На обед будут птицы

Дата: 15 сентября 1932 года. Место: Московский радиокомитет, студия телевидения на Шаболовке. Рассвет был не розовым, а цвета мокрого асфальта и дымного стекла. Москва просыпалась в гуле трамваев и запахе прелых листьев, смешанном с едкой угольной пылью. Варвара Птицына шла по улице, и подошвы её новых, тугих ботинок отдавались в висках тупой, ритмичной болью. В руках она сжимала простой картонный портфель, купленный на последние деньги. Внутри лежали: зачитанная до дыр самодельная тетрадка с репликами, карандаш с грифелем, уже поломанным от нервного нажима, и справка о зачислении в группу дикторов-стажёров при радиокомитете. Бумага пахла типографской краской и бюрократическим безразличием. Её наряд — тёмно-серо-зелёная рубашка с длинными рукавами, коричневые штаны, ремень — казался ей теперь не практичным, а убогим. В этом грубом облачении её невысокая, собранная фигура казалась ещё меньше, угловатее. Длинные тёмные волосы, непослушные и слегка вьющиеся, падали из-под шерстяного берета, который она в последний момент надела «для вида». Все вокруг были в платьях, в пиджаках, в блузках с жабо. Она же походила на переодетого мальчика-рассыльного, забредшего не в ту дверь. Ярко-красные очки, единственная дерзкая деталь во всём её облике, запотели от резкого перепада температуры между улицей и подъездом. Она сняла их, протерла подолом рубашки, и на мгновение мир без резких контуров показался ей милосерднее. В этой размытости не было видно ни её карих, слишком внимательных глаз, ни веснушек на смуглой, ещё помнившей ростовское солнце коже. Так даже лучше. Сторож, похожий на выдрессированного медведя в форме, проверил пропуск, тыкнул грязным пальцем в строчку и буркнул: —Павильон три. По коридору налево. Не шуметь, там уже работа идёт. Коридор был длинным, как тоннель. Стены, выкрашенные масляной краской в грязно-зелёный цвет «детской неожиданности», впитывали скудный свет лампочек без плафонов. Из-за тяжёлых, обитых дерматином дверей доносились голоса, обрывки музыки, треск, похожий на жарящийся на сковороде бекон. Это шипел эфир в аппаратуре. Воздух пахл пылью, озоном, лаком для волос и чем-то ещё — сладковатым, химическим, словно внутри кого-то бальзамировали. Дверь в павильон №3 была приоткрыта. Варя замерла на пороге. Пространство напоминало опрокинутый ящик с сокровищами, которые никто не умел толком разобрать. В центре, под потолком, свисали три чудовищных осветительных прибора — «прожекторы», похожие на глаза гигантских насекомых. Они были выключены, но отдавали слепящим металлическим холодом. Вокруг, на стальных тросах, висели черные прямоугольники — «кулисы», создающие бесконечную, безвоздушную черноту. На полу, в змеиных клубках, лежали кабели в черной резиновой оплетке. И в самом сердце этого хаоса стояла Камера. Она была больше, чем Варя представляла. Не ящик, а монолит на колесиках, с объективом, похожим на пулевое отверстие в броне. Из него на Варю смотрело свое, искаженное, перевернутое отражение. Рядом, на штативе, висел микрофон — чёрная, обтянутая тканью решётка, паук в своей паутине проводов. — Стажёр Птицына? Голос был сухим, без интонации, как скрип несмазанной двери. Из-за камеры вышел мужчина. Ему было на вид лет сорок пять. Высокий, сутулый, в клетчатой рубахе, закатанной до локтей, и в жилетке с множеством карманов. На носу сидели круглые очки в тонкой металлической оправе. Он не смотрел на Варю, а рассматривал её, как рассматривают неисправный прибор. —Степанов. Звукорежиссёр. Григорий. Вы по расписанию на девять. Сейчас восемь сорок семь. Переодевайтесь. Костюмерша вас ждёт. Он махнул рукой в сторону небольшой пристройки, отгороженной ширмой. Варя кивнула, не в силах выдавить из себя слово. Степанов, не дожидаясь ответа, отвернулся и начал щелкать тумблерами на панели с множеством лампочек. Они загорались тусклым янтарным светом, отражаясь в его очках. За ширмой пахло нафталином, пудрой и потом. Мария Игорева, гримёр-костюмер, оказалась полной, круглолицей женщиной с добрыми, немного испуганными глазами. —О, голубушка, замерзла вся! — она тут же взяла Варины руки в свои, тёплые, шершавые от крахмала. — Дрожишь как осиновый лист. Не бойся, здесь все с первого раза трясутся. Главное — в объектив не смотреть как в бездну. Смотри чуть выше, на красную лампочку над ним. Она — твой друг. Она засуетилась, доставая из ржавого шкафа одежду. —Тебе повезло, девочка. Для первой пробы — детская передача. «Доброе утро, друзья!» Сам Белов, Анатолий Сергеич, ведёт. Он хоть и строгий, но справедливый. Держись за текст, не тараторь. Детям главное — улыбка. Вот, примерь. Она протянула Варе... фартук. Не обычный, а ярко-синий, с вышитыми по краю незамысловатыми жёлтыми цветочками. К нему прилагалась белая блузка с кружевным воротничком и такая же накрахмаленная косынка. —Я... — начала Варя, глядя на свою зелёную рубашку. — Я думала, можно в своей... —Что ты, милая! — засмеялась Мария. — Тут всё по регламенту. На экране должно быть светло, чисто, по-домашнему. Твоя рубашка... она тёмная. Камера её не любит. Она сожрёт, в чёрное пятно превратит. Переодевайся, давай. Варя покорилась. Ткань фартука была грубой, колючей. Блузка пахла чужим, кисловатым запахом. В крошечном, потрескавшемся зеркале отразилась незнакомая девушка — прилизанная, припудренная, с двумя пятнами румян на скулах, похожих на симптомы чахотки. Косынка давила на виски. «Кукла», — подумала Варя без всякой эмоции. Просто констатация. — Идём, красавица, — подхватила её под локоть Мария. — Покажу, где сидеть. В павильоне уже было людно. За камерой крутился бородатый человек в подтяжках — оператор. Рядом со Степановым, у пульта, появилась юная, румяная девушка с бантом в волосах — Нина Круглова. Она что-то оживлённо рассказывала Григорию, который лишь изредка кивал, не отрывая глаз от стрелок на приборах. — Внимание, тишина в павильоне! — раздался новый голос, властный и звонкий. Из тени вышел Анатолий Белов. Он был одет в идеально сидящий костюм-тройку, галстук был завязан безупречным узлом. В руках — папка и секундомер. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по Варе. —Птицына? Берите текст на стуле. Сегодня у нас прогон. Без эфира. Расслабьтесь. Ваша задача — войти, сесть за стол, поприветствовать воображаемых ребят, прочитать сказку «Колобок» с выражением и попрощаться. Всё ясно? — Ясно, — прошептала Варя. — Голос! — рявкнул Белов. — На студии шепотом не разговаривают. Микрофон не услышит, а зрители — тем более. Ясно? — Ясно, товарищ режиссёр! — выдохнула она, и её голос, звонкий и чистый, неожиданно для неё самой, заполнил павильон. Белов одобрительно хмыкнул. — На места. Свет! Один из осветительных «глаз» щёлкнул и зажёгся. Это было похоже на удар. Слепящий, горячий, почти физический поток света обрушился на Варин стол и кресло. Всё остальное — люди, камеры, стены — утонуло в непроглядной черноте. Она сидела в крошечном, раскалённом островке бытия, со всех сторон окружённая небытием. В этом свете пудра на её лице казалась штукатуркой, а синий фартук — ядовитым. — Камера! — скомандовал Белов. Оператор что-то повернул.Объектив с глухим жужжанием выдвинулся на несколько сантиметров. Чёрное отверстие теперь смотрело прямо на неё. Варя замерла. В горле пересохло. — Мотор! Звук! Григорий Степанов нажал рычаг.Где-то зашипело, загудело. Над объективом загорелась маленькая красная лампочка. —Начали! Варя открыла рот. Ничего. Ни звука. Она видела только эту красную точку. Она была похожа на каплю крови на фоне абсолютной черноты. И вдруг из этой черноты, справа, донёсся тихий, спокойный голос Григория: —Дышите, Птицына. Вдох. Выдох. Красная лампочка — это просто лампочка. Она вдохнула. Воздух был раскалённым и колючим. —Доброе... доброе утро, друзья... — выдавила она. Голос прозвучал чужим, плоским. — Сегодня... сегодня мы прочитаем сказку... Она опустила глаза к тексту. Буквы плясали, сливались. «Жил-был старик со старухой...» Она читала. Монотонно, быстро, спотыкаясь. Руки под столом сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Она чувствовала на себе взгляды из тьмы. Взгляд Белова — холодный и оценивающий. Взгляд Нины — любопытный. Взгляд Степанова... его она не чувствовала вовсе. Он был частью аппаратуры. «А колобок покатился дальше...» — последняя строчка. Она замолчала. В павижоне повисла тишина, нарушаемая только гудением аппаратуры. — Стоп! — крикнул Белов. Свет погас так же внезапно, как и зажёгся. Варя ослепла на секунду, в глазах плавали зелёные и фиолетовые пятна. — Никуда не годится! Деревянно, безжизненно. Ты же детям читаешь, а не рапорт на партсобрании зачитываешь! Откуда ты вообще? — Из... из Ростова, — прошептала Варя. — Ростов? — Белов усмехнулся. — Ну, может, от ростовчанки хоть немного южного тепла добьёмся. Перерыв пятнадцать минут. Птицына, отойди, приди в себя. Игриева, поправь ей грим, она вся расплылась. Остальные — не расходиться! Варя, шатаясь, поднялась из-за стола. Ноги были ватными. Она прошла за ширму, в крошечную гримёрку, и опустилась на стул. Мария тут же налетела с пудреницей. —Ничего, ничего, голубушка, у всех так. Первый раз — он всегда самый страшный. — Мне... мне бы воды, — хрипло попросила Варя. — Сейчас, сейчас! Мария выскочила. Варя осталась одна. Дрожь, которую она сдерживала, вырвалась наружу. Её трясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Она сглотнула. Во рту был вкус меди и пудры. Она посмотрела на себя в зеркало. Кукла с бледным, испуганным лицом и двумя нелепыми пятнами румян. Она ненавидела эту куклу. Ненавидела фартук, косынку, этот свет, эту камеру, этот голос, который выдавил из себя. Рука сама потянулась к картонному стаканчику на туалетном столике. В нём что-то красное. Гранатовый сок. Кто-то не допил. Она сделала глоток. Кисло-сладкий, терпкий вкус ударил в нёбо, оживил рецепторы. Она сделала ещё один глоток. И ещё. Запивая этим соком свой страх, свою ненависть, своё унижение. И вдруг рука дрогнула. Тёмно-красная капля упала на синий фартук. Прямо на жёлтый цветочек. Она растеклась, впиталась в грубую ткань, образовала неровное, влажное пятно. Варя замерла. Это было... совсем как то пятно. На полу в их ростовском доме. Тёмное, вязкое, въевшееся между половиц. После того как отец... Нет. Она резко тряхнула головой. Не сейчас. Нельзя сейчас. Но пятно на фартуке смотрело на неё. Оно обвиняло. Напоминало. Оно было связью между этим жарким, фальшивым светом павильона и тем, тёмным, пахнущим сыростью и железом миром её прошлого. Она схватила первую попавшуюся под руку тряпку — кусок жёсткой марли. Намочила её в стакане с водой (остатки сока окрасили воду в розовый цвет) и начала тереть. Сначала аккуратно, потом всё яростнее, с каким-то ожесточённым, болезненным усердием. Она терла, вдавливая ткань в стол, скрипя зубами. Пятно посветлело, превратилось в розовое разводье, но не исчезло полностью. Остался бледный, но чёткий след. Отметина. Это был шрам. Невидимый, но проступающий сквозь накрахмаленную ткань, как воспоминание сквозь слой грима. Она смотрела на это розовое пятно, и дыхание её выровнялось. Дрожь ушла. Внутри всё затихло и заледенело, как пруд в ноябре. — Вот, держи, — в гримёрку влетела Мария, протягивая жестяную кружку. — Чай, горяченький. С сахаром. Тебе нужно... Она замолчала, увидев выражение лица Вари. Не испуг, не растерянность. Пустота. И её руки, методично выжимающие мокрую тряпку над раковиной. —Ой, пролила? Не беда, я потом постираю, отойдёт... —Сама, — отрезала Варя, и голос её был теперь низким, ровным, без единой ноты просьбы. — Я сама. Принесите, пожалуйста, соль. И лимон, если есть. Мария заморгала. —Соль? Лимон? Деточка, это же не кухня... —Пятно, — пояснила Варя, не отрывая взгляда от фартука. — Свежее. Соль и кислота выводят. Быстро. В её интонации было что-то такое, что не позволяло спорить. Мария, пожав плечами, исчезла и через минуту вернулась с щепоткой соли в бумажке и половинкой жёлтого, сморщенного лимона. —Спасибо, — сказала Варя. Она действовала с сосредоточенностью хирурга. Посыпала влажное пятно солью, вдавила её в ткань подушечками пальцев. Потом разрезала лимон ногтем, выдавила несколько капель прямо на соль. Простая химия: кислота и хлорид натрия вступят в реакцию с пигментом, ослабят его. Она оставила смесь на три минуты, отсчитывая секунды в уме. Потом аккуратно счистила кашицу и прополоскала тряпку в чистой воде. Пятно стало едва различимым, бледно-жёлтым, как старый синяк. — Ну ты даёшь, — прошептала Мария, впечатлённая. — Прямо как в прачечной знаешь. Варя не ответила. Она сняла фартук, повесила его на спинку стула — пусть сохнет. Под ним белая блузка осталась чистой, нетронутой. Как и она сама под всем этим слоем фальши. «Всё сходит на нет, — подумала она. — Главное — вовремя и правильно принять меры». — Птицына! К столу! — донёсся голос Белова. Второй дубль прошёл иначе. Свет всё так же жёг, красная лампочка всё так же гипнотизировала, но внутри Вари теперь была не пустота страха, а пустота льда. Она смотрела не в бездну объектива, а чуть выше, на эту красную точку, как и советовала Мария. И представляла, что за ней сидит не безликая масса детей, а один-единственный ребёнок. Глупый, доверчивый, жадно впитывающий каждое слово. Такого ребёнка можно было бы накормить чем угодно, и он бы сказал «спасибо». — Доброе утро, друзья, — сказала она, и её голос зазвучал иначе. Не громко, но внятно. Не слащаво, но тепло. В нём появились обертоны, лёгкая, едва уловимая хрипотца, делающая его «своим», домашним. — Сегодня нам с вами предстоит далёкое путешествие. По тропинке, по лесной, за колобком румяным. Вы готовы? Она сделала театральную паузу, улыбнулась. Улыбка получилась неширокой, лишь слегка тронувшей уголки губ, но в ней была какая-то грустная нежность. Именно такой, а не деланно-радостной, её и увидела камера. Она читала «Колобка». Не тараторила, а вела рассказ, снижая голос до шёпота в моменты опасности и чуть повышая, когда колобок хитрил. Она не играла, она просто... позволяла истории течь сквозь себя. И в какой-то момент забыла про камеру, про Белова, про всё. Она видела только сказку. И тот пятнистый, жирный след на полу в далёком доме, который нужно было отчистить, отскоблить, чтобы никто никогда не нашёл. — ...и съела его лиса! — закончила она, и в её голосе прозвучала не триумфальная нота, а лёгкое, понимающее сожаление. Мол, да, бывает и так в жизни. В павильоне повисла тишина. Потом Белов сказал: —Стоп. Нормально. Уже лучше. Гораздо лучше. Есть над чем работать, но основа — есть. Чувствуется... искренность. Запомни это состояние, Птицына. Перерыв. Час. Всем быть к одиннадцати для разбора. Свет погас. Варя медленно поднялась. Ноги не дрожали. Она чувствовала только колоссальную, высасывающую все силы усталость, как после долгой, изнурительной болезни. И дикий, звериный голод. Буфет радиокомитета был помещением с жёлтыми обоями и длинным столом, накрытым клеёнкой с выцветшим узором. Пахло капустой, лавровым листом и дешёвым табаком. Народу было немного — не время обеда. Варя взяла поднос. Руки действовали автоматически. Она выбрала то, что было самым дешёвым и самым простым: порцию студня, две картофелины в мундире, кусок чёрного хлеба. На кассе сидела уставшая женщина в засаленном халате. — Тридцать пять копеек. Варя отсчитала деньги. Потом её взгляд упал на небольшую мисочку с чем-то белым, стоявшую рядом. —Это что? —Хрен столовый. К холодцу идёт. Пять копеек ложка. Варя кивнула, доплатила. Ей было всё равно, что есть. Надо было заткнуть дыру внутри, эту внезапно разверзшуюся пустоту за грудной костью. Она нашла свободный столик в углу, у окна, выходящего во внутренний двор. Селила на табурет. Сначала отломила кусок хлеба, разломила картошку, выпустила пар. Потом взяла вилку и ткнула в студень. Холодец был не ахти. Желе полупрозрачное, с мутью, мясные вкрапления — жилистые, серые. Она положила на край тарелки большую порцию хрена. Острый, едкий запах ударил в нос, защекотал слизистую. Она перемешала хрен с желе, взяла полную ложку и отправила в рот. Первое, что она ощутила, — огонь. Ядрёный, слезоточивый, очищающий. Потом — солёный, глухой вкус бульона. И только затем — текстуру мяса. Оно разжевывалось с трудом, волокна расходились, оставляя на языке ощущение чего-то безвкусного, пресного, мёртвого. Она ждала облегчения, насыщения, но его не было. Голод не утихал. Он, казалось, разгорался сильнее от этой еды. Она ела методично, без удовольствия, ложка за ложкой, обжигая рот хреном, чтобы хоть что-то почувствовать. В голове, поверх усталости, зазвучал навязчивый, чёткий вопрос, отбивающий такт с жеванием: «Почему свинина так пресна?» Не «эта свинина». А «свинина» вообще. Как категория. Как будто она знала, какой она должна быть на вкус. А это — безвкусная, инертная масса. Подделка. Сухая ветошь. Она доела всё до крошки. Вытерла губы бумажной салфеткой. Смотрела в окно на голые ветки деревьев во дворе. Голод утих, но не исчез. Он затаился, глубокий и неутолённый, на самом дне желудка. Как обещание. Или как приговор. «Это только первый завтрак, — подумала она, и мысль была холодной и ясной. — Утренняя проба. Разминка». Сзади раздался весёлый, звонкий голос: —Ой, а я тебя нашла! Можно к тебе? Это была Нина Круглова, ассистентка. Она несла поднос с чаем и крошечным пирожным «картошку», посыпанным какао. —Садись, — сказала Варя, не оборачиваясь. Нина плюхнулась на табурет напротив, её бант вздрогнул. —Ну как тебе? Я в сторонке смотрела. Со второго раза — огонь! У тебя голос, знаешь, какой? Убаюкивающий. Я бы под такой спала как убитая. А Белов — он ворчал, но я видела — доволен. Он если доволен, то брови не хмурит. А у него сегодня брови отдыхали. Она болтала, не требуя ответа. Варя слушала, кивала. Смотрела, как Нина откусывает от пирожного, и ловила сладкий, масляный запах. Он смешивался с запахом хрена и был отвратителен. — А я вот ужас как волнуюсь всегда, — продолжала Нина. — Руки трясутся. Григорий Степанович, наш звукач, меня успокаивает. Он у нас мрачный, бука, но золотые руки. И уши — как у летучей мыши. Он может слышать, как муха в соседнем павильоне приземляется. Прямо как Шерлок Холмс! Варя вспомнила молчаливого человека у пульта. Его пальцы, летающие по тумблерам. Его голос в темноте: «Дышите, Птицына». Безразличный, но эффективный. Как скальпель. — Да, — наконец сказала она. — Он... внимательный. — Ой, да он просто старый ворчун, — засмеялась Нина. — Но без него мы — как без рук. Кстати, видела, как ты с фартуком управлялась? Мария аж ахнула. Говорит, ты солью и лимоном пятно выводила. У тебя дома, наверное, идеальная чистота? Варя медленно подняла на неё глаза. Карие, глубокие, за стёклами очков. —Да, — ответила она просто. — Я не люблю беспорядок. И пятна. Их всегда лучше удалять сразу. Пока они свежие. Что-то в её тоне заставило Нину на секунду смолкнуть. Она снова откусила пирожное, прожевала. —Ну, ты молодец. Я вот вечно всё на потом откладываю. А потом пятно въедается, и всё. — Она посмотрела на Варин пустой поднос. — Ого, а ты хрен любишь! Я его терпеть не могу. Нос дерет. — Он перебивает другие вкусы, — сказала Варя, глядя в окно. — Очищает нёбо. — Наверное, — неуверенно согласилась Нина. Потом оживилась: — Ой, смотри, кто к нам идёт! Из-за колонны к их столику направлялся Григорий Степанов. Он нёс только чашку чёрного чая. Подошёл, постоял молча. —Можно? — его вопрос прозвучал как формальность. — Да-да, Григорий Степанович, присаживайтесь! — засуетилась Нина. — Я как раз Варю расхваливала! Степанов сел. Поставил чашку. Его пальцы, длинные и костлявые, обхватили её, будто проверяя температуру. Он посмотрел на Варю. Взгляд был тяжёлым, оценивающим, но лишённым любопытства. Как будто он слушал не её, а эхо вокруг неё. —Первый раз у микрофона — это всегда ад, — произнёс он наконец. — Вы справились. Во второй раз я услышал не текст, а историю. Для аппаратуры это хорошо. Аппаратура любит, когда в голосе есть... глубина. — Спасибо, — сказала Варя. Она не знала, что ещё сказать этому странному человеку. — Вы из Ростова? — спросил он вдруг. —Да. —Там сейчас... неспокойно. Голодно. —Везде голодно, — парировала Варя. —Не везде, — возразил Степанов. Он сделал глоток чая. — Голод — разный. Есть голод тела. А есть голод... тишины. Вы знаете, какой страшнее? Варя встретилась с ним взглядом. За стёклами его очков прятались глаза цвета мокрого асфальта. В них не было ни сочувствия, ни осуждения. Была только констатация. Как у патологоанатома. —Не знаю, — честно ответила она. —Со временем поймёте, — сказал он и снова уткнулся в чашку. Нина, чувствуя неловкость, затараторила о чём-то своём. Степанов молчал. Варя смотрела в своё окно. Ветер сорвал с ветки последний жёлтый лист и понёс его в грязную лужу. Она проследила за его полётом. Голод внизу живота шевельнулся, напомнил о себе. «Первый завтрак, — повторила она про себя. — Утренняя проба». Она уже знала, что он не удался. Что он не насытил. Что тот настоящий аппетит, тот, от которого сводило скулы в самые тёмные ростовские ночи, ещё ждал своего часа. Он дремал, прикорнув где-то среди рёбер, и сегодняшний свет, этот фальшивый, палящий свет прожекторов, его лишь побеспокоил. Но это было не страшно. Теперь она знала дорогу сюда. Знакомилась с людьми. С Степановым, который слушает глубины. С Ниной, которая видит только поверхность. С Беловым, который ценит результат. С Марией, которая верит в доброту. Она изучала механизм. Как изучала когда-то отцовские инструменты в сарае. Чтобы знать, что и как можно починить. Или — разобрать. Она встала. —Мне нужно... подготовиться к разбору, — сказала она, и её голос снова был ровным, вежливым, дикторским. — Удачи! — крикнула ей вслед Нина. Степанов лишь слегка кивнул, не отрываясь от чая. Варя вышла из буфета. В коридоре было прохладно и темно после яркого света павильона и жёлтого света буфета. Она прижалась спиной к прохладной, шершавой стене, закрыла глаза. За веками плясали зелёные пятна. Она снова ощутила вкус хрена и пресной свинины на языке. И снова — тот вопрос: «Почему свинина так пресна?» И тогда, в полумраке коридора, до неё дошло. Это был не вопрос. Это был диагноз. Это означало, что где-то в её памяти, в самых потаённых, заблокированных ящиках сознания, хранился эталон вкуса. Вкуса мяса, которое не было пресным. Значит, она знала другой вкус. И её тело, её нёбо, её голод — помнили его. Она открыла глаза. В конце коридора горел тусклый свет над дверью в павильон №3. Из-за двери доносились голоса, смех. Жизнь. Варя Птицына оттолкнулась от стены и пошла на свет. Шаг её был твёрдым. Руки не дрожали. Синий фартук с едва заметным жёлтым пятном был аккуратно сложен и зажат под мышкой. Сегодня был только первый завтрак. Пробный. Было вкусно? Нет. Но это было только начало. Впереди был целый день. А потом— ужин.