опасная, что велась внутри стен, а простая, детская и азартная. Они носились между сугробами, прячась за ледяными глыбами, срывающимися с крыш. Фэш целился с меткостью лучника, его снежки летели точно в цель, но Василиса использовала свою ловкость — она уворачивалась с почти фейской грацией, а её ответные выстрелы были коварными: она могла зайти с тыла или устроить засаду, внезапно вынырнув из-за сугроба. В один момент Фэш, преследуя её, поскользнулся на обледенелой тропинке и с размаху рухнул в самый глубокий сугроб у стены замка. Василиса, захохотав, тут же прыгнула следом, пытаясь засыпать его снегом. Они боролись, шумно и беспорядочно, пока оба не оказались на спине, запыхавшиеся, в импровизированной снежной яме, которую сами же и вытоптали. Тишина наступила внезапно, нарушаемая только их тяжёлым, счастливым дыханием. Они лежали плечом к плечу, глядя на узкую полоску серо-голубого неба между высокими стенами. В груди у Василисы сладко щемило от смеха и бега, а мир вокруг казался на удивление простым и ясным. И тогда Фэш повернул голову. Он не сказал ни слова. Его глаза, такие тёплые и знакомые, посмотрели на неё, задержались на её раскрасневшихся щеках, на улыбке, которая ещё не сходила с её губ. Он медленно приподнялся на локте, отбрасывая тень на её лицо, и наклонился. Поцелуй был нежным и тёплым, пахнущим снегом и их общим бегом. В нём не было страсти той ночи на балу — только глубокая, спокойная нежность и радость от того, что они здесь, вместе, в своём маленьком, отвоёванном у зимы мире. Василиса не замерла и не отстранилась. Она ответила на поцелуй, а затем прижалась к нему, уткнувшись лицом в его плечо, в грубую ткань куртки. Она утонула в этом ощущении — в тепле его тела, в ритме его сердца под её щекой, в абсолютной безопасности этих объятий. Здесь, в снежной яме у стен неприступной крепости, под свинцовым небом, им удалось создать свой собственный, непоколебимый островок. И этого было больше чем достаточно.