Chum Chum Chum

Если Сон Гихун из Ссанмундона однажды откинет концы, на его могильном камне под фотографией с улыбкой во все тридцать два зуба большими буквами напишут «Так и не повзрослел». Потому что только это он всю свою чёртову жизнь и слышит.  — Позрослей, Гихун, Каён нужен нормальный отец, — это Ынджи забирает из загса документы о разводе и меряет его взглядом, будто мусор на свалке.  — Повзрослел бы уже да нашёл себе квартиру чем сидеть, ножки с моей шеи свешивать, — это старуха-мама ему накладывает рамёна в тарелку и ворчит точно как вчера, позавчера и все дни с тех пор, как родила его.  — Взрослей, — это отрезает Санву и кладёт трубку, будто Гихун ему не пива выпить и футбол в пабе глянуть предложил, а в песочнице поиграть.  Надоели, честное слово.  — А если я не хочу взрослеть?! — шатаясь, вопрошает Гихун и гневно машет рюмкой – соджу опасно плещется у самых краев. Джонбе в ужасе хватается за щёки, он только стол протёр.  — Так не взрослей, кто ж тебя заставляет? — суетливо говорит он и силой усаживает Гихуна обратно на стул, — мы тебя таким, какой ты есть, любим.  — Верно-верно, любим какого есть! — подхватывает Дэхо и аккуратно забирает у Гихуна рюмку, глазки блестят преданно, как у щенка, — и взрослеть тебе не надо! Взрослеть – это для скучных и не знающих жизни вкус. А ты, хён, не такой. Ты индивидуалист!  Гихун хмыкает торжественно и хлопает рукой по столу – соджу таки разливается, Джонбе ахает и качает головой, а Дэхо срывается с места за тряпкой. То-то же, индивидуалист! Трезвея, Гихун себя поправляет – нет, кое-где погорячился. Взросление вещь важная, без неё во второй половине жизни никак – шагнув за полтинник, Гихун это знает наверняка. Только вот что они все несут про него – брехня полнейшая. Это он-то не взрослеет? Ха! Взрослеть – оно ведь совсем не значит становиться скучным.  Оттого-то маму, бывшую жену, сухаря Санву и всех остальных так корёжит, что они не понимают: Гихун – мечтатель. Душа большого полёта. Человек-праздник, парень-позитив. Пока они все, такие-растакие «взрослые» сломя голову бегут по делам, тонут в работе и боятся чего-то не успеть, Гихун по жизни идёт неторопливым шагом – нюхает цветы, любуется облаками, гладит уличных кошек да ест, причмокивая, «Чокопай». Гихун знает, что жизнь на вкус приторная, как его любимые пирожные. Все, кто погряз в своих планах наполеоновских, тревогах и чёртовых фьючерсах – тот просто Гихуну завидует, потому что Гихун живёт в настоящем. А взрослеть-то он давно повзрослел.  Дом построил? Построил – жалко только нужда прижала, пришлось продать за долги и перебраться к маме. Работать работал? Работал – уволили, правда, но кто ж виноват, что начальство такое нетерпимое и стачки всерьез не воспринимает. Семью создал? Создал – и мало ли кто разводится, вон он сам с одной только матерью рос!  И пусть Ынджи на него не гонит, он, может, и не сказочный отец, но старается, как может. Каён, по крайней мере, любит своего папу, а это перво-наперво по важности.  Самое главное у Гихуна схвачено – он всё делает с любовью, от души. Это ли не признак зрелости духа? Любовь, честность, широта поступков – а остальное приложится, когда помыслы чисты, а пламя юности в сердце не гаснет, хоть тебе годков два, хоть пятьдесят два.  Убеждаться в блестящей философии лучше на плохих примерах – Гихун зоркий, таких не упустит. Вот кто точно за жизнь так и не повзрослел, так это Хан Минё – будь неладен тот, кто дал мегере такое чудное имя.  Впервые Гихун её видит в конторе, когда приходит делать ставки.  Тощая и лохматая, похожая на кикимору, а лыбится, будто королева мира.  Она ставит девяносто вон на Звезду Мёндона  – Гихун присвистывает, у дамочки губа не дура – и не замолкает, пока лошади несутся по дистанции. Визжит так, что у мужчин вокруг уши закладывает.  — Давай, девочка моя, ты сможешь, сможешь! Принеси мамочке денежек, моя ж ты хорошая! — распинается Минё, пока плечистый конторщик не грозится, что вышвырнет её вон за трёп.  Звезда гонит хорошо, но у финиша выдыхается и первой всё-таки не приходит – Гихун от досады стучит себе кулаком по козырьку кепки, а Минё вдруг выходит в центр и начинает представление.  — Бедная моя Звёздочка-а-а! — завывает она, размазывая слёзы по лицу, — Бедные мои денежки-и-и! Плакали мои денежки вместе с моей Звёздочко-о-ой! Плачет так, будто гиена тявкает – и без того некрасивое лицо скукоживается в гримасу – а звуки издает, что хоть вешайся, честное слово.  Потом, будто по щелчку пальцев, слёзы высыхают и сменяются на гнев – Минё тычет длинным костлявым пальцем в конторщика и шипит, как злая кошка:  — Это вы всё специально подстраиваете, уроды! Записи заранее сделаны, а вы говорите, что всё в прямом эфире. Знаете, какая лошадь победит, а нам не говорите, чтобы потом себе лишнего бабла срубить! Жулики! Уроды! Мошенники-и-и!  На её вопли пялится вся контора, и пацан-управляющий, кажется, теряет терпение – тяжелым шагом идет к ней, чтобы положить шоу конец.  «Щас за шкирку выпнет, как пить дать!» – думает Гихун и вприпрыжку бежит ему наперерез.  — Эй, эй, сынок, ну-ка остынь! — Он вырастает перед Минё и загораживает её от парня, улыбается широко, чтобы отвлечь внимание, — ну далась тебе эта дура! Накидалась тётка, вот и ведёт себя как помешанная. Не марай руки почем зря! Дура, не дура, думает Гихун, а с женщиной он грубо обращаться не даст – так уж воспитан.  — Сам ты накидался, брехун! — Минё сзади больно тычет углом сумки ему в спину, — я трезвая, как стекло! И какая я тебе тётка, ты-то постарше будешь!  — Жена твоя, что ли, папаша? — щурится на него амбал, а Гихуна так и подмывает завопить «ДА ЕЩЁ ЧЕГО!».   Он не успевает – конторщик хватает его за шкирку вместе с визжащей Минё и на глазах у толпы народа выставляет за дверь, будто дворовых щенков.  Позор среди бела дня. Не хочешь зла, не делай добра, верно говорят.  — Ну спасибо, мать, удружила! — недовольно кряхтит Гихун и потирает ушибленный бок, Минё рядом со стоном выгибает спину, хрустя поясницей, — не устраивала бы спектаклей, щас бы костями своими старыми не гремела тут. Меня ещё вон подставила..  — Сам себя подставил, папаша, никто тебя впрягаться за меня не заставлял! — Минё показывает ему язык – весь в мелких морщинках, географический, как бы медбратик-Дэхо сказал – и отворачивается, деловито взбивает копну волос, смотрясь в стекло двери.  — Вот стерва неблагодарная! — Гихун воинственно тычет в нее пальцем и натягивает кепку поглубже,  — хоть бы спасибо сказала, будь ты неладна..  Минё не торопится – заканчивает с прической, встает и бросает на него ленивый взгляд. Прищуренные глаза проходятся по худощавой фигуре Гихуна, останавливаясь на его штанах – он вспыхивает, будто в этом взгляде непременно можно считать что-то непотребное – и её тонкие сухие губы расходятся в улыбке.  — Угостишь меня выпивкой, тогда и скажу, оппа, — вкрадчиво тянет она и хлопает ресницами. Пальцы юрко тянутся к рукаву его пиджака.  Был папаша, а теперь стал оппа – аферистка, каких поискать.  — Вот это ты переобулась, мать, — качает головой Гихун, но руки не отнимает – Минё с такой настойчивостью гладит его руку через ткань, что ему почти лестно, — поживиться решилась за мой счёт, а?  — Ну ты же герой, оппа, — тут же находится она и сверкает глазами, будто лисичка, — джентльмен, защитник угнетаемых. Вон как меня от этого хама спас. Я и подумала, что и на рюмочку соджу твоего геройства хватит, м?  Минё смотрит на него сверху вниз – как ей это удается, учитывая, что они почти одного роста, уму Гихуна непостижимо – и хлопает глазами так невинно, что ему ничего не остается, кроме как рассмеяться и покачать головой снова.  — Ну что с тобой сделаешь? — Он позволяет ей обвить свою руку и потащить в сторону ближайшего паба – хорошо, что паб Джонбе далеко, а то заявиться в знакомое место с этой чудачкой себе дороже.  В пабе Гихун угощает её на последние деньги – он-то тоже поставил на Звездочку и остался с носом – пока Минё без умолку трещит, то рассказывая про себя, то задавая вопросы ему. Про неё он узнает, что у неё есть взрослый сын – промоутер в ночном клубе в районе Хонгдэ и бывший наркоман, работает она гардеробщицей на кожемятном заводе, а параллельно промышляет мелкими афёрами на рынках, никогда не была замужем, а мужчина, с которым прожила дольше прочих своих любовников, оказывается, небезызвестный в подпольных кругах бандит.  — Да хрен с ним, с этим чёртовым неудачникам Доксу, — Минё фыркает и трясет спутанными кудрями, улыбается, игриво (и не слишком привлекательно) высовывая тонкий язык, — еще бы мне с таким нищебродом водиться. Ты же не в курсах, милый, но он как-то попытался собственного босса из мафиозных ограбить, а кончилось все тем, что его самого в итоге свои же пешки и подставили. Так-то! Облажался мой благоверный по итогу чуть ли ни на двадцать миллионов.  — Нихрена себе лажа! — искренне пучит глаза Гихун, когда слышит, и по инерции хлопает ладонью по колену, — это где ж такие деньжата-то водятся, а, мать?  Если тетёнька Минё умеет себе таких компаньонов находить, то на кой хрен она тогда таскается по скачковым конторам? Никак госпожа фортуна отвернулась?  — Где вводились, там больше нет, оппа, — с непонятной Гихуну гордостью отвечает Минё, пыжась еще пуще, — потому что повязали всех криминальных папочек. Доксу, чертов ублюдок, он же думал, что если такой большой, и страшный, и строит своих шестерок, как солдатиков, то значит у него все схвачено. Одного не учёл папуля – что для хорошей жизни с кучей зелени по карманам нужно немно-о-ожко серого вещества в котелке, — Минё стучит острыми костяшками себе по лбу и хитро улыбается – Гихун не может не улыбнуться в ответ, потому что выглядит она забавно.  — Ну? Чего нам про этого недоноска талдычить? Ты-то, оппа, совсем другой, а? Серьезный человек, — Минё меряет его вызовом во взгляде и масляно хихикает, — при деньгах, при уважении.. Вон как меня почиваешь. Не успеваю допить, а ты еще соджу подливаешь – даром что богач, ещё и джентльмен! Ай-ай, умница Хан Минё сегодня сорвала джекпот! — Она вдруг хлопает в ладоши несколько раз, точно маленькая девочка, и смеётся, а Гихуна это нелепое зрелище так искренне, так сильно веселит, что он теряет всякую бдительность.  Ну и чего всякие из породы Санву так прицепились к этому культу педантства? Так не сиди, эдак не смотри, широко не улыбайся, руками не размахивай. Хрен с ними! Минё вон, кажись, совсем такая же, как Гихун  – лёгкая, простая, безо всяких сухарских заморочек. Непосредственная, как говорят умники. С ней он мигом выходит на одну хорошую, ясную волну.  — Э, нет, дорогая, переоцениваешь! — весело отмахивается Гихун, поднося свою рюмку к её, перезвон стекла тонет в хлопающих глотках Минё, — я, честно тебе скажу, и того хуже – уже лет десять как дома сижу без работы. С моего завода меня выпнули, когда волна забастовок пошла, потом пытался воплотить мечту всей жизни – открыть свой ресторан – но и тут прогорел, представь себе. Такая непруха! Так и потерял запал, засел дома, подался в азартные игры, да в те же ставки, сама понимаешь.. Гихун, по своему обыкновению, упускает момент, когда надо остановиться – у Минё, кажется, такие моменты строго оговорены.  — Стопэ-стопэ, папаша! Тормози!  — свистит она и хмурит тонкие брови, — без работы, говоришь, сидишь? Десять лет уже? То есть, ты, мать твою налево, тунеядец хренов?  Гихун чуть не давится воздухом, осекаясь – резкая смена тона застает его врасплох. — Типа того, — вскидывает брови он, откровенно теряясь, — жертва Сеульской сезонной безработицы, мать, сама понимаешь.. — Гихун произносит слово «сезонная» так, как будто все на свете за сезон принимают отрезок длиной в добрую декаду.  В считанные секунды Минё меняется в лице – теперь её взгляд скучающий, с нотками чего-то похожего на презрение. Тоже мне, уязвленно думает Гихун, нашлась тут бизнеследи – сама-то всего-навсего фабричная гардеробщица, да и то на полставки. Вторая половина ставки, судя по всему, вообще нелегальщина.  — Хрена себе, — бурчит Минё, рассматривая его исподлобья, — а чего ты тогда сливаешь бабло мне на соджу, раз его и так мало? Да и со скачками ты, получается, пролетел сегодня – мы же вроде как на одну лошадку ставили. И с чего такая щедрость тогда, а, папуля?  Гихун едва не глотает язык от её прямых, в лоб вопросов – мысли в его перепуганной черепушке снуют туда-сюда, пока всю эту карусель не прерывает пламенный жар моральных устоев.  — А вот с того, мамуля! — вдруг воинственно палит он и стукает кулаком по столу, а Минё едва заметно вздрагивает, кудряшки на тощих плечах смешно пружинят, — такой уж я человек! Так уж воспитан и так уж прожил жизнь, что всегда отдаю последнее, если вижу, что ближнему хреновее моего. Вот тебе и ответ!  С чего он взял, что Минё хреновее, чем ему – вопрос, конечно, занимательный. Может быть, потому, что не его в первую очередь час назад взашей выгнали из ставочной конторы. Люди, которые такие заварушки начинают, обычно не от хорошей жизни в это ввязываются.  Минё выглядит как кто-то с обочины жизни, пусть даже держится молодцом. Гихун не может этим в ней не восхититься.  Лохматая кудрявая тётка напротив него смотрит ему в глаза несколько секунд – долго, проницательно, как будто что-то ища на дне его округлившихся глаз. Извилины натужно скрипят, словно боятся, что Минё их недосчитается и сочтет Гихуна круглым идиотом. Насмотревшиеся вдоволь, Минё фыркает, раздраженно закатывает глаза и сползает с барного стула, захватывая с соседнего стула драный тёмный пиджак.  — Себе лучше на ужин чего прикупи, меценат  хренов, — доносится до Гихуна уже сквозь хлопок входных дверей паба, поэтому его возмущенные ругательства Минё не слышит.  Вот же мегера самодовольная!  Обида жжёт его нежное сердце до самого вечера этого дня – а с вечера и дальше, засев в углу дряхлого домашнего дивана, Гихун решает больше о странной тётке не думать и благодарить богов, что она сама от него отвязалась. Лишь бы больше никогда в жизни таких липучек меркантильных не встречать!  «Никогда не заклинай» – правило рабочее: судьба сводит их снова через неделю, и на этот раз Гихун даже в этом всём оказывается не виноват. — Гихун-оппа, вот это встреча! — произносит Минё радостно и удивлённо, распахнув щелочки бдящих глаз, а голос её звучит так фальшиво, что Гихуну на ум сразу закрадывается догадка: выследила, прошпионила до самого дома и теперь хочет вымогать деньги! Пиши пропало!  О каких несуществующих деньгах идёт речь, он подумать не успевает – Гихун друзьям-знакомым задолжал больше, чем сейчас имеет на руках. Минё, кажется, по разговору в пабе в прошлый раз отлично это поняла.  Тогда какого черта притащилась?  — Я тебя в Ссанмундонском справочнике нашла, — самадовольно сообщает Минё и шаркает ступней у порога его видавшей виды лачуги, — мы с тобой номерами так и не обменялись, а зря! Ты жесть как мне в душу запал, папуля, аж сама себе нашла, чтобы на свидание пригласить! Бахнем по рюмочке ещё разок? На этот раз я угощаю. — Она подмигивает, а он недоверчиво щурится, гадая, на какие шиши его собираются угощать.  В голове стрелой проносятся прошлые слова Минё о её аферистских промыслах, и Гихун против воли кривит губы.  — Обойдусь, мать, спасибо, — трясет головой он, чудом не роняя с макушки только нахлобученную кепку, — такая жизнь сейчас, если не экономить, быстро клеишь ласты. Сама же понимаешь, в каком я сейчас положении.. — Последнюю фразу он произносит, виновато склонив в голову, а потом, встрепенувшись, хмурится – ему-то перед ней чего млеть? Он же Минё нигде не обманывал, да и какая ей, вообще-то, к черту, разница, работает он или дома штаны просиживает?! Тьфу ты, нашлась тут, глас совести!  Минё, судя по всему, замечает его раскрасневшиеся от путаных эмоций щеки и ухмыляется. Её взгляд становится нежнее, а сухощавая рука вкрадчиво ползёт по его локтю – Гихун между делом ловит себя на том, что тело отзывается на её прикосновение, как на что-то привычное.  Приехали. Вторая встреча, чёрт побери!  — Не отчаивайся, Гихун-и, — мурлычет Минё, поглаживая его предплечье самыми кончиками пальцев, выбивая из его горла сдавленный выдох, — есть ещё способы взять удачу за хвост.  — Да ты серьёзно, что ли? — Глаза Гихуна готовы из орбит выпрыгнуть, пока он напрягается, следя, чтобы женская ладонь не полезла выше, под широкий рукав его застиранной футболки, — развод очередной задумала, а, госпожа Минё? Ну чего сказать, котелок у тебя того, варит, как по часам – только я тут причём? Впутать решила, чтобы, если что, как пушечное мясо в пекло меня кинуть, а самой наутёк? Дурачка нашла, да? — Пока он высказывает предположение, незаметно заводится и переходит на высокие тона. Нет, действительно, если так, то какого черта?!  Минё устало морщится в ответ на его злость.  — Раньше времени не кипятись, — замечает она и жмет плечами, подчёркивая этим самым, что спокойствие сейчас не помешает, — никакой это не развод, а шанс объездить новую рабочую схему. Те, кто в лёгкие деньги не верит, просто привыкли горбатиться и с иглы мазохистской жизни слезать боятся! — Она взмахивает кудрями, видно, гордая своим дерзким лозунгом, и продолжает, глядя на него внимательно, — ещё не слышал про господина из метро?  — Чего-чего? — Гихун широко открывает рот и забывает закрыть, потому что Минё тут же отвлекает его внимание, начиная деловито трещать:  — Мне коллега по фабрике напела, что в метро видели дядьку. Загадочный такой, ну точно джентельмен из двадцатого века – в костюме, с бабочкой, дипломат, как у депутата хренова. Солидный, нечего сказать! Говорят, ходит по станциям метро, играет с людьми в ттакджи, кто ему проигрывает – тому дает оплеуху, а кто у него выигрывает – тому он платит пятьдесят тысяч вон. Вот оно как! Всё просто, ненаглядный мой.  Гихун прыскает и от души хлопает рукой по колену, чувствуя, как к горлу подкатывает раздражение. Минё не сводит с него невозмутимых глаз.  — Ну охренеть загнула, мать, и ты в это веришь? — Гихун качает головой, отросшие волосы мажут ему по щекам, — ну допустим, и нахрена вашему такому всему из себя денди-джентльменчику ходить по метро да деньгами разбрасываться? Мотивация какая?  — Мотивация – раскрутка первого взноса! — тут же находится Минё, глядя ему в глаза с вызовом, Гихун аж язык прикусывает, — только тут первый взнос идёт от работодателя, а не от работников. Мужик завлекает людей в какой-то новый экзотический бизнес, типа игры детские, только на деньги, представляешь? Схема совсем свеженькая, вот они и набирают себе кадров. А чтобы кадры верные были, они им заранее накидывают баблишка, заодно показывают, какие в этой сфере средства крутятся. Отношения на доверии, называется – вот такая корпоративная этика! И не ври, что тебе такое не по душе, зайчик. Я же вижу, что ты любишь, когда говорят сладко, а делать ничего не заставляют, — Минё переходит на елейный тон и скользит пальцами выше по его руке, а Гихун настолько впечатляется её речью, что не то, что не препятствует – сам накрывает её руку своей.  — Да в этот бред только дурак и поверит! — восклицает он, даром что в ту же секунду верит сам, потому что очень хочет верить, а Минё его уже раскусила – он и вправду любит, когда деньги лёгкие, а предложения такие заманчивые, что верится с трудом.  Он заглатывает её наживку так легко, что Минё, наверное, даже находит это скучным – вернее, нашла бы, если бы не была такой меркантильной липучкой.  Когда Гихун на автомате кладёт свою руку поверх её, она тут же вцепляется в его запястье – будто скрепляя их негласный халявнический союз.  — Так давай притворимся, что мы дураки – невинно хлопает ресницами Минё, ловя его доверчивый, как у ребёнка, взгляд, — может, тогда нам повезёт?  Гихун сглатывает, вспоминая о том, что дверь открыта, телевизор с вечерними новостями по региону работает не настолько громко, чтобы острый слух его мамы не засёк слишком долго гудящий женский голос из входной двери. Минё снова сжимает его руку цепкими пальцами – и возвращает внимание себе.  — А зачем тебе я, всё-таки? — выдыхает  Гихун, не сводя с неё в этот момент, наверное, совсем уж щенячьих глаз, — почему не вольешься в это одна? И почему я, а не кто-то из твоих друзей-знакомых? Разве доверие не в цене, в таком-то деле?  Минё усмехается медленно, хрустяще – и вдруг делает до странного грустное лицо. Гихуну становится даже её немного жалко.  — Ты, Гихун-и, зайчик, что хочешь то и думай на этот счёт, — тянет она, опуская глаза, ресницы трепещут в такт участившееся дыханию, — а у меня никого, кому бы я могла доверять больше тебя, нет.  Через секунду глаза поднимаются обратно – в них горит огонёк, противоречивый, чтобы Гихун не мог прочитать её наверняка.  Ушлая стерва, ух! — Ну так что, — подмигивает ему Минё, ничуть не смущаясь, — оппа в деле, ага?  История с Господином-Из-Метро схлопывается в три замысловатых, но, по правде говоря, позорных акта.  Акт первый – поиски: Гихун и Минё, как парочка удравших с урока школьников (даром что на двоих им почти девяносто лет), часов пять к ряду шерстят все примыкающие к Ссанмундону и центру станции метро, взмыленные шатаются между стеклянных стен, бурчат и шипят, когда раздвижные двери съедают край длинной юбки или кусок старого пальто. Гихун тяжело дышит где-то между Каннамом и Чунгу, одной рукой поправляя съехавшую кепку, а второй придерживая под локоть Минё, которая опирается на него и, охая, подтягивает сползшие на лодыжках колготки – когда они наконец-то видят Его: мужчина в костюме цвета голубой металлик обворожительно улыбается, наблюдая за припадочной истерией паренька, который, судя по всему, не в первый раз не смог отбить его конверт своим.  — Вот он, ненаглядный наш! — на радостях выдыхает Минё и неуклюже съезжает с плеча Гихуна – он едва успевает спохватиться и крепче обнять её локоть, чтобы она не шмякнулась на грязную плитку. Акт второй – непосредственно сама игра, в край смехотворная: они решают играют вдвоём против одного; Господин-Из-Метро белозубо, снисходительно улыбается, склоняя голову, пока двое нелепо дерутся за право первого хода, как старые супруги за пульт от телевизора.  — Старикам дорога, Минё-ши, а молодым почёт! Не слышала о завете, а, дорогая? — тянет на себя синий квадратик Гихун, пыхтя злостно, будто слетевший с рельсов паровоз.  Минё в ответ фыркает так, словно задета ни больше ни меньше её честь, и дергает за край ещё сильнее.  — Интересно как получается, — шипит она яростно, —  вроде такой весь из себя был джентельмен, а как денег вопрос коснулся, так сразу вперёд дамы прешь! Не надорвись только, Гихун-и, папаша, кости-то у тебя не первой свежести уже.   — Может, вам монетку подбросить? —услужливо предлагает Господин-Из-Метро, а Гихун мигом делает ему страшные глаза.  В конце концов приходят к самому нелепому в сложившейся ситуации выводу: кидают конверт вместе. Гихун специально кривит губы, когда ощущает, как его пальцы поверх картонного квадратика переплетаются с пальцами Минё – намного более тёплыми и гладкими на ощупь, чем на вид. Он-то думал, там кожа как мочалка для мытья посуды, будто у ведьмы. — Боги рая и земли, прошу, не оставьте нас в этот важный момент, — жалобно бормочет Минё себе под нос, заставляя Гихуна вскинуть брови от удивления и шикнуть на неё, приложив свободный палец к губам, а самому мысленно взмолиться Будде о наставлении их с мегерой на верный путь. А потом Минё тянет руку наверх, Гихун подхватывает её жест, они размахиваются и кидают конверт.  А потом ещё раз. И ещё раз. И ещё, в общей сложности – двенадцать раз, из которых в их пользу не кончается ни один.  — Ах ты слойка сраная из картона! — Гихун раздувает щеки в гневе, когда синий конверт в очередной раз приземляется на красный мягче, чем он и его незатейливая компаньонка планировали, — обломится тебе разве, если один раз как надо упадёшь?!  — А конвертик-то в чем виноват? Ты нас тормозишь, папаша, руку резче отводи! — нудит под ухом Минё, исчерпывая его терпение с концами, и Гихун охает, дёргаясь ещё сильнее и заваливая бросок снова. Мужчина в костюме с дипломатом улыбается одними глазами, явно находя эту картину уморительной.  В итоге их самой что ни на есть противоположной термину «слаженная» работы успехом увенчивается только последний ход, и то – по счастливой случайности: Минё, как школьница на прыгалке, отскакивает назад, чтобы дать ему получше размахнуться, и вдруг подскальзывается на подошвах собственных тряпичных туфель, громко взвизгивая; Гихун тут же мечется назад, чтобы помочь ей удержать равновесие – рука по инерции отпускает край, и голубой квадратик сам собой точнехонько отбивает красный.   Воздух тут же сотрясается дуэтом надрывных голосов:   — ЯДРЕН БАТОН, ЭТО ПОБЕДА, ОППА!  — МАТЬ МОЯ ЖЕНЩИНА, МЫ ЭТО СДЕЛАЛИ!  Они с Минё глушат друг друга, вопя наперебой и подскакивая на мысках, как парочка детишек, выигравших плюшевого медведя в тире, а Господин-Из-Метро невозмутимо утирает лоб чистеньким платком из кармана пиджака и открывает дипломат, чтобы вручить им выигрыш – сто тысяч южнокорейских вон.  — Тут на целый месяц в кафе питаться три раза в день хватит! — счастливо лепечет Минё, пожирая глазами бумажное содержимое дипломата, и жмется к плечу Гихуна, как ласковая кошка.  — Выходим из метро – и сразу в рамённую, мать, угощаю! — Гихун восторженно хлопает глазами и прижимает её к себе, как родную, избегая мысли, что дележка выигрыша с такой ушлой дамой, как Минё, позже явно даст о себе знать, да еще как – но сейчас он просто хочет дать себе вкусить вырванную дряхлыми зубами победу.  — Захотите еще сыграть – звоните, — Прежде, чем Господин-Денежный-Мешок успевает загадочно исчезнуть в дверях вагона, на ладонь Гихуна, свободную от потной хватки его спутницы, падает визитка, — подзаработать, как видите, в нашем деле как два пальца об асфальт.  — Ай спасибо, сынок!.. — Гихун впопыхах ловит бумажку и, крепко сжимая руку скачущей от радости Минё, позволяет себе ему поверить. Поверить в эту сладкую сказку внутри капиталистической прозы, поверить, что завтра они придут сюда снова и загребут еще больше. Госпожа Минё, даром что крикунья и прохиндейка, на поверку оказалось фортовее, чем старушка Звезда Мёндона – Гихун ловит себя на этой мысли, когда внезапно бросает тёплый, полный минутной слабости взгляд на её смеющееся морщинистое лицо. Минё так же внезапно отвечает на его взгляд и подмигивает, игриво, будто жена любимому мужу – и Гихун чувствует, как хочет смеяться, громко и немного хрюкая, пробивая смехом брешь во всех постулатах взрослой жизни.  Акт третий, однако, доказывает, что мечтать не вредно, вредно только в мечтах с концами растворяться: через несколько дней Гихун очень случайно находит себя удирающим, как заяц, от двух щетинистых бугаев, оказавшихся коллекторами из южного Сеула. Он, задыхаясь, петляет по узким улочкам Ссанмундонских трущоб, пока нелепо, как в старых комедиях, лоб в лоб не сталкивается с Минё, такой же уставшей и дышащей с высунутым языком, будто собака.  — Развод!.. — сипит она сквозь зубы, ветер раздувает её слова, делая их громче и увесистее, — всё развод, оппа!..  Со стороны это может зайти за истеричный вопль доведённой мужем до ручки жены, требующей скорого расторжения брака – пока на деле всё хуже. Схема с ттакджи оказывается мудрёной мишурой для отмытия чьих-то грязных денег – мелочь вроде ста тысяч вон зевакам наподобие Гихуна с Минё выдают как затравку, чтобы пустить коллекторов по ложному следу.  Что из произошедшего более унизительно – необходимость убегать от правосудия, как мелким воришкам или висящий над головой факт собственной наивности, заставившей его поверить в такую, ну правда, шитую белыми нитками ересь – Гихун понятия не имеет.  Может быть, вверху списка, всё-таки, висит тот факт, что всё это с ним происходит на пару с Хан Минё – скользкой, нестабильной, истеричной мегерой, которая вот именно что не зрелая морально, как образцовый сложный подросток. Гихун себя с ней равнять не хочет, но в текущей ситуации ничего другого не остается. Отрываются они еле-еле, забившись вдвоём в подвороне у какого-то старого заброшенного завода – переведя дыхание, Гихун обнаруживает, что этот как раз один из закрывшихся во время волны фабричных забастовок, пустившей его жизнь под откос.  Колика тоски посыпается у него где-то в районе сердца, но Гихун давит неприятное чувство нарочито громким кашлем, хватая Минё под руку, второй же плотно зажимаю подмышкой купленную буквально пять минут назад пачку «Чокопая» – и тянет удивлённо упирающуюся знакомую за собой на крышу.  — Ты сигать оттуда решил, что ли?! — вопрошает Минё, испуганно пялясь в прохудившийся ржавый потолок, — из одного-то развода мелкого? Папаша, да ты, получается, хлипче, чем я думала.  — Ерунды не неси, мать, — Гихун хочет проворчать это, но получается только невесело прыснуть и дать губам растечься в усталую полуулыбку — здесь местечко хорошие есть для посидеть-подумать, на закат попялиться. Я тут часто бываю, когда все прижимает. Да и нам с тобой перевести дух не помешает, пока громилы эти поблизости снуют.  Общипанные брови идут вверх, сухие губы сводятся в капризную уточку – но Минё больше не сопротивляется и поднимается за ним по хрустящим ступенькам наверх. Видимо, убеждает её всё-таки что-то посильнее, чем Гихуновы доводы – например, слабо льющийся через ржавую дыру в потолке свет вечернего солнца. Выцветше-золотой, как старая бабушкина цепочка из семейных реликвий, какая-то по-грустному ценная, если так можно сказать.  По-грустному ценное – это то, что сердце Гихуна пропускает через себя вслед за ударами в те моменты, когда он приходит сюда один в сопровождении, разве что, коробки пирожных.  — Яичники себе точно не отморожу? — Минё придирчиво отряхивает рукой край большой жестяной бочки – совершенно бесполезный жест – и садится, скрещивая ноги.  — Тебе-то чего бояться? — фыркает Гихун и щурится, против своей воли находя её надутые обветренные губы милыми, — была бы от них ещё польза в нашем-то возрасте, Минё-ши.  — Каком ещё «нашем возрасте»?! — обиженно вскидывается Минё, — меня с собой не равняй, папаша. Знаю я этот хитрый ход, сбиваешь себе возраст, находя компаньона помладше. Вот честно скажи, Гихун-и, тебе сейчас полных годков сколько?  — Пятьдесят два! — выпаливает Гихун браво, ничуть не стесняюсь, наоборот – пыжась отчаянно, изо всех сил пытаясь показать, что кто-то, а Сон Гихун из отшлифованного историей Ссанмундона своего возраста смущаться будет в последнюю очередь, — и, позволь заметить, госпожа Придиралка, я ещё в самом соку. А тебе-то самой сколько?  — В соку-то ты в соку, только сок этот протухший и с мякотью противной, — как маленькая, хихикает Минё, но тут же тушуется, обдумывая серьезный ответ. Едва заметно быстро перемигивается, набирает воздух и открывает рот снова: — Двадцать восемь.  Гихун чувствует, как лоб сам собой морщится. Он досадливо мотает головой и машет пятерней, прежде чем сжать между ладоней прохладную картонную пачку Чокопая и разорвать упаковку.  — Не хочешь – не говори, — устало отзывается он, рвет зубами глянцевый пакетик и надкусывает хрустящий шоколадный кругляшок, — я давить не буду, ни из таких совсем. Личное на то и личное, что тебе решать, озвучивать или не стоит. Только врать нахрена, мать? Вижу же, что больше тридцати пяти.  Минё недовольно тушуется и прячет лицо под волосами, не отвечая. Гихун качает головой понимающе и протягивает ей Чокопай – Минё, не глядя, хватает пирожное, сминая его между пальцами, и утаскивает под завесу своих черных кудрей, откуда через секунду слышится тихое чавканье.  Тишина виснет между ними, но теряет всякую неловкость на фоне мандаринового заката – небо переливается поздними отсветами, будто посылает последние прощания земным чудакам, и Гихун чувствует, как его сердце сжимается от неизвестной ностальгии. Чтобы прогнать чувство, он трясёт головой снова, уже сильнее, надкусывает еще Чокопая – знакомый, как пять пальцев, приторный вкус вбрасывает немного гормона счастья ему в голову – и переводит взгляд на Минё. Прожевав кусочек, хочет продолжить диалог, открывает рот, но спутница его опережает.  — Сорок восемь, — бурчит Минё с набитым ртом, крошки на губах подскакивают с каждым движением челюсти, — доволен, правдоруб?  Гихун моргает пару раз и присвистывает. Жухлая кудря на лбу Минё смешно топорщится от резкого дуновения ветра – Гихун неосознанно ёжится.  — Да чего тебе париться-то, ты ж совсем молоденькая! — искренне отвечает он, пока Минё хмурится, глядя куда-то вниз, в сторону тонущего в крышах ржавых гаражей горизонта, — я думал, там больше, ну под шестьдесят уже, чем черт не шутит, раз ты так переживаешь, а тут.. — Ах ты! Вот спасибо, папаша, удружил! Под шестьдесят, ну дела. Настолько хреново выгляжу? — фыркает она, но, на самом деле, злости в её голосе нет. В основном та же усталость; Гихун ощущает, как она сковывает их обоих сродни прочным узам общего горя.  Впрочем, почему «сродни»? Коллекторы вряд ли от них отстанут так просто, придётся повозиться. Возможно, обратиться к легавым, попозорившись немножко на посту, рассказывая небылицы о джентльмене из метро, играющем с людьми в ттакджи на деньги. Гихуху, в принципе, не впервой – с пьяными выходками он в участок мотался уже далеко не первый раз, да и Минё тоже отнюдь не выглядит как добропорядочная гражданка.  И всё-таки на этот раз что-то противно сосёт под ложечкой от мысли, что придётся подобным образом унижаться перед другими, состоявшимися людьми. Выглядеть, как не умеющий жить эту жизнь дурачок на пару такой же неумелой, разведенной на ровном месте дурочкой Минё. На этот раз почему-то «всё равно, что эти скучные взрослые о нём подумают» не канает – и это злит.  Может, кризис среднего возраста подкрался незаметно? Гихун к нему никогда не готовился – всегда считал, что он «не из этого разряда» и что ему такие метаморфозы не грозят. В итоге оплошал жестче.  — Отлично ты выглядишь, госпожа Минё, — тягостно отзывается он, тем не менее, одаривая спутницу слабо греющим взглядом, пробегая им между паутинок мелких морщин на висках, — живо так, естественно. Настоящая красавица образца семидесятых, вот так и скажу. Минё осекается на пару секунд – открытый рот остается таковым, будто она собиралась отпустить колкость, но сбилась с настроя – и в конце концов опускает голову, усиленно сминая в руках опустевший пакетик Чокопая.   — Хорошо стелешь, оппа, — усмехается она тихо, перехватывая взгляд Гихуна краешком глаза, — спасибо, наверное, что ли. Нечасто такие похвалы слышу.  — Народ в наше время на них зажмотился совсем!  — подхватывает Гихун, охотно меняя тему и тем самым заминая внезапно повисшую неловкость, — на похвалы, в смысле. Да и вообще, в целом, народ в наше время зажмотился, мать. На всё! Ни тепла между людьми, ни коммуникаций чёртовой, ничего – одна гонка за зеленью, да и всё тут. Всё теперь у нас по системе «купи-продай», даже чувства человеческие, разве уж это дело?  — Бесплатно чувства всем встречным-поперечным раздавать тоже не дело, Гихун-и, — фыркает Минё, шаря руками по карманам своего драного пальто. Находит сигарету, зажигает, предлагает одну Гихуну – он тут же соглашается, зажимает между зубами, позволяя сухим пальцам Минё щелкнуть зажигалкой и поддать огня, — ничего хорошего от этого не бывает.  — Ой-я, Минё-ши, ты как будто в этом много понимаешь! — в сердцах бросает Гихун, вертя головой, — а сама-то ни капли не похожа на человека, кто на сердечные связи чересчур щедр.  Минё на этих словах едва заметно дёргается – сигарета подпрыгивает, зажатая в пальцах, пепел сыпется ей на туфли, но она, кажется, не замечает этого – прожигает Гихуна быстрым, но метким взглядом и опускает глаза в пол.  — Поймал меня, что тут сказать. Я даже там, где надо, на них не щедрюсь, хрен ли? Потому-то Намгю, мой сыночек ненаглядный, вряд ли у моей могилы плакать будет, — Она невесело хмыкает и затягивается, не обращая внимания на возмущенно вскинутые брови Гихуна.  Вечерний ветер развеивает дым вдоль череды заводов под их ногами. Гихун хочет негодовать, вдыхает едкий дым, странно смешивающийся у него во рту со вкусом пирожного, кашляет – и сквозь слезящиеся от дыма глаза ловит мысль более тоскливую, чем она должна была оформиться изначально.  — Не кори себя, — отзывается он невнятно, поднося свою сигарету к губам, — прекращай, ясно? Делаешь ведь, что можешь, никто не знает, как правильно быть родителем. Никто нас этому не учил, вот и приходится верную методику самим выверять.  Он произносит это и едва уклоняется от нежданной-негаданной мысли – он что, сейчас сам перед с собой оправдывается? Да ни в жизнь! Он-то, Сон Гихун, в своей отцовской квалификации никогда не сомневался – по части духовной связи с крошкой Каён все всегда было на своих местах. Компенсировало, так сказать, ответственную часть программы.  На этом моменте Гихун крепко сглатывает – думает о Каён, сейчас, если его подсчеты не врут, делающей уроки в квартире своего отчима – нового педанта-муженька Ынджи – и вдруг ударяется в гадания, хорошо ли ей лампа светит, удобно ли сидеть на крутящемся стуле, не болит ли спина от неправильной осанки и так далее.  Всё то, о чём в рядовой череде будней он не думает вообще.  Чувствует себя круглым идиотом и поворачивается обратно к Минё.  Она как будто этого ждёт: дернув головой, Гихун натыкается прямиком на её глаза – хитрые с оттенком эдакой мирской, вечной грусти, уставшие, может быть, даже виноватые, но давно и прочно принявшие свою вину.  Что-то определенно вот такое; Гихун не мастер вычитывать чужие эмоции, это уж наверняка.  — Как правильно быть человеком, никто не знает, — с нажимом поправляет его Минё, ее ресницы трепещут на пропитанном дымом ветру, — вот мы все и проходим квест на режиме «охренеть как сложно», как полные лузеры. Скажешь нет, Гихун-и? Был бы сыночек чуть покрепче моего, ему бы и наследие мамкино не помешало стать человеком с большой буквы – а этот неудачник Намгю того, смотри, чуть не сдох от передоза пять лет назад. Нихрена себе яблоко переплюнуло яблоню! — Гихун резко набирает в легкие воздуха, чтобы выразить свой шок от упоминания рядом с именем её сына чего-то, явно связанного с шушерой вроде наркотиков, но Минё снова не дает закончить начатое – прожигает таким взглядом, что Гихун давится вздохом и кашляет, плавно замолкая. Минё мерно, как маятник старых часов, качает головой, — все мы тут со своим дерьмом, налипшим на фасад, оппа. Один большой цирк уродцев. Куда ни беги, конца края ему нет. Остается только быть в нём клоуном-примой. Как считаешь, а?  Гихун удивленно хлопает глазами – Минё взмахивает сигаретой и лениво отвешивает ему шутовской реверанс в позе сидя, а потом гогочет себе под нос. Ее смех с чего-то похож на скрип старого аккордеона с поломанным мешочком, и Гихун не может сдержать естественного порыва в этот момент.  — А мы переиграем, Минё-ши!.. — Он неуклюже, но от души хлопает её по плечу, заставляя Минё вздрогнуть, но сразу же после – расслабиться, заметив, как отчаянно горят его глаза, поддавшиеся какой-то чистой, натурально детской вере во что-то наивно-большее, — может, все кругом и клоуны, а только зарока о том, что грим смыть нельзя, никто не давал, верно говорю? Может, мы всем им ещё покажем, что мы и без клоунского грима ого-го, чего-то да можем! Вот так я тебе и скажу!.. Верит ли он сам то, что говорит на сто процентов – Гихун не знает; под ложечкой сосёт горше, когда он думает о Каён, а вероятности того, что новый муж Ынжи заберет его крошку на ПМЖ в штаты по причине того, что Гихун никогда не умел по-взрослому выражать свою любовь, что, в сущности, недалеко от ушёл от Минё и истории с её бедным сыном в рехабе от героина. Гихуну просто хочется верить в ту ерунду, которую он говорит – всю свою жизнь только на вере в чудо он и выезжал, чего таить.  Он рассеянно качает головой и вдруг видит, как улыбается Минё – не так, как обычно, по-лисьему, хитро, что-то замышляя, а иначе. Спокойно и просто, как будто нашла душевный покой самый спонтанной речи самый спонтанного неудачника на свете. Хотя с последним тезисом она, наверное, могла бы поспорить, использую личный пример. — Переиграем, оппа, — Минё склоняет голову, обводя его лицо ласковым, почти образцово-материнским взглядом, а потом вдруг тянется к его руке – накрывает её своей, тёплой, слегка сморщенной, в мягких крошках от Чокопая и с въевшимся между пальцев запахом сигарет, — с тобой вдвоём грех ещё раз не попробовать, понимаешь, о чем я?.. Ветер откидывает её кудрявые копну назад – уставшее ненакрашенное лицо озаряется совсем-без-второго-дна улыбкой, Минё тянет шершавые уголки губ вверх, сжимая его ладонь несильно. У Гихуна смена эмоциф медлительностью никогда не отличалась – широкая, охотная, как хватка за спасительную соломинку, улыбка его натренированных скалиться зубов дает себе волю: Гихун улыбается, почти смеется, жмурясь, будто ласковый кот, крепко сжимая её руку в ответ.  Запах табака вперемешку с пирожными висит между ними горько-сладкой нитью судьбы, заставляя Гихуна хотеть морщиться и в то же время цепляться за него, как за странную гарантию чего-то.  — Гихун-и, не зевай! — Минё трясет спутанными кудрями на ветру, глаза-щелочки озорно горят, и вскидывает руку вверх, — чам-чам-чам!  По пустырю одиноко порхает смятая пачка растворимого рамёна – когда она приближается к нему, Гихун на автомате пихает её в сторону и с реакцией, запаздывающей секунды на две, энергично роняет руку вниз, отражая движение Минё в точности да наоборот. — Неплохо, неплохо, — фыркает та, игриво дуя губы, заставляя Гихуна по-идиотски азартно лыбиться, как он делал лет сорок назад, ещё не зная, как будет впоследствии по этому скучать, — но на этот раз будь резвее. Чам-чам-чам! — звучит снова, резче, чем в первый ход, но так же чётко и отрывисто, пока рука Минё, не давая партнёру опомниться, быстро летит влево, рассекая воздух с зычным звуком.  Гихун втягивает щёки от напряжения, в моменте готовы ко всему – отводит руку, словно катапульту, и отпускает её в молниеносный полёт влево; звук столкновения с воздухом вторит тому, что создала Минё секунду назад.  — На реакцию не жалуюсь, Минё-ши! — гордо палит он, переводя дыхание и не переставая сиять глазами, — после армии мы с Джонбе в бейсбол столько резались, что рефлексы до самой могилы со мной будут.  Брошенный возле клочка сорной травы пиджак отзывается вибрацией из кармана – звонит телефон. Потом Гихун проверит пропущенные вызовы и узнает, что это был Санву, приехавший на два выходных дня погостить к матери в Ссанмундон. Хотел очистить совесть и пригласить таки его на соджу вечером – Гихун горько ухмыльнется, чувствуя, как вспыхнувшая на днях смутная надежда, что в бытие сухарей наподобие малыша Санву кроется разгадка верного сценария человеческой жизни, исчезает так же легко, как и появилась.  Нет разгадки. «Как правильно быть человеком, никто не знает» – слова Минё Гихун теперь планирует вывести на своем надгробном камне.  А с другой стороны, что за вздор – чтобы Гихун да что-то планировал? Ни в жизнь. Он не строит планов, наверное, в принципе, потому что это его уникальный, без гарантий, но и без побега от своей природы стиль жизни.  Ну или, может быть, не прям уж уникальный – мысль просачивается в мозг, когда Гихун осекается ещё раз (теперь ошибка обходится дорого), засмотревшись на румяное от смеха лицо Минё, упустив уведенную вверх руку и третье громкое «чам-чам-чам!».  — Минус один! — ликует Минё, разражаясь гоготом и закрывая лицо руками, а потом склоняется к нему и дает щелбан в лоб, почти подпрыгивает на ногах, одетых в плотные колготки – ну точно школьница младших классов, — потерял хватку, папаша!  — Рано не радуйся! — охает от щелбана Гихун и вертит головой в отчаянии, как пятиклассник, на ходу сочиняющий новую рабочую стратегию футбольного матча, — я тебя уделаю в конце концов, иного исхода можешь не ждать, мамаша!  Минё показывает ему язык, язвительно хихикая – но её глаза остаются весёлыми в самом простецком, самом ребяческом смысле. Гихун никогда не видел её в возрасте школьной скамьи, но сейчас готов поклясться, что знает, какой она была.  Да, как пить дать, такой же, как сейчас. Полной жизни, полной дури, полного неуемного стремления куда-то вперёд, а куда – без конкретного понятия. Отлитая на том же заводе, что и Гихун.  Когда она поднимает руку вправо, Гихун на автомате ведёт свою туда же – понимает это слишком поздно, превращаясь в зеркальное отражение Минё – и вдруг чувствует, что так им нравится даже больше.  — Может, поиграем в отражения лучше? — с надеждой предлагает он, щурясь игриво, чувствуя щекотку в животе, — у меня к ним, кажись, больше расположенность.  Плохие решения. Дурные сценарии. Едва отвязавшиеся коллекторы, дети, которые забыли, что такое книжно-хорошие мама и папа – у них все это на двоих, даром что познакомились они только на этой неделе.  Гихун верит в родство душ – не просто же так они с мамой кланяются Будде в каждую знаменательную дату. А ещё верит, что минус на минус дает плюс – как бы Санву ему ни промывал мозги о том, что математика с человеческими отношениями не всегда резонирует. Что худшим примером свою дурную лодку в обратном направлении не повернёшь.  Да и хрен с ним!  Себя не перекроишь – Гихун и не планирует. Может быть, единственное, что он планирует – сверить свои стежки со стежками, которыми выкроена госпожа Хан Минё. Уточнить, что если они начнут рвать эти старые швы на пару, то в компании друг друга будет не так больно. — К слову сказать, Гихун-и, — Минё взмахивает волосами перед тем, как синхронно с ним увести руку влево, как в каком-то танцевальном трансе – медленно и точь-в-точь похоже, — ты тут парня упоминал, который в вашем пабе чёртовом ошибается. Ну медбратик который. Дэхо-ши, да же? Ты в судьбу сильно веришь? — Она выдерживать паузу и хихикает, хлопая глазами невинно, как школьница, — так вот, мой Намгю тоже верил, когда Дэхо свой номер в первую встречу не оставил.  Будь на его месте Санву, он бы на тысячу миллиардов секунд раньше сложил два плюс два и понял, о каком именно Намгю шла самого начала их встречи – но ведь Сон Гихун такой, черт возьми, Сон Гихун.  По крайней мере, общего у них с Минё ещё больше, чем он думал; чего-то помимо ностальгии по детским играм и перманентного нежелания взрослеть – уж точно.