Merry Little Christmas In Ssanmundon

Кан Дэхо любил Рождество.  Само собой, потому что вырос в католической семье – не слишком религиозной, но достаточно набожной для походов тихим заснеженным вечером на службу в чисто убранную маленькую церквушку недалеко от их дома в спящем Инчхоне; в его памяти крепко отпечатались даже не слова молитвы и не запах горящего ладана, окутывающий тесное старинное помещение, а лёгкое, как невидимая нить, чувство единения с семьей – мамино пухлое розовощекое лицо, наполненное молчаливой – редкой для неё – радостью, светящиеся, как свечки, глаза еще совсем юных сестер, проблеск чего-то хорошего и живого на обычно каменном лице отца. В ту же стопку ощущений укладывались обрывки памяти о рождественнских ужинах в доме Кан – дымящаяся индейка по старинному американскому рецепту поверх накрахмаленной белой скатерти, разложенная орнаментом в виде праздничной елки по ажурному бабушкиному блюду душистая Якква и сама ёлка – скромная, зазывающая в свой колючий плен ароматом хвои, самая что ни на есть натуральная.  Вспоминать об этом оказывалось прекрасно даже приближаясь к четвёртому десятку лет своей жизни, но ещё лучше в понимании Дэхо оказалось стремится не утерять чудный рождественский запал даже в зрелом возрасте, даже когда семья находилась не рядом, оставаясь в родном Инчхоне – точнее, кровная семья; в Сеуле Дэхо обзавёлся самой настоящей родней по духу, многочисленной и разнообразной.  По этой причине маленькие рождественские сюрпризы, генерируемые с его широкого плеча весь декабрь, также были самыми разными: помощь хёну Джонбе с украшением паба к Новому году под смешливые стариковские разговоры и ретро-волну с праздничным сеульским шансоном по радио; поход с любимой названной сестрой Чжунхи и не менее любимой названной племянницей Вонъян в Мёндонский собор на вечернюю службу время тихого снегопада в поисках покоя для души на конец насыщенного года; кулинарное соревнование с госпожой Чон под рождественский концерт на федеральном Ариранг ТВ по телевизору, пока её сын Ёнсик кряхтит, устанавливая ёлку.  — Я себя самым настоящим сеульским духом Рождества ощущаю, тонсен! — радостно делился Дэхо в зажатую плечом трубку, параллельно оборачивая последний подарок хрустящей бумагой, пока на том конце, в самом суетливом, мигающем предрождественскими огнями вечернем Хонгдэ красноречиво молчали и почти-физически-ощутимо закатывали глаза, — а духи Рождества не дают себе продыху до самого до двадцать пятого! Так что берегись, дорогой, да затягивай эльфийский поясок потуже!  — Ой-ёй-ёй, как страшно, хён, я же сейчас своими антирождественнскими злодейскими планами подавлюсь, и твоя исправительная миссия провалится по причине смерти злодея, — нарочито-скучающе тянули на том конце трубки и сбрасывали звонок, а Дэхо фыркал и озадаченно чесал усыпанными блестками пальцами затылок.  Как бы инчхонский духа Рождества ни был хорош, один сеульский Гринч так и вставал ему поперёк горла.  Хан Намгю терпеть не мог Рождество.  Во-первых, конечно, по религиозным причинам – он терпеть не мог католиков, потому что все католики в основном были белыми, европейцами и американцами, а значит, колонизаторами, а значит, все корейцы, празднующие Рождество двадцать пятого декабря, автоматически подражали грязным суперматистами и выходили из круга доверия Намгю.  Буддистов он тоже терпеть не мог, как, в принципе, и представителей всех остальных конфессий – но непосредственно в ситуации с Рождеством причиной уходили дальше просто неприязни на религиозной почве. Намгю терпеть не мог Рождество, потому что оно было семейным праздником – символизировало то, чего у Намгю по жестокой иронии сучки-судьбы никогда не было, если не принимать за семью буквальную господина Доксу с его неумением даже притворяться вменяемым отцом (все те недолгие девять лет, пока он не бросил их с мамой и по-гангстерски не свалил восвояси) да госпожу Минё, которая даже когда старалась, портила всё одним своим невозможно-безумным подходом.  Намгю, несомненно, в глубине того, что внутри него заменяло душу, испытывал какую-никакую благодарность, когда мама во времена его старшей школы на символический (их семья была отпетыми атеистами, не считая тётушку Соннё, сумасшедшую идолопоклонницу) рождественский ужин в дешёвом призаправочном кафетерии с гордостью вручала ему выкраденный где-то сертификат на бесплатные курсы английского языка для золотой молодёжи – конечно, в этом что-то было, но отнюдь не праздничное.  Сказал бы кто Намгю, что лет эдак через пятнадцать эту ситуацию можно будет пустить в совсем иное русло и выбить, так сказать, из дерева огонь, он бы этому кому-то гаденько плюнул в лицо, растер ладонью по периметру и удалился в свою мрачную пентагонскую каморку, добивать клубные дедлайны перед концом года. Но в настоящем ему бы пришлось дать по лицу самому себе – и заодно, может быть, своему ушлому бойфренду Кан Дэхо, которые прямо сейчас вёз его на ржавом пикапе прямиком в Ссанмундон, на недавно купленную, но уже обжитую самым небрежным и бумерским способом из возможных однушку, вмещающую в себя, помимо недовольной старухи госпожи Сон и драного рыжего кота по кличке Чоннун, притащенного хозяевами с улицы, двух самых сумасшедших в Южной Корее людей среднего возраста. — Мама Минё с хёном Гихуном ждут, — частил Дэхо, с воодушевлением ведя пикап по присыпанной песком белой дороге через район Каннам, мелькая между нагруженных свежеспиленными елками и разноцветными подарочными пакетами машин. Его взгляд то и дело скользил по кислому лицу Намгю, который демонстративно натягивал горло чёрного свитера себе на лицо и поминутно закатывал глаза; подмечая этот манёвр, Дэхо хитро улыбался и нежно щипал бойфренда за утопающее в безразмерных черных трениках бедро, заставляя того ойкать и смешно шикать на него, — только не говори мне, что ненавидишь их обоих, тонсен, да ещё и сам не знаешь, кого именно больше. Старейшины обидятся, Намгю-я, зайчик.  — Я вас всех троих ненавижу одинаково, к твоему сведению, о юнейший из старейшин, безвременно посвященный в орден бэйби-бумеров Дэхо-ши, — фыркал Намгю, но без всякой злобы голосе – больше игриво, а ещё с ноткой преждевременной усталости от торжества, которое еще не началось, — если что-то пойдёт не так, я тебя предупредил – сразу в окно прыгаю и валю из их лачуги к чёртовой матери.  — Принято! Я, если что, наготове буду, снизу тебя поймаю и обратно занесу, всё как полагается, — отстреливал Дэхо в ответ, давясь смехом и крутя обтянутую связанным крючком чехлом баранку, пока бывший пикап хёна Джонбе вёз их на самое необычное, но и самое интригующее, а еще, к слову, самое первое совместное Рождество молодоженов по фамилии Сон.  Сон Гихуна из Ссанмундона Рождество всегда заставало врасплох.  Чувства всегда были противоречивыми: с одной стороны – воспитание в консервативной буддистской семье и нежелание так уж потакать католическим приколам, с другой стороны – искренний, неподдельно-детский (как и все прочие чувства его не знающей возраста души) восторг при виде горящих на площадях ёлок, плотного запаха корицы в украшенных омелой кофейнях, пузатых Санта-Клаусов в торговых центрах, сажающих детей себе на колени – дух праздника, дух детства, дух близости всех и вся со всеми и всем. Чувства, омывавшие Гихуна дополнительной волной чистой житейской радости.  Пока он был женат на Ынджи, они втчетвером – он с женой, крошка Каён да старуха-мама – на Рождество ограничивались просмотром праздничных концертов по телевизору да размороженной индейкой из Э-марта на ужин. У них даже ёлки дома не стояло – мама сразу начинала кашлять от запаха хвои, Ынджи не горела желанием убирать осыпающейся иголки по десять раз в день, а на искусственную ель денег не хватало – Гихун столько не зарабатывал; Каён каждый раз тоскливо заглядывала в чужие окна, наблюдая за горящими гирляндами на зелёных ветвях, а Гихун только неуклюже трепал её по голове и, как мог, утешал карамельными пряниками в целлофановых кульках.  Сейчас, выйдя, наконец, на тропу, им всегда избегаемую из-за собственной трусости – тропу жизни, которой он действительно хотел жить – потихоньку начиная думать о том, чтобы снова попробовать себя в ресторанном бизнесе под руководством так спонтанно встреченной женщины его мечты, несравненной, как живой ураган, госпожи Минё – Гихун горел желанием исправить ошибки прошлого, пусть даже напрямую он уже этого сделать не мог: Каён и Ынджи теперь жили с человеком, который мог позволить любую искусственную зелёную красавицу и искренне заслуживал звание хорошего отчима.  Что ж, как минимум за это звание Гихун ещё мог побороться – и делал это, с присущей себе неуклюже искренностью, запальчиво, но от души.  — Знаю, Намгю-я, ты меня терпеть не можешь, — Гихун хмыкал – вдали от Сеула на хрустящей от снега запорошенной лесополосе, пока они с Намгю в четыре руки, периодически шипя матом, тащили средних размеров куцую елочку до спорткара Намгю, — уж не знаю, что у тебя за протест в мою сторону развернулся, сынок, какая-то традиция поганая пасынков и отчимов, о которой я не в курсах, или типа того, но ты только знай, что я твоим папашей становиться не собираюсь.. — У тебя бы в любом случае не вышло, хён Гихун, — Намгю, даже почти придавленный шершавым стволом к земле, всё равно умудрялся язвить, высовывая тонкий, как у змейки, язык на мороз, корча едкую рожицу под черной шапочкой-бини, – ты меня не рожал, увы и ах. А не рожал – не папаша.  Гихун издавал звук, напоминавший что-то среднее между смешком и рыком, и смачно сплёвывал на снег – пару месяцев назад он бы в ответ на подобную колкость закатил парню громкую профилактическую истерику. А сейчас привык – наверное, потому что мало помалу разглядел за колючей броней пасынка вполне себе неплохого парня.   Ну и с легкой руки дорогого тонсена Дэхо-ши, конечно же.  — .. я твоим папашей становиться не собираюсь, — не обращая на выпад внимания, продолжал Гихун, с трудом водружая таки дерево на крышу тюнингованного Порша Намгю и делая первый за долгое время свободный выдох напополам с паром, — но и сторонним мужиком оставаться не буду. Хочу быть рядом. Хочу разделять моменты всякие, в конце-то концов, пацан! Люблю твою маму, больше жизни люблю, и тебя готов полюбить, как родного. В тебе от неё так много, что это, Намгю-я, считай, вопрос времени.   Намгю ничего не отвечал на этот его выброс эмоций – только бурчал себе что-то под нос про то, что от тяжелого ствола крыша его Порша помнется; крыша, к слову, не мялась – спорткар был давним подарком Таноса, который себе абы чего не покупал.  Намгю ничего не отвечал – зато потом они с отчимом ехали по улицам потемневшей просёлочной местности, слушали по радио старые, приуроченные к зимним праздникам песни Биг Шот и других знаковых бойзбэндов нулевых, Гихун шутил – нелепо, в лоб, громко, по-бумеровски, Намгю отвечал – колко, дерзко, по-зумерски, не упускаю ни одного шанса поддеть старикана, в старом термосе в бардачке остывал чай, заваренный Дэхо им двоим в это отцовко-сыновье приключение, а Гихун понимал, что единственного сына Минё он, может быть, чуть медленнее, но в конце концов завоюет так же, как и саму Минё.  Хан Минё к Рождеству относилась так, как и ко всему остальному в своей жизни – искала выгоду.   На её душе было много грехов, ложившихся по времени непосредственно на период сказочного праздника: в католических центрах помощи бездомным под Рождество она многие годы мастерски притворялась бедняжкой в лохмотьях и выпрашивала им с Намгю хороший паёк горячего супа с булочками на ужин; таскала из сумок домохозяек-зевак скидочные купоны и покупала на них новенькие сковородки; копалась в полузамёрзшим фонтане на центральной сеульской площади, выуживая оттуда монетки, которые по вековой традиции бросали туристы на счастье в грядущем году. Старшая сестрица Соннё в ответ на очередной рассказ Минё о своих предрождественских похождениях качала головой и в качестве комплимента злорадно улыбалась:  — Ни стыда, ни совести, ничего святого, Минё-ши!  Могла ли Минё вообразить, что будет все эти свои «несвятые» жизненные установки тщательно пересматривать, туша на запотевшей теплой кухне декабрьским полуднем ребрышки Гальбиджим в компании крепкого длинноволосого красавца в отделанном бантиками розовом фартуке? Может быть, в своих самых смелых мечтах лет эдак тридцать назад – только в этой реальности счастливчиком оказался Намгю: впрочем, обычно скупой на дележку (по её, Минё, собственным же заветам) сын вполне себе охотно делился с ней кусочком своего счастья.  Минё была рада, искренне – она привыкла подлизываться людям и вешать им на уши ту сладкую лапшу, которую они хотят от нее слышать, но всё доброе и светлое, что она говорила малышу Дэхо, было чистой правдой.  — Еще пять минуток потушатся рёбрышки, мама Минё, и можем выключать! — Дэхо осторожно переворачивал мясо лопаткой и упоенно выдыхал, одаряя ее таким простым, таким свойским и тёплым взглядом, будто она в самом деле приходилось ему мамой, и Минё сама не осознавала, в какой момент начинала лыбиться, как дура, сияя начищенным чоном, — и всё-таки хороший у нас с вами ужин выходит! Вот вернутся вечером хён Гихун с Намгю уставшие, пока тащили ёлку до квартиры, а у нас тут ароматы тушеного мясца да выпечки так и пышут на весь лестничный пролет! Ай, красота!.. — Какое же ты солнышко, Дэхо-ши, зайчик!.. — Минё ворковала своим обычным, елейным голосом, поэтому стороннему наблюдателю наверняка было бы невдомёк, сколько тепла и любви она вкладывает в каждое произнесенное слово – но Дэхо всегда воспринимал её всерьез, поэтому все было в порядке, — да и к тому же, такой хозяйственный! Впервые вижу мужчину, корейца-то, который со сковородкой вот так на ты управляется! Намгю-я, мой крысеныш, поди с тобой как сыр в масле катаются, да?  Она никогда не готовила на Рождество ничего особенного – как, собственно, никогда не готовила в принципе, потому что не умела и потому что считала, что не обязана по умолчанию. Последняя позиция со временем не поменялась – появился только блик тоски, едва уловимый и легкий, как первая декабрьская снежинка, ведущий к тому, что вкусная, теплая, рождественская трапеза на семейный вечер – символ любви, о которой она всегда, тайно, но ревностно, мечтала, и которой, возможно, потому что была проклята или что-то в этом роде, никак не могла достичь.   — Ничего, мама Минё, будет и на твоей улице праздник, — Дэхо чуть наклонял к ней широкое, слегка запачканное крошками специй лицо, улыбался, параллельно колдуя над сковородой, щелкая лопаточкой, и доверительно гладил по плечу, укрытому линялым домашним халатом, — хён Гихун мне рассказывал, как вы субботнюю традицию завели: возвращаетесь, мол, вечером после работ своих и давай наперегонки вдвоем ужин готовить из всего, что в холодильнике есть. Молодцы, уважаю! И ничего, что продукты переводите, великое действо стоит своих жертв! Потренируйтесь хорошенько, и начнёт выходить что-то путное. Станете самой готовящей семьей поколения!  — Ох уж этот старый хрен Гихун-и, вот у него рот не закрывается! — восклицала Минё в сердцах и не могла удержаться от хохота: вспоминала разбитые об пол яйца, подгоревшую с концами сковородку, запачканные мукой плиточные стены, держащегося за край стола, задыхающегося от смеха Гихуна в грязной от разлитого соуса домашней футболке и саму себя, растрепанную, в сбившемся халате, красную от хохота, но бесконечно счастливую.  Ну хорошо, может быть, только может быть, она не совсем уж и проклята, как думала долгие годы до этого.  — Сервируем! — вырвал её из мыслей Дэхо, шутливо командуя парадом, и Минё впопыхах снимала свой вышитый крестиком фартук с маленькими лисичками – подарок Дэхо ручной работы, собственно – и спешила славному зятю на помощь, на ходу крепче подкалывая волосы заколкой в форме черепушки, однажды спонтанно подаренной Намгю без повода.  Чары Рождества потихоньку начинали окутывать жизнь Минё – ну или, как минимум, её новоявленное семейное гнездышко в один конкретный день в году. — Так как ты обычно Рождество-то празднуешь, сынок? — Гихун отправлял в рот хороший кусок тушеной говядины, едва не сбивая рукавом широкого вязанного свитера зажженные красные декоративные свечи, символ домашнего уюта.  — Не так, как сегодня, — бросал Намгю, не задумываясь, и критично обводил взглядом свое окружение на сегодняшний вечер.  Маленькая, неказистая, вся в выцветших желто-коричневых тонах от старой гостиной мебели до потресканной плитки на стенах кухни, напоминающая любую другую съемную квартиру бездетной пары среднего возраста, квартира его матери и отчима сегодня как по волшебству преобразилась. Исчез вечный запах заказной тушеной еды и дешевого аэрозоля – Минё с легкой руки тети Соннё зажгла благовония с ароматом корицы, бергамота и даже немного церковного ладана, которые так удачно смешивались с запахом принесенной ими с Гихуном из леса хвои. Привычная пожелтевшая мамина клеенка на кухонном столе тоже сменилась на чистую парадную скатерть благородного алого цвета с позолотой по краям – последний раз на памяти Намгю она покрывала стол во время сорокалетнего юбилея отца до его сваливания в закат, лет эдак двадцать назад. Стол ломился от того, что еще днём наготовили Дэхо и Минё – но на процентов тысячу это на самом деле был один Дэхо, мама же крутилась рядом и оказывала моральную поддержку своей суетливой трескотней: как минимум, такие сочные симпатичные бульгоги из-под ее руки вылезти не могли. Глинтвейн в красивой чашке с переплетениями оленьих рогов и новогодних гирлянд в качестве узора грел Намгю руки через керамику, пока он неторопливо делал глотки; по старому приёмнику, стащенному из бара хёна Джонбе, играли классические рождественские песенки девяностых годов, почти не заглушаемые звуком полицейской сирены на соседнем переулке – даже в ночь Рождества некоторые Ссанмундонские анархисты не приминали показывать легавым зубки.  — Ой, Гихун-и, милый, до него в Рождество обычно не достучаться, — Минё клала голову на плечо мужа и щурилась, как довольная сытая кошка, от нее несло плотными духами винной ноты, явно заявленными маркетологами как эдакая праздничная атрибутика, — у него в Рождество своя программа.  Намгю фыркал, клацая зубами о край горячей кружки, но ничего не говорил, потому что мама вещала правду. Его обычным рождественским планом был обширный ночной рейд по клубам и притонам Хонгдэ в компании Таноса, Сэми и я-тут-чисто-за-компанию Минсу – дурманящие пары кальяна с ароматом ройбуша, бесконечный неон серебристых мигающих елок на витринах и у входов, стриптизерши, выряженные под новогодние аутфиты «Дрянных девчонок», пьяные шатания в пять утра где-то так далеко, что связь почти не ловила.  Об одном только мама соврала – он всегда ей звонил, когда выбирался туда, где ловило хоть мало-мальски. Едва удавалось отбиться от перебравшего секьюрити неизвестного клубешника, тащившего его под омелу, Намгю жал дрожащими пальцами в быстрый набор, пропускал гудки и в ответ на хриплое перегарное шипение тихо бурчал: — С Рождеством, мама.  Тогда это был максимум семейности, которым они с госпожой Минё располагали.  — Ты не переживай, мама Минё, я до нашего с вами крысёша достучаться пути нашёл! Так что теперь он на Рождество стабильно будет под крылом у меня, — гыкал Дэхо и беззвучно дергался, получая от Намгю разумеющийся щипок за бедро, а потом хохотал тепло и сжимал его ладонь своей большой теплой лапкой.  — Нашлась мама-наседка, — фыркал Намгю и не мог не улыбаться, отвечая ему пожатием на чистой инерции.   — Каждый рано или поздно к своему причалу приходит, мальчики, — тянула Минё назидательно, но её узкие лисьи глаза горели тепло, когда она обводила их обоих взглядом, полным очень странным конкретно для нее выражением – материнской нежностью, а потом переводила взгляд на разрумянившегося от домашнего тепла и довольного мужа и тянулась сухощавой рукой уже к нему, — все мы там будем, а? — Все да не все, кому по судьбе – те в прайм-листе божественном, — и тут не удерживался от колкости Намгю, но Минё не отвечала в тон, а только озорно, будто маленькая девочка, хихикала; ей весело вторил лохматый Гихун в оленьем свитере, не удосужившийся прожевать и проглотить мясо, и Дэхо, радостный, сладенький, забывший снять свой милый фартучек и всплескивающий руками, едва не задевая при этом графин с домашним вином.  На самом деле Намгю верил маминым словам – про причал; просто причалы не всегда сулят удовлетворением личных проблем, а так-то пристанище найти – не жениться, как говорят некоторые.  В это Рождество причалом обзавелись все близкие люди Намгю из того, внешнего мира, даром что причал причалу был рознью: Танос на все декабрьские праздники умотал к родителям, чинить висящий на соплях худой мир и напитываться давно утерянной материнской энергией, а Минсу с Сэми приняли решение устроить маленькое семейное Рождество на двоих на квартире Сэми, где они недавно и съехались с намерением никогда не разъезжаться.  Скупой на искренние пожелания счастья, Намгю манифестировал Хозяину Ничего гармонии и покоя в рождественскую ночь, а чертовым голубкам – уюта и чистого наслаждения обществом друг друга. Себе же желал не растечься до подобия острой подливки к ребрышкам Гальбиджим, которую хён – ну ладно, папа Гихун – хлестал ложками из праздничной тарелки.  Но это было сложной целью – пока его мама, прохиндейка Хан Минё, смотрела на него так, как обычные мамы смотрят на своих любимых сыновей, и счастливо смеялась, сжимая руку смешного простачка Сон Гихуна, который к ним обоим, Намгю и Минё, относился в миллиард чёртовых раз лучше, чем их собственный отец и муж когда-либо относился, когда они оба, кажется, искренне были рады его видеть и недвусмысленно даввли понять, что будут рады ему вот так каждое Рождество. Это ощущалось как фантастика на всех уровнях – а добивала ситуацию большая тёплая рука под столом.  Большая тёплая рука поверх его, Намгю, руки – переплетающая их пальцы в разнице температур, посылающая маленькие подкалывающие частички нежности через каждая, совершенно не необходимое посекундное пожатие.  Рука человека, открывшего ему ту самую сторону католического Рождества, куда Намгю всю жизнь вход был закрыт.  Чтобы поверить, он так же посекундно сжимал руку в ответ – все было реальным.  Все это было с ним. — Я тебя люблю, Намгю-я, больше, чем Рождество, — находил миг Дэхо, чтобы ткнуться носом ему волосы, пока родители жива щебетали на другой стороне стола, чокаясь винными бокалами, и опалял шею таким домашним теплом с запахом попробованной для тестировки Якквы, пока рука на руке Намгю вторила все тоже самое на языке сжатий и разжатий.  — На Новый год забились, ты со мной идёшь в Пентагон, дымить ройбушом и смотреть танец Дрянных сук, — Намгю поворачивал голову, тянулся к нему всем телом, утыкаясь с носом куда-то в идеальную линию челюсти, вдыхая его кастомный пряничный одеколон – подарок Мины на Тайного Санту – и думал, что даже это слишком слащаво.  Даже это черезчур, потому что Дэхо давно уже привык читать между строк «Я тебя люблю» в каждом его прагматично-неуместной попытке перевести тему.  Хотя, если быть до конца откровенным, Намгю уже года три как перестал париться.  — А я поднимаю тост!  Перепитое домашнее вино по традиционному семейному рецепту сестёр Хан давала о себе знать – чтобы подняться с нагретого стула, Гихуну пришлось предпринять две или три яростные нелепые попытки, пока он под аккомпанемент смеха двух славных юношей и одной прекрасной женщины наконец не принял ровную стоячую позу. Пушистый белый бубенчик его рождественского колпака уныло повис прямо у него на лице – но Гихун упрямо отбросил его назад дерзким движением головы и торопливо прочистил горло, потрясая полупустым бокалом.  — Жги, папка, — Намгю ухмыльнулся, наверное, самый нежной из всех ядовитых ухмылок в своем арсенале – Гихун с облегчением подумал, что их прогресс движется быстрее, чем он вообще предполагал.   Он еще раз встряхнул колпаком и обвёл глазами маленькую натопленную комнату, объятую запахами праздника и отзвуками хорошей старой музыки. Каждому лицу, повернувшемуся на него в ожидании, он не мог ни уделить отдельное внимание.  Дэхо-ши, любимый, дражайший в мире тонсен, малыш-великан. Парень, с которого и начался поток собирающего жизнь Гихуна по кусочкам преобразующего тепла, названный сын, глядя на которого, он не только исправлял собственные ошибки, но и учился ценить себя больше и больше, с каждым прожитым в любви к жизни днём.  — Просто хочу сказать, что бесконечно рад, дорогие мои, золотые, самые близкие ребятушки, видеть вас сегодня здесь, рядом со мной!.. Намгю-я, такой сложный, такой неуправляемый, но такой, на самом деле, настоящий, несмотря на всю тяжесть жизни, не потерявший к ней вкус, в этом самом напоминавший Гихуна себя самого – а во всём остальном похожий на мать, как две капли воды: бесконечно сильный человек под маской ушлого пройдохи. Самый оздоровительный пасынок, который только у него, Сон Гихуна из Ссанмундона, мог быть.  — Очень хочу, чтобы наша семья оставалась всегда такой, какая она есть сейчас – вот такой, знаете, не теряющий никогда надежды на лучшее! Мы ведь все с вами здесь такие.. позитивные!.. А вот и Минё.  Гихун задержал на ней взгляд – жена, заметив это, игриво откинула пышную гриву кудрей за спину, на голубой шелк вечернего платья, стилизованного под ханбок, и одарила его привычной улыбкой самыми уголками подкрашенных дешевой красной помадой губ. Гихун неуклюже хихикнул в ответ, ощущая, как внутри разгорается не менее привычный чертов пожар. Думал ли он в ту самую первую встречу в скачечной конторе, что столкновение с этой изворотливой шарлатанкой понесёт такие крупные последствия? Нет, разумеется. Думал ли, что после собранной и правильной Ынджи сможет без памяти влюбиться в такую сумасшедшую и ураганную в своей сути женщину? Нет и подавно. Думал ли, что такие люди, как Минё, способны мотивировать покорять жизнь даже после пятидесяти похлеще, чем журнальные мотиваторы и собственная дремлющая совесть? Ни секунды.  И когда он все же смирился с тем, что имеет все это, что они с Минё прямо сейчас строят новую жизнь на смешных, похожих на фантики обрывках несостоявшихся прошлых жизней, ему стало ясно: он счастлив, текуще и бесповоротно.  — Что я больше всего люблю в нашей с вами сложившейся по кусочкам семейке, — Он еще раз пересекся с Минё взглядами, смакуя это одно на двоих житейское понимание, и весело тряхнул головой, — что мы все здесь так или иначе позитивные ребята. И никогда не перестаем действовать, какая бы задница по жизни нас ни поджидала. Так что желаю нам оставаться такими же и держаться друг за друга, как за соломинки. С Рождеством, Дэхо-ши, тонсен, с Рождеством, Намгю-я, сынок, с Рождеством, Минё-ши, любимая! Всем счастливого Рождества и чтобы Иисус всегда стучался в ваше сердце!  — Ничего себе концовка, хён! — присвистнул Дэхо, мигом подскакивает со своего стула и охотно протягивая бокал, чтобы чокнуться со своим хёном плещущейся ярко-красной жидкостью.  — Для буддиста это почти что предательство, папа Гихун, — прыснул Намгю, звякая бокалом с мамой и хихикая беззлобно на так же беззлобно закаченные глаза Гихуна.  — Какие славные, славные слова, милый, — Минё уцепилась за его плечо свойской, сквозящей обожанием в каждом пальце хваткой руки и клюнула в щёку, — с Рождеством, Гихун-и.  — С Рождеством всех! — повторил Гихун, топя собственные слова в отзвуках стеклянной посуды.  В этот, второй момент он скорее желал счастливого Рождества всем тем, кого в комнате не было – суровой ли крошке Себек, его ещё одной названной дочке, справляющей праздники на Чёджу в уютном съёмном домике с таки забранным из детдома братом и свои любимой компаньонкой Джиён; славному ли своему товарищу Джонбе, умудрившемуся навязаться еще в Сочельник на домашние посиделки к бывшей жене и дочери и подарив самому себе маленький второй шанс на примирение; своей ли дорогой маме, отправившейся на Рождество на чай с крендельками к матери Санву и, пускай не всегда понимавший ход его безумной жизненной траектории, но определённо любившей его безмерно; самому ли Санву, ищущем себя в это Рождество в холодном американском мегаполисе, но, в любом случае, при желании имевшего возможность всегда найти пристанище здесь, у Гихуна, обожавшего его, как брата, несмотря ни на что.  Каён ли, его единственной, самой любимой на свете девочке, которой наверняка другой, не менее достойный дядя таки обеспечил самой ароматной, самый живой ёлкой на свете – но которая всё равно с восторгом висла у папы на шее, когда он этим же вечером приехал пожелать ей всего самого невообразимо-сказочного и позитивного на праздничной неделе.  Даже если они все прожили этот год неправильно, Рождество ведь католики, наверное, для того и придумали, подвязав философию к истории Иисуса – чтобы сказать, что второй шанс всегда есть.   Они все здесь сегодня – и Намгю с Дэхо, и Гихун с Минё – знали это больше, чем наверняка.