На обед будут птицы

Дата: 15 декабря 1934 года. Два года и три месяца спустя. Мороз выцарапывал на окнах павильона №3 причудливые, похожие на нервные узоры, морозные цветы. Внутри, под раскалёнными лампами, стояла тропическая духота. Варя, уже не стажёр, а штатная дикторша передачи «Доброе утро, друзья!», сидела перед камерой в своём ставшем фирменным образе: мягкая бежевая кофта, косынка, аккуратно подобранные волосы. Только очки иногда, против её воли, сползали на кончик носа от влажного тепла. Она читала письмо от пионерки Оли из Свердловска. Голос её тек, как тёплый мёд, обволакивая каждое слово заботой. «...и мой щенок Дружок теперь тоже ждёт тебя у радиоприёмника,он виляет хвостом, когда слышит твой голос!» Варя улыбнулась.Улыбка была отработана до автоматизма: уголки губ приподняты ровно настолько, чтобы обозначить радость, но не фамильярность; глаза слегка прищурены, будто от доброй шутки. Внутри было тихо. Пусто. Только лёгкий фоновый гул, похожий на отдалённый шум моря. Голод, тот самый, глубинный, после двух лет сытой (казалось бы) жизни в Москве, не утих. Он уснул. Но сны его были беспокойными. — И мы ждём нового письма от Оли и Дружка! А сейчас — до свидания, друзья, до следующего утра! — она помахала рукой в объектив, задержав взгляд чуть выше красной лампочки, на воображаемого мальчика в дальнем ряду, который смотрел на неё не отрываясь. — Стоп! Всё, снято! — крикнул Белов, уже менее строго, более привычно. — Варя, зайди ко мне на пять минут. Варя кивнула, сняла наушник, который давил на уши. Её движения были плавными, экономичными. Она научилась сохранять энергию. Проходя мимо пульта, она встретилась взглядом с Григорием Степановым. Он, как всегда, возился с аппаратурой, но его взгляд, мельком брошенный на неё, был тяжёлым, всевидящим. Он что-то слышал. Не в микрофон, а в ней. В том, как она дышала между фразами. Она отвела глаза первой. В кабинете Белова пахло табаком «Казбек» и дорогим (по меркам студии) лаком для волос. —Садись, — он указал на стул, сам развалившись за столом. — Дело, Варвара Владимировна, вот какое. Ты у нас звезда. Письма мешками. Детвора тебя обожает. И руководство это ценит. Он сделал паузу, выждав её скромную, отрепетированную улыбку. —Поэтому к тебе приставят... вернее, направят помощника. Писатель. Молодой, талантливый. Из провинции. Будет писать для тебя сценарии, тексты, шутки. Оживит передачу. Зовут его Аркадий. Аркадий Немиров. Варя почувствовала, как что-то холодное и скользкое шевельнулось у неё под рёбрами. —Товарищ Белов, я... я справляюсь. И у Нины Игоревны сценарии хорошие. — Нина — девочка способная, но это не её уровень, — отмахнулся Белов. — Немиров — другое дело. Он публиковался в «Пионерской правде». У него свежий взгляд. Он будет ходить на репетиции, изучать тебя, твою манеру. Создаст тебе образ. Не просто ведущей, а... символа. «Кукла. Мне будут шить новый костюм», — промелькнуло у Вари в голове. —Когда? — спросила она ровным голосом. —Уже завтра. В десять. Будь добра, встреть его, познакомь с коллективом. Прояви гостеприимство. Ты же наша хозяйка эфира. «Хозяйка», — повторила она про себя. Слово было тёплым, уютным. И совершенно ложным. Аркадий Немиров появился ровно в десять ноль-ноль. Ему было на вид лет двадцать восемь. Высокий, худощавый, с копной тёмных, непослушных волос и горящими, фанатично ровным пламенем, глазами. Он был одет в потёртый, но чистый пиджак, под которым виднелась рубашка с намертво застёгнутым воротничком. В руках — потрёпанный портфель, набитый, судя по всему, бумагами. — Варвара Владимировна! — его голос звенел, как новый колокольчик. — Это честь! Я ваш преданный зритель! Я изучал каждую вашу передачу, каждую интонацию! Вы... вы воплощение той самой светлой, чистой, материнской силы, которая так нужна нашим детям! Он говорил, не закрывая рта, и Варя видела его ровные, чуть слишком белые зубы и розовый, влажный язык. Его рука, протянутая для рукопожатия, была длинной, с тонкими пальцами, и сжимала её ладонь с неудобной силой. — Здравствуйте, Аркадий... — она сделала паузу. —Аркадий Петрович! Но, пожалуйста, просто Аркадий! Мы же коллеги! Творим одно общее дело! Он не отпускал её руку. Его взгляд бегал по её лицу, по волосам, по кофте, с жадностью фиксируя детали. Варя чувствовала себя образцом под стеклом в музее. — Познакомлю вас с коллективом, — мягко, но настойчиво высвободила она руку. Нина пришла в восторг. «Писатель! Настоящий!» — щебетала она. Григорий Степанов кивнул молча, оценивающе посмотрев на Немирова поверх очков, и вернулся к своим рубильникам. Белов похлопал Аркадия по плечу: «Работайте, творите!» И работа закипела. Аркадий оказался не просто назойливым. Он был всепоглощающим. Он сидел на всех репетициях, делая пометки в блокноте. Он предлагал идеи: «А что, если вы будете не просто читать, а беседовать с воображаемым пионером Васей?», «А давайте введём куклу-помощника? Я уже придумал характер!». Он приносил ей на пробу тексты, переполненные восклицательными знаками и diminutive словами («зайчики», «цветочки», «солнышко»). И он везде следовал за ней. В буфете он садился за её столик без приглашения, говоря о «симбиозе творца и исполнителя». Он провожал её до раздевалки, обсуждая «эфирную ауру». Он узнал, где она живёт — не от неё, а, видимо, от болтливой Нины — и теперь иногда «случайно» оказывался на её улице, направляясь «в библиотеку». — Вы просто гуляете, Варвара Владимировна? Какая прелесть! Я мог бы составить вам компанию? Прогулки очищают мысли! Она отнекивалась: устала, дела. Он кивал с пониманием, но на следующий день был там же, с новыми идеями, с восторженным взглядом. Голод внутри Вари проснулся. Не сразу. Сначала это было лёгкое раздражение, как от назойливого жужжания мухи. Потом — глубокая, леденящая досада. Он нарушал её единственное и самое главное правило, выстраданное за два года: незаметность. Он привлекал к ней внимание. Он вписывал её в свои бредовые сценарии. Он пытался владеть не только её рабочим временем, но и пространством вокруг неё. Он лез в её жизнь своими длинными, костлявыми пальцами. И тогда, наблюдая за ним, как он, размахивая руками, что-то объяснял Белову, Варя поймала себя на мысли. Чистой, клинической, лишённой всякой эмоции. «Он одинокий. Приезжий. В Москве никто, кроме Белова, о нём не вспомнит. И он мне противен». Мысль была не злой. Она была констатацией факта, как выбор курицы на рынке: эта — жилистая, старая. Однажды, после особенно изнурительной репетиции, где Аркадий настаивал на том, чтобы она пела колыбельную (её голос, по его мнению, был на это способен), он, как обычно, попытался проводить её. —Нет, — сказала Варя тихо, но так, что он замолчал. — Сегодня нет, Аркадий Петрович. У меня... гости. — О! — его лицо омрачилось искренним, почти детским разочарованием. — Конечно, конечно! Я не смею навязываться! Просто... у меня для вас новый текст. Очень тонкий. О дружбе между девочкой и воробьём. Я мог бы зайти завтра? Ненадолго? Варя посмотрела на него. На его горящие глаза, на его пиджак, протёртый на локтях, на его длинные, беспокойные пальцы, теребящие ремешок портфеля. Внутри что-то щёлкнуло. Механизм, дремавший два года, пришёл в движение беззвучно, как отлаженный часовой механизм. —Знаете что, — сказала она, и в её голосе появились тёплые, почти дружеские нотки, которые она использовала в эфире для самых трогательных моментов. — Завтра я очень занята. А текст... мне не терпится посмотреть. Вы могли бы занести его сегодня? Ненадолго. Я быстро посмотрю, выскажу первое впечатление. И... у меня как раз есть чайник. И варенье. Вишнёвое. Глаза Аркадия загорелись таким восторгом, что Варя на мгновение почувствовала почти физическую тошноту. —Правда? О, Варвара Владимировна! Это... это будет прекрасно! Как творческий вечер! Я прибегу через час! Не больше! — Через час, — кивнула она. — Я буду ждать. Квартира Вари была однокомнатной, в старом, но крепком доме недалеко от Садового кольца. Всё в ней было безупречно чисто. Полы, вымытые с уксусом, блестели. Книги на полке стояли по росту. Посуда в буфете — по размеру. Занавески — идеально отутюженные. Запах — слабый, едва уловимый аромат хозяйственного мыла и сушёной лаванды в платяном шкафу. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы рассказать историю. Она приготовилась, как к эфиру. Надела простенькое, но опрятное домашнее платье. Волосы убрала в аккуратную шпильку. Поставила на стол два блюдца, две чашки, маленькую розетку с вишнёвым вареньем (купленным накануне специально для этого). Чайник закипал на примусе, тихо пошучивая. Потом она прошла в ванную. Это было самое важное. Она достала из кладовки большой рулон клеёнки — толстой, зелёной, той самой, что стелили в операционных. Методично, без единой складки, застелила ею весь пол ванной комнаты, завела края на бортик самой ванны и закрепила грузиками (ими служили старые утюги). Стены закрывать не стала — слишком подозрительно, если что. Но на пол — обязательно. Потом проверила инструменты. Они лежали в сухом тазу, накрытые чистым полотенцем. Не ножи из кухни, а специальный набор. Он был куплен полгода назад на птичьем рынке у старика, продававшего б/у вещи. Набор для разделки птицы. В нём были: тяжёлый, с широким лезвием, нож для разруба костей; тонкий, гибкий филейный нож; ножницы для сухожилий; специальная игла для потрошения. Все инструменты она наточила до бритвенной остроты на оселке, смоченном машинным маслом. Рядом стояла большая эмалированная миска и несколько прочных, вощёных бумажных пакетов. Она осмотрела свой арсенал. Всё было готово. Не хватало только главного ингредиента. Ровно через час в дверь постучали. Три лёгких, но настойчивых стука. Варя глубоко вдохнула, выдохнула. На её лицо наползла мягкая, гостеприимная улыбка. Она открыла дверь. Аркадий стоял на пороге, запушенный снегом, с сияющими глазами и портфелем, прижатым к груди. —Проходите, — сказала Варя, отступая. — Раздевайтесь. Я повешу ваше пальто. Он вошёл, ступая осторожно, как по священной земле. Осмотрел комнату. —Как у вас... чисто. И уютно. Чувствуется рукой хозяйки. — Садитесь, — она указала на стол. — Чай сейчас будет готов. Он уселся, положил портфель на колени. Варя повернулась к примусу, спиной к нему. Она слышала, как он нервно перебирает бумаги в портфеле. —Я... я даже стих написал. В посвящение. Могу прочитать? — Конечно, — сказала она, наливая кипяток в заварочный чайник. Её руки не дрожали. Он начал читать. Голос его дрожал от волнения. Стихи были ужасны. Пафосные, выспренние, о «светлом лике у микрофона», о «руках, что ласкают эфир». Варя стояла у примуса и думала о том, как громко, наверное, падает на пол тело. И о том, что соседи сверху — пожилая пара, почти глухая. А снизу — квартира пустует, хозяева в командировке. Она всё проверила. — ...и в каждом слове — материнская ласка! — закончил Аркадий, задыхаясь. Варя обернулась, неся к столу чайник. —Очень... трогательно, Аркадий Петрович. Вы такой тонкий человек. Она села напротив,разлила чай. Руки её двигались плавно, точно. Она не спешила. —Вы знаете, — сказала она, помешивая ложечкой сахар в своей чашке, — я сегодня вспоминала своё детство. В Ростове. У нас был сад. И там были яблони. Она говорила. Спокойно, монотонно, рассказывая выдуманную историю о яблонях, о запахе нагретой солнцем листвы, о первом яблоке. Это был гипноз. Её голос, её ровная, убаюкивающая интонация действовала на него сильнее любого снотворного. Он слушал, раскрыв рот, забыв о чае. Его возбуждённый блеск в глазах постепенно сменился тупой, блаженной сосредоточенностью. — А потом пришла зима, — продолжала Варя, глядя куда-то мимо него, в стену. — И всё замолкло. Стало тихо. Так тихо, что слышно, как лопаются от мороза ветки. Вы слышали когда-нибудь такой звук? Он покачал головой, заворожённый. —Это звук... одиночества, — сказала она тихо. — И с этим ничего нельзя поделать. Только принять. Или... найти рецепт. Она встала. —У меня есть кое-что интересное. Старинная семейная книга. Рецепты. Хотите посмотреть? Она тут, в коридоре, на полке. — Конечно! — он вскочил, оживившись. Она повела его в короткий, тёмный коридор, ведущий в ванную и крошечную кладовку. Указала на верхнюю полку. —Вон там, в синей обложке. Не вижу без стула. Могли бы вы? Он с готовностью потянулся вверх, вставая на цыпочки. Его спина, длинная и узкая в потёртом пиджаке, оказалась в двух шагах от неё. Беззащитная. Варя отошла на шаг назад, в дверь ванной. Рука её потянулась к утюгу. Он стоял на тумбочке, уже разогретый, готовый. Не тот, которым гладят. Старый, чугунный, «дровяной», тяжеленный. Она купила его на том же рынке, что и ножи. Как «предмет интерьера». — Не могу достать! — послышался его голос. — Сейчас, — сказала она тихо. Она взяла утюг за ручку. Он был невыносимо тяжёл. Она подняла его двумя руками. Подошла сзади. Аркадий всё ещё тянулся к полке, бормоча что-то себе под нос. Удар должен был быть точным. Не в затылок — можно убить сразу, и это... неэффективно. И не по спине — можно сломать позвоночник, и тогда будет обездвижен, но живой, и будет кричать. Нужно было оглушить. Выключить сознание, но оставить основные функции работающими. Она прицелилась. Висок. Тонкая кость, за ней — мозг. Она замахнулась и ударила. Звук был странным. Не звонким, как в кино, а глухим, влажным, словно ударили по спелой дыне. Аркадий не закричал. Он издал короткий, удивлённый выдох: «Уф!» — и его тело обмякло. Он осел на пол, как мешок с крупой. Голова его стукнулась о пол, но уже беззвучно. Он лежал на боку, глаза были открыты, зрачки расширены и не фокусировались. Из правого уха медленно, словно нехотя, выползла тонкая струйка крови. Она была тёмной, почти чёрной в полумраке коридора. Варя замерла, прислушиваясь. Тишина. Только тикают её часы в комнате и шумит в ушах от адреналина. Она поставила утюг обратно на тумбочку. Подошла, наклонилась. Положила пальцы на его шею, под челюсть. Пульс бился. Часто, беспорядочно, но бился. Жив. «Хорошо», — подумала она. Не потому, что пожалела. А потому, что мясо должно быть свежим. И чтобы кровь не застаивалась, её нужно спустить. Теперь начиналась самая сложная часть — логистика. Он был высоким и худым, но мёртвый (или почти мёртвый) вес всегда тяжелее живого. Она схватила его под мышки. Тащить по полу в коридоре было легче, чем нести. Зелёная клеёнка скользила под ним. Она втащила его в ванную, перевалила через борт. Его голова глухо стукнулась о эмалированную стенку. Он лежал в пустой ванне, неестественно скрюченный, ноги свисали через край. Варя закрыла дверь ванной. Вернулась в комнату. Осмотрела пол в коридоре. Там, где упала его голова, было маленькое розовое пятнышко. Капля. Она намочила тряпку в уксусном растворе, протерла. Пятно исчезло. Она задвинула утюг на место. Убрала со стола вторую чашку, блюдце, отнесла на кухню и вымыла. Прибрала всё так, будто гостя не было. Потом вернулась в ванную и закрыла за собой дверь. Теперь она могла сосредоточиться. Она включила свет — яркую, без плафона, лампочку под потолком. Надела поверх платья старый, промасленный халат. На руки — длинные резиновые перчатки, какие носили хирурги (их она «одолжила» из кладовой студии под предлогом уборки). Волосы убрала под плотную косынку. Первым делом — кровь. Она взяла тонкий, острый филейный нож. Перевернула тело в ванне на живот. Нашла на его длинной шее пульсирующую сонную артерию. Провела пальцем, наметив линию. Потом, уверенным, глубоким движением, разрезала. Крови было много. Она хлынула тёмно-алой, почти бордовой струёй, с шипением ударилась о дно эмалированной ванны и потекла к сливу. Варя отступила, давая ей стечь. Запах был медный, плотный, он заполнял маленькую комнату, пробиваясь даже сквозь запах лаванды на её косынке. Она смотрела, как уходит жизнь. Это не было торжеством. Это была необходимость. Как спустить воду после стирки. Когда поток ослаб, она повернула воду. Холодная, под большим напором, смыла основную массу. Потом она взяла кусок хозяйственного мыла и жёсткую щётку, отскоблила розовые разводы с эмали. Вода уходила в слив, густая, розоватая. Она лила её до тех пор, пока струя не стала прозрачной. Теперь нужно было раздевать. Это оказалось сложнее, чем она думала. Мокрая одежда, безвольное тело. Она срезала ножницами пиджак, рубашку, брюки, нижнее бельё. Всё это сложила в отдельный вощёный пакет — позже сожжёт в печке во дворе, по частям. Тело лежало перед ней белое, худощавое, с выступающими рёбрами и впалым животом. Мужское. Чужое. Она отложила сентиментальность. Это был просто материал. Плоть. Источник белка и, возможно, ответа на тот вопрос, который мучил её два года. Она начала с конечностей. Взяла тяжёлый нож для разруба. Приноровилась. Кости оказались хрупкими. Особенно рёбра. Хруст был сухим, резким. Она отделила руки по суставам, ноги — по бедренным. Потом принялась за туловище. Нужно было отделить мякоть от костей. Она работала филейным ножом, следуя анатомии, как когда-то следила за матерью, разделывавшей кролика. Мышцы отходили от костей плотными, тёмно-красными пластами. Жир — его было мало, жёлтые, сухие прослойки. Внутренности... их она не трогала. Аккуратно вынула пакетом (это были те же вощёные пакеты) и отложила в отдельную миску. Потом смыла в унитаз, спустив воду несколько раз. Печень, почки, сердце — оставила. Они могли пригодиться. Кости — отдельная задача. Она их не выбрасывала целиком. Достала ножовку по металлу (новую, купленную в разных магазинах). Пилить кости было тяжело. Они скрежетали, визжали, пылили белой костной мукой. Она пилила, зажав отрезки в тисках, которые привинтила к табуретке. На это ушло больше двух часов. Мелкие обломки сложила в разные пакеты. Их она будет раз в неделю выбрасывать в разные водоёмы: один пакет — в пруд у Нескучного сада, другой — в Яузу, третий — в канализационный люк на окраине. Мясо. Его было не так много, как она ожидала. Может, килограммов десять чистого филе, ещё немного с бёдер и плеч. Она нарезала его аккуратными, ровными кубиками, примерно по три сантиметра. Сложила в большую эмалированную миску. Посмотрела на него. Бледно-красное, с лёгким синеватым отливом, с тонкими прожилками. Запах был... нейтральным. Слегка сладковатым, как сырая телятина, но с какой-то едва уловимой, горьковатой нотой. «Страх, — догадалась она. — И адреналин. Их нужно вымочить». Она приготовила маринад. В большом тазу смешала холодную воду, уксус (не эссенцию, а обычный столовый, чтобы не разрушить волокна), горсть соли, несколько ложек сухой горчицы, чёрный перец горошком, два лавровых листа. Опустила в этот рассол мясо. Оно должно было полежать так часов двенадцать. Чтобы ушла кровь, чтобы волокна размягчились, чтобы ушла та самая горькая нота. Пока мясо мариновалось, она занялась уборкой. Это была самая важная часть. Она вымыла ванну, стены, пол хлорной известью, потом уксусом, потом чистой водой. Проветрила комнату, несмотря на мороз. Клеёнку свернула, промыла, высушила и убрала в кладовку. Инструменты вымыла, прокипятила, наточила заново и упаковала в старую, ничем не примечательную тряпицу. Одежду из пакетов по частям, по одному предмету, сожгла в печке во дворе, наблюдая, как ткань сворачивается в чёрные хлопья и улетает в трубу. Кости в пакетах спрятала под кровать — до своего часа. К утру от Аркадия Немирова не осталось ничего, кроме миски с замаринованным мясом в холодильнике, пакетов с костями под кроватью и маленькой записной книжки, которую она нашла в его портфеле. В ней были стихи, посвящённые ей. Она просмотрела их без интереса и сожгла в той же печке. Пепел развеяла. На работу она пришла как ни в чём не бывало. Чуть более уставшая, но кто не устаёт в предновогодней суете? —А где наш писатель? — спросила Нина за завтраком. — Он же обещал принести новый сценарий к утренней планерке! Варя развела руками, её лицо выражало лёгкое недоумение. —Не знаю. Может, задержался. Или заболел. К обеду Белов уже хмурился. —Немиров не появлялся? Странно. Он не из тех, кто пропускает. К вечеру позвонили из общежития, где жил Аркадий. Его не было с прошлого вечера. Вещей не трогал. Кровать не спана. Начались обычные в таких случаях движения: опрос сослуживцев, запрос в милицию. Варю спросили, виделась ли она с ним вчера. —Да, — ответила она честно. — Он заходил ко мне вечером, принёс тексты. Посидел, выпил чаю, ушёл около восьми. Казался в хорошем настроении. Её показания совпали с показаниями дворника, который видел, как молодой человек в пальто уходил от её дома вечером. Больше его никто не видел. Через неделю Белов махнул рукой: —Пропал, как в воду канул. Наверное, на какую-нибудь творческую командировку рванул, не предупредив. Безответственный тип. Ну и чёрт с ним. Варя, ты и без него справишься. Дело замяли. Писатель-неудачник, мечтатель — мог уехать куда угодно, спиться, сгинуть. Время было тревожное, люди исчезали по разным, часто не связанным с преступлениям, причинам. Ещё через месяц о Немирове перестали вспоминать. А у Вари на кухне как раз завершалось главное действо. Мясо, вымоченное и промытое, лежало на разделочной доске. Она обсушила его полотенцем, обваляла в муке, смешанной с солью и перцем. На сковороде растопила сливочное масло (редкий дефицит, который она копила для особого случая). Обжарила кубики до лёгкой румяной корочки. Отдельно на другой сковороде пассеровала тонко нашинкованный репчатый лук. Когда лук стал прозрачным, добавила к нему обжаренное мясо, влила немного бульона (куриного, сваренного накануне для правдоподобия), положила ложку томатной пасты и щедрую горсть сметаны. Накрыла крышкой и поставила на самый медленный огонь тушиться. Аромат, поднимавшийся из сковороды, был божественным. Густой, сливочный, с кислинкой сметаны и глубокой, мясной нотой, которой она так не хватало в той пресной свинине из буфета. Пока тушилось, она накрыла на стол. Постела чистую скатерть. Поставила две тарелки, две вилки, два ножа. Налила в графин воды. Зажгла свечу (не для романтики, а потому что электричество часто выключали). Села и ждала. Через час блюдо было готово. Она переложила его в фаянсовую супницу, поставила на стол. Села на своё место. Напротив стоял пустой стул. Она положила себе порцию. Мясо было нежным, таяло во рту. Соус — бархатистым, насыщенным, с лёгкой остротой горчицы из маринада и сладостью лука. Она ела медленно, смакуя каждый кусок. Закрывала глаза. И вот он — ответ. Тот самый вкус. Не пресный. Не безликий. Насыщенный. Глубокий, почти минеральный, с лёгкой, едва уловимой горчинкой на задней стенке нёба, которая тут же перебивалась жирной сладостью сметаны. Это был вкус... жизни. Концентрированной, плотной, прошедшей через страх и боль. Это был вкус, который утолял не просто голод желудка, а ту самую пустоту за грудной костью. Тихую, леденящую пустоту одиночества. Она доела свою порцию. Потом наложила ещё. И доела тарелку за пустым стулом. Не из жадности. Из уважения. Чтобы ничего не пропало. Потом убрала со стола, вымыла посуду. Сварила кофе из цикория. Села у окна. На улице шёл снег, большой, пушистый, застилая грязь и следы. Внутри было тихо. Тихо и... сыто. Впервые за много лет. Она подумала о Немирове. Не с благодарностью. И не с сожалением. С холодной, профессиональной оценкой. «Процесс— слишком грязный. Слишком долгий. Слишком много отходов. И шумно. Надо думать об оптимизации». Она встала, подошла к кухонному шкафчику, достала маленький блокнот в клеёнчатой обложке. Открыла его. На первой странице аккуратным, округлым почерком она вывела: «Рецепт от одиночества. 15.12.34. Ингредиент: один молодой, худой экземпляр. Взят в состоянии нервного возбуждения. Приготовление: требует долгой подготовки и тщательной уборки. Вкус: насыщенный, глубокий, с благородной горчинкой. Послевкусие — долгое, спокойное. Вывод: рецепт рабочий. Но требует доработки техники и логистики. Примечание: одиночество временно отступило». Она закрыла блокнот. Спрятала его в самое дно шкафа, под стопку старых газет. Снег за окном кружил, занавешивая мир белым, чистым полотном. Варя Птицына выпила последний глоток кофе. Её лицо в отражении тёмного окна было спокойным. Почти умиротворённым. Первый шаг был сделан. Первый рецепт опробован. Аппетит,наконец, был удовлетворён. И теперь она знала,что может это повторить.