На обед будут птицы

Дата: Октябрь 1939 – февраль 1940 года. Голод пришёл незаметно. Не как катастрофа, а как медленное, неумолимое оскудение. Сначала исчезли с полок магазинов колбаса и масло. Потом — мука и крупа. Потом — сахар. Очереди стали длиннее, лица в них — серыми, глаза — пустыми и цепкими. Воздух в Москве пропитался запахом пустых щей, дешёвого табака и того самого, знакомого Варе с детства, запаха — сладковатого, тошнотворного запаха голодающего тела, начинающего поедать само себя. Варя заметила это по письмам. Детские послания, которые раньше пахли карандашами и конфетами, теперь пахли ничем. Бумага стала хуже, почерк — нервнее. «Дорогая тётя Варя, мама говорит, что у нас нет хлеба до получки. А что едят на небе ангелы? У них тоже есть карточки?» «У нас умерла кошка Мурка. Папа сказал, что она ушла, но я видел, как он её заворачивал в тряпку. Она была очень худая». Голод был везде. И внутри неё. Её личные запасы, стратегические резервы из Карпухина и Игнатьева, подходили к концу. Последняя банка холодца была съедена в сентябре. И теперь её собственный, глубинный голод, тот самый, что дремал, убаюканный регулярными «обедами», проснулся. Но проснулся не просто так. Он проснулся в новом мире. В мире, где пропажа человека уже не была частным делом. Голод обострял не только аппетиты, но и внимание. На исчезновение смотрели иначе. В сытые времена пропажу одинокого маргинала могли списать на что угодно. В голодные — начинали искать. Потому что голодный человек — это ресурс. Он может украсть. Он может продать что-то. Он может пропасть, и это уже не рядовое событие, а возможное преступление на почве грабежа или, что ещё страшнее, каннибализма. Варя чувствовала это изменение всеми фибрами. Её система — выбор одиноких, незаметных жертв — давала сбой. Одиночки теперь были на виду. Их отсутствие бросалось в глаза в полупустых очередях, в обезлюдевших дворах. Ими интересовались участковые, дворники, соседи — не из-за подозрений в убийстве, а из страха, что голодный сосед может ворвать ночью в квартиру в поисках еды. Она ходила на работу, улыбалась в камеру, рассказывала сказки о сытой жизни в царстве с молочными реками, а внутри её скребла хищная, рациональная ярость. Её уникальная потребность, её особенность, её тайное искусство — всё это обесценивалось банальным, массовым голодом. Теперь любой, у кого опухли от голодных отёков ноги, мог быть заподозрен в том же, в чём была виновна она. Её избранность стиралась. Она становилась частью общего ужаса. И это было невыносимо. Именно тогда в её голове родилось новое оправдание. Не для других — для себя самой. Чёткая, холодная мысль: «Если я не могу охотиться на незаметных, я буду охотиться на ненавистных. На тех, кого и так все презирают. Я буду чистить общество. Это будет моей общественной работой. Моим вкладом.» Так родилась новая система отбора. Жертва должна была быть не только одинокой, но и социально опасной, отвратительной, такой, чьё исчезновение вызовет не тревогу, а облегчение, а то и злорадство. Первым в этом новом списке стал спекулянт. Но не мелкий, вроде Карпухина, а покрупнее. Его звали Лев (или «Рыжик», как она позже назовёт его в дневнике). Он торговал не нейлоновыми чулками, а лекарствами. В условиях нехватки всего, включая медикаменты, это было особенно мерзко. Варя вышла на него через ту же сеть рыночных слухов. Он был грубым, с лицом, обезображенным оспой, и рыжей, жидкой шевелюрой. Он продавал просроченные антибиотики, разбавленный спирт под видом лекарственных настоек, краденый морфий. О нём шла дурная слава: говорили, что из-за его суррогатов умер ребёнок в соседнем доме. Но у него были связи, и его не трогали. Она подошла к нему на том же Сухаревском рынке, теперь полупустом и угрюмом. —Мне нужен пенициллин, — сказала она тихо. — Для ребёнка. Врач сказал, что иначе не выживет. Рыжик посмотрел на неё оценивающе. Увидел хорошее, но уже поношенное пальто, усталое, но не голодное лицо. —Это тебе не соль купить, барышня. Это тебе в аптеке по блату надо. А у меня... дорого. —У меня есть, — сказала она. — Золотые часы. Мамины. До революции. Его глаза загорелись жадным огоньком. Часы! В голодное время — твёрдая валюта, которую можно продать или обменять на что угодно. —Покажи. Она показала. Настоящие, швейцарские, на тонком ремешке. Часы были её трофеем от одной из ранних, ещё несовершенных «охот», о которой она даже не вела записей. Их было опасно продавать, но идеально — использовать как приманку. —Ладно, — крякнул Рыжик. — Часы — за три ампулы. Честно. У меня на складе. Пойдём, покажу. Его «склад» оказался полуразрушенным сараем на задворках бараков. Внутри пахло плесенью, мышами и химикатами. Он зажёг коптилку, полез в ящик. В этот момент Варя ударила его сзади тем же монтажным ключом, что использовала для Игнатьева. Удар был точным, молниеносным. Он рухнул, не успев издать звука. Работать пришлось в темноте и холоде. Она принесла с собой всё необходимое в большом хозяйственном чемодане: клеёнку, инструменты, пакеты. Разделка была быстрой, почти механической. Мясо оказалось неожиданно нежным, почти сладковатым, несмотря на отталкивающую внешность хозяина. Она работала, и в голове её звучал новый, оправдывающий мотив: «Вот один. Один, который травил детей. Его больше не будет. Я сделала хорошо.» Она закопала останки под полом того же сарая, предварительно обработав известью. Часы забрала обратно. Они ещё могли пригодиться. Второй жертвой стал вор. Не карманник, а квартирный вор, который специализировался на кражах у таких же, как он, бедняков. Его звали Степан. Худой, юркий, с бегающими глазами. Он обчистил квартиру старой учительницы, жившей в её доме, унёс её последние серебряные ложки и продуктовые карточки. Старуха после этого слегла и через неделю умерла. Все в доме знали, кто виноват, но боялись — у вора была банда. Варя выследила его. Узнала, что он скрывается на чердаке того же дома. Однажды ночью, когда он спускался по пожарной лестнице, она встретила его в тёмном дворе. В руках у неё была бутылка — якобы с самогоном, купленным по страшной цене. —Степан, — сказала она, сделав голос дрожащим, испуганным. — Возьми. Мне страшно нести домой. На, выпей, согрейся. Только... только проводи до подъезда, а? Он, одурманенный перспективой бесплатной выпивки и видом беззащитной женщины, согласился. Проводил её до подвала, где она якобы хранила картошку. В подвале было темно, пахло сыростью и крысами. Он отхлебнул из бутылки (в ней был чистый спирт, смешанный с сильным снотворным) и через пять минут был уже без сознания. Там, в подвале, она и совершила своё правосудие. На этот раз она взяла только лучшие части — печень, сердце, мышечное мясо с бёдер. Остальное, завернув в мешковину, вывезла за город и сбросила в заброшенную шахту. «Вот второй. Грабитель стариков. Мир стал чище.» Но главным открытием этого периода стал не моральный аспект, а кулинарный. Работая с мясом Рыжика и Степана, она заметила разницу. Карпухин был жёстким, с прогорклым вкусом. Игнатьев — плотным, с благородной горчинкой. Рыжик оказался нежным, почти сладким. Степан — волокнистым, но с глубоким, дичным послевкусием. Это натолкнуло её на мысль, которую она тут же воплотила в жизнь. Она завела новый дневник. Не тот, где описывала процессы и правила, а другой. Кулинарный. Но написанный шифром. Она использовала язык грибов — знакомый, безобидный для любого, кто случайно откроет тетрадку. Каждой жертве присваивалось имя гриба, по характерным признакам. Запись от 15.11.39: «Рыжик. Взят в сезон первых заморозков. Шляпка (верхняя часть) — нежная, маслянистая, с лёгкой сладостью. Ножка (конечности) — более волокнистая, требует долгого тушения. Общий вывод: гриб благородный, но рос в плохой компании (запах химии). После вымачивания в молоке (маринаде) — идеален для жульена.» Именно с Рыжиком она провела свой первый сознательный кулинарный эксперимент. Она решила приготовить печень по-строгановски. Блюдо сложное, требующее внимания к текстуре. Печень нужно было вымочить в молоке, чтобы ушла горечь, затем быстро обжарить, чтобы осталась сочной внутри, и потушить в густом сметанном соусе с луком и грибами (настоящими, лесными, для отвлечения внимания). Она делала всё медленно, с любовью истинного гурмана. Нарезала печень тонкими ломтиками, обваляла в муке. На сковороде растопила драгоценный кусочек сливочного масла (оставшийся с довоенных времён). Аромат, пошедший при обжарке, был божественным — глубоким, мясным, с лёгкой железной нотой, которая тут же перекрывалась сладостью лука и кислинкой сметаны. Когда блюдо было готово, она накрыла на стол. Постелила чистую скатерть. Поставила одну тарелку, но положила на неё две порции. Села. Попробовала. Вкус был восхитительным. Печень таяла во рту, соус был бархатистым и пикантным. Но главное — это было исследование. Она ела и анализировала: «Да, сладковатый привкус сохранился. Но нет той горечи, что бывает у свиной печёнки. Интересно... а если бы он был моложе? Или, наоборот, старше? Влияет ли образ жизни?» Она доела, убрала со стола, вымыла посуду. Села за свой новый дневник и сделала ещё одну запись. Запись от 20.11.39: «Эксперимент с печенью Рыжика удался. Текстура подтверждает: чем меньше стресса и вредных привычек (в идеале — никаких), тем нежнее продукт. Но и характер теряется. Боровичок (Карпухин) был жилистым, с горчинкой — но запоминающимся. Рыжик — приятный, но без изюминки. Вывод: для разных блюд — разные грибы. Для наваристого бульона — крепкие, взрослые экземпляры (как Инспектор). Для нежных блюд — молодые, здоровые. Но где их взять в нынешних условиях?» Последняя фраза выдавала главную проблему. Новое оправдание («чистка общества») работало. Но оно сужало выбор. Маргиналов, воров, спекулянтов — было много, но они были, как правило, «низкого качества»: измождённые, больные, часто алкоголики. Их мясо требовало сложной обработки, а вкус оставлял желать лучшего. Ей же хотелось... разнообразия. Изысканности. Настоящего гастрономического опыта. И вот однажды, в начале февраля 1940-го, она получила знак. Не из внешнего мира. Изнутри. Проснувшись утром, она почувствовала не просто голод, а тоску. Тоску по чему-то светлому, чистому, неиспорченному. По тому самому, что она видела в детских письмах. По той самой чистой субстанции, которую она так ценила. И мысль, которая мелькнула у неё тогда, была настолько чудовищной, что она сама отшатнулась от неё, как от огня. Но мысль не ушла. Она застряла где-то в глубине, как заноза, и тихо, неумолимо, начала отравлять её новообретённое спокойствие. А что, если... Нет.Нельзя. Но они же такие...чистые. Аппетит обострялся.Система «очищения» работала, но не насыщала. Она хотела не просто есть. Она хотела вкушать. Познавать. И её новый, шифрованный дневник жаждал новых, необычных записей. Она закрыла тетрадь, спрятала её в тайник за выпавшей кирпичной кладкой в стене. Вышла на улицу. Морозный воздух обжёг лёгкие. Очередь за хлебом растянулась на полквартала. Люди стояли, укутанные в тряпьё, безразличные ко всему. Среди них мелькали детские лица — бледные, с большими глазами. Они смотрели на мир с тихим, недетским пониманием. Варя прошла мимо, опустив голову. Внутри бушевала война. Между новым, чудовищным любопытством и остатками той самой системы, что она сама и выстроила. Между голодом художника и страхом ремесленника. Голод 1939-го года не закончился. Он только начал менять свою форму. И Варя чувствовала, что её собственный голод меняется вместе с ним. Из потребности — в страсть. Из ремесла — в искусство. А искусство, как известно, требует жертв. И не всегда тех, что общество готово счесть ненужными.