Lunateya

Сон был слишком ясный, и это испугало ее. Следующим утром ее застали хмурой и явно в глубоких раздумьях. Ей снилось смутное будущее, неоспоримо общее с тем единственным, кого она подпустила к себе ближе всего. Этот сон был не просто фантазией. Неужели сама Эйва предлагала ей связь, которая казалась Лунатее сладким предательством? Она снова остро вспомнила, что её прошлое лежит погребённым во льдах. И потому, когда ночь вновь накрыла деревню, Лунатея бесшумно исчезла. Она не сказала ни слова, ускользнула от часовых, и нашла в лесу пещеру с ключом ледяной воды, пробивавшимся из скалы. Здесь был холод и тишина, которого ей давно не хватало. Она разожгла огонь, сыпанула щепотку арктических трав, что остались с ней с побега, и вместе с тем начала древний напев. Голос её, сначала робкий, набирал силу, поднимаясь к сводам пещеры, взывая к тем, чьи лица она хранила в памяти. И вода в источнике заколебалась. Сначала откликнулись братья. Их отражения, суровые и бледные, смотрели на неё без одобрения. Потом отец. Дядя. Воины Арктикай. «Ты осталась одна. Одна из всех. И вместо того, чтобы хранить нашу память в чистоте мщения, ты позволяешь чужой любви растопить тебя!» «Ты носишь их узоры на своей коже. Ты дышишь их воздухом и наслаждаешься теплом их земли, но где же твоя собственная? Где лёд в твоём сердце, дочь Севера?» Они знали. Они видели её сон, чувствовали зарождающийся в её душе трепет, и осуждали. Каждое слово было уколом, от которого кровь стыла в жилах. Она пыталась протестовать, объяснить, но их хор нарастал, заполняя пещеру и её сознание. Тогда, где-то на самой границе сознания, за спиной, прозвучал другой голос. Тонкий, как треск льдинки, но бесконечно родной голос матери. «Дитя моё… слушай не их страх, а своё собственное сердце…» Но гневный рокот мужчин её рода перебивал. Лунатея вскрикнула, взмахнула рукой по воде, и образы испарились, оставляя после себя лишь звон в ушах. Ритуал был оборван. Она сидела на холодном камне, дрожа. Солёные слёзы катились по её щекам и падали в источник. Напутствие матери осталось лишь отголоском. В деревню она вернулась только на рассвете. Села у потухшего общего костра и уставилась на серый пепел. Она чувствовала себя зажатой между долгом перед мёртвыми и живой надеждой, которую предлагало ей настоящее. Видение, посланное Эйвой было и благословением, и проклятием. Она не могла отрицать, как сильно ее тянет к свету костра, к смеху Кири, к уважаемой Нейтири и к доброму взгляду Нетейама, который она теперь боялась встретить. Но и не могла противиться чувству долга, в котором ее ростили родные. Что-то в ней переменилось. Не сразу было понятно что и почему. Она стала копией самой себя. Её улыбка была по-прежнему мягкой, но глаза были безчувствены, а слова пустыми. Она научилась говорить правильные вещи в нужное время, но между словами зияла пустота. Она отстранилась от всего, что напоминало радость. Больше не было совместных вылазок с Кири и вечерних собраний у костра. От предложений Нетейама показать ей что-то новое она отмахивалась. Отстранённость ее не осталась незамеченной, поэтому, когда Лунатея подошла к Джейку после патруля и попросила больше работы, он лишь оценивающе посмотрел на неё и кивнул, разрешая ей выместить свою решимость на деле. — Хорошо, — сказал он просто. — Будешь вести дневную вахту на западных подступах. Она начала брать тренировки у Нейтири. Жена вождя ковала из нее настоящее смертоносное оружие. Мягким замечаниям здесь было не место, задания с каждым разом становились все жёстче и жёстче. Это и помогло Лунатее быстро войти в основной круг взрослых воинов. Но в этом был парадокс: чем более ценной частью военного механизма Оматикайя она становилась, тем дальше отходила от его души. Она защищала очаги, у которых больше не сидела. Охраняла семьи, с которыми больше не пела. Рисковала жизнью за клан, который в её сердце всё больше превращался не в дом, а в объект долга, но чтобы что? Очистить себя в своих глазах и в глазах ледяных призраков, что всё чаще являлись ей в песнях? Самое страшное было в её взгляде на Нетейама. Порой, сидя у общего костра, она могла уставиться на него. Не украдкой, не с нежностью, а открыто, неотрывно. В её глазах, обычно таких глубоких, теперь бушевали боль и обвинение. Она смотрела на него, как на предателя, ведь он был живым воплощением того выбора, который разорвал её пополам. И даже когда он ловил этот взгляд и пытался спросить без слов, что случилось, она не отрывалась. По ночам она всё чаще уходила в укромные уголки леса и запевала свои песни, которые теперь звучали, как заклинания. Голоса предков становились для неё единственной правдой. Её ночные напевы стали постоянной тревожной мелодией ветров, доносившийся до дозорных из деревни. И сначала они думали, что это игра слуха, наваждение усталости или шепот духов, принявших непривычную форму. Но эти песни были чужими и слишком явно начали напоминать завывание метели. Они не несли в себе жизненной силы песен Оматикайя, а звучали как стон или заклинание, вытягивающее силу из костей. В одну из таких ночей Нетейам вышел в дозор. Он замер, впервые услышав это совершенно чужое таинство. Звук казался живым, молящим, но не о помощи, а о чём-то недостижимом и печальном. Он пронизывал темноту, вызывая мурашки по коже. Настороженность юного воина заметили соплеменники. — Это Лунатея, — пояснил кто-то из стражей. В одной его фразе читалось неодобрение всей команды. — Она поёт мёртвым. Духи её клана не нашли покоя, и теперь они здесь, с ней. — Это не к добру, — говорил другой. — Её песни холодят кровь. В ночь, когда она поёт, даже икраны беспокоятся. Он знал, что она уходит по ночам, чувствовал стену, выросшую между ними. Но слушая эти молитвы, он убеждался, что в этом не было ничего от той девушки, которая вместе с ним училась смеяться, пробовать и стремится. Это был голос её племени, её потери, который взывал ее не к будущему, а к вечной памяти. Песня красноречиво говорила, что исцеления не наступит, и что она сама и осознанно погружается во тьму, отгораживаясь от всего, что могло бы согреть. Он не пошёл на звук, не нарушил её ритуал. Он просто стоял там и внимал, постепенно теряя прежнюю уверенность. Его тёплые руки и его верность — всё показалось ему таким незначительным и хрупким перед лицом ее боли. Нетейама охватило тяжёлое понимание, что никакие слова не смогут проникнуть ей в душу. Что должно быть что-то другое. Что-то истинное. Когда песня смолкла, в воздухе ещё долго висело её эхо. На рассвете Лунатея смело, с прямой спиной прошла мимо дозора. Нетейам хотел увидеть в ее глазах хоть какой-то ответ, но в них не было ничего. Он не ошибся, потому что она снова смотрела ему прямо в глаза, не отрываясь, и снова как на предателя. Для остальных воинов она стала кем-то другим. Её боевые навыки вызывали уважение, но ночные ритуалы — только отторжение. Дозорные начинали по-другому смотреть на её безупречную службу: а не платит ли она этой службой совсем другим богам? И этот шёпот, эти взгляды, долетали и до неё, поэтому Лунатея лишь глубже уходила в себя. Их страх и непонимание были лишь ещё одним доказательством её одиночества и правоты голосов предков: «Ты никогда не станешь здесь своей». Её песни были ответом к этому отрицанию, поэтому звучали громче, становясь вызовом этому солнечному миру. Она хоронила себя заживо под звуки собственного голоса, а дозорные Оматикайя, содрогаясь, слушали эту ледяную погребальную песнь. Лунатея посвятила всю себя дисциплине. Утренние тренировки с Нейтири, патруль, отработка приёмов. Она быстро оседлала лютоконя, ещё пару месяцев назад, но даже этого ей было мало. Она не боялась высоты, но для ее родных земель, лазанье по скалам не было привычным занятием. Здесь, это было неважно. Она каждый день преодолевала себя и не останавливалась. — Нейтири, я хочу оседлать своего икрана, — без смущения и откровенно заявила Лунатея, когда они готовили скакунов к далёкой вылазке. Покорение икрана было для нее не мечтой, а финальной проверкой, но пока Нейтири строго отвечала: — Готовность — это не только про силу и желание, — Нейтири закрепила седло и обратила свой материнский взор на девушку. — Это готовность сердца. Духа. Икран выберет того, кто целостен. Тот, у кого трещина внутри не будет принят небом… — ей тяжело дались эти слова, и она сразу заметила, как младшая закрылась и отвела взгляд. — Оно может разорвать в клочья. Очередное препятствие, которое нужно было сломать упорством. Поэтому она продолжила тренироваться, изучать и наблюдать, теперь в одиночку взбираясь на скалы и всё чаще устремляя глаза вверх — к парящим наездникам в небе. Он тоже был там. Нетейам. Вольный, сильный, порывистый. Настоящий воин. Большие птицы обращались в звёзды. Тренировка на склоне подошла к концу. Наступила ночь, и тогда в небе загорелся огонь. Она слишком хорошо знала, что то было за предзнаменование. Лунатея не верила своим глазам. С открытым ртом, она глядела на то, как звёзды приближаются. — Нет… — она сжала поводья своего коня, но не смогла сдвинуться с места. Когда звёзды преодолели очередной слой атмосферы. Сомнений не осталось. — Нет, нет, нет… Скорее в деревню. Скорее предупредить! Лунатея вскочила на коня, бросилась в путь и не оборачивалась, пока земля не содрогнулась. Закричали птицы, пошла ударная волна и ее сбросило с лошади. Вцепившись в поводья, она не отпускала животное, которое в страхе пыталось сбежать, проталкивая ее за собой по земле и корням. Лес загорелся, и в ужасе она закричала. Все повторяется. Но это пришествие было страшнее. Слишком ярко, слишком жарко, слишком по-другому. Конь брыкался, ржал, продолжал тащить ее. Проглотив слезы, она смогла подняться и остановить его. Со дня падения ее клана прошел почти год. Лунатея выросла, закалились, но сейчас застыла в первобытном ужасе. Ссадины и ожоги на её теле горели, она была почти в самом эпицентре. Слишком далеко от деревни, и слишком близко к бушущему огню. Воздух выгорел, стал едким и раскалённым, выжигая лёгкие при каждом вдохе. Пламя взмывало к небу языками, выше самых высоких деревьев, и она снова пыталась сбежать. Она вытерла слезы и с разбегу запрыгнула в седло. Лунатея мчалась наперегонки со стихией. Дым выжигал глаза, огонь щекотал пятки, жар стоял такой, что казалось волосы вот-вот загорятся. С тревожными криками она приближалась к деревне. — Олоэктан! — раздался вопль, когда она ворвалась в деревню. — Торук! Торук Макто! Первым навстречу ей выскочил Нетейам. Он встал наперерез несущемуся коню и в последний момент, схватив за поводья, силой остановил испуганное животное. В следующее мгновение он ловил наездницу, когда та, ослабевшая, едва не слетела со спины скакуна. Её пальцы впились в его плечо инстинктивно, ноги подкосились. Глаза дикие, с губ срывается полукрик-полухрип. — Луна! Тише, тише. Я здесь! — он крепко хватает ее за талию и заново ставит на ноги, но не отпускает и принимает часть ее веса на себя. Через касание чувствуется ее паника и боль, но вместе с тем для нее самой это было единственное, что отсылало к реальности. Сам факт его присутствия рядом, заставлял вспоминать, кто она и где. И как бы она себя не вела, как бы не игнорировала и как бы не верила в собственные предрассудки, ему она верила без сомнений, просто на подсознательном уровне. Он прижал её к себе, чувствуя, как она дрожит всей своей обожжённой, раненой плотью. Лицо испачкано сажей, на скуле царапина и кровь. На белой коже алели ожоги и ссадины. В волосах застыл пепел. — Вождь! Торук Макто! — взмолила Лунатея, цепляясь за Нетейама. Джейк быстро возник рядом, следом за ним Нейтири и другие старшие. Все были навзводе. — Солнце!.. Солнце упало на землю! Лес пылает! Это небесные люди! Джейк все знал. Час назад он тоже был свидетелем яркого «звездопада», а потом и далёкого толчка из глубин джунглей. Он все понимал — история повторяется. Только теперь перед ним не его любимая Нейтири, пережившая трагедию семнадцать лет назад, а юная Лунатея. Девушка без дома и семьи, совершенно одинокая, сейчас стояла перед ним. — Лунатея, теперь ты не одна, — голос вождя его был решительным. Большим пальцем он стер грязь с ее щеки. — Они пожалеют, что пришли. Джейк переглянулся с Нейтири. Слишком хорошо они помнили цену прошлой войны. Нейтири коротко кивнула мужу и двинулась к икранам. Вождь намеренно, чересчур внимательно, взглянул в глаза девушки перед ним, чтобы убедится, что на этот раз она не отстраниться от них. Он увидел понимание, больше было не нужно. — Покажешь направление, — Торук похлопал ее по плечу, и обернулся к своим товарищам. — Готовьтесь и собирайте разведгруппы! Нам нужны глаза в том секторе! — уже отдавая приказы, он незаметно оглянулся в сторону сына. Нетейам стоял непоколебимо и твердо. Джейк знал, что в этой хватке сейчас сосредоточена вся её хрупкая связь с миром, и ему, как отцу, было важно видеть, что сын выдержит не только бой, но и эту личную борьбу за чужую душу. — Я с тобой, — негромко сказал Нетейам, усадил ее на бревно и сел перед ней на колени. Лунатея шумно дышала, не переставая оглядываться. Деревня пришла в движение. Она сделала то, что должна была. И сейчас, как никогда, она была частью этого народа. Страху не место. Она все так же держит его за предплечье, и быстро приходит в себя: востановливает дыхание, приводит в порядок ум и протирает сухие от гари глаза. Нетейам, выждав момент, когда ее взгляд прояснится и хватка ослабнет, помогает ей подняться. — Давай. Полетишь со мной, — он обнимает ее и скорым шагом ведёт к стоянке банши. Нетеям связался со своим икраном и одним махом взобрался на него, затем подтянул за собой Лунатею. Она села позади и прижалась лбом к его спине, собираясь с мыслями и будто впитывая его смелость. Икран рванул с места, могучие крылья подхватили их, вырвав из суеты земли. Её сердце на миг замерло. Она вжалась в спину Нетейама ещё сильнее, руки окаменели, и она зажмурилась, поддавшись животному инстинкту. Чувствуя ее волнение, Нетейам откликнулся, дал знать, что пока он рядом, он убережёт её. Его ладонь легла поверх её сцепленных пальцев у него на животе, а затем переместилась ниже, коснувшись её бедра. Тактильный сигнал, призывавший сосредоточится на прикосновении, а не на пропасти внизу. Это был один из немногих полётов Лунатеи. До этого она лишь единожды взбирались на могучего белого икрана отца, и пару раз, сжав зубы от ужаса, поднималась в небо с Нейтири, на короткие, учебные вылазки. Чувство полёта всё ещё было чуждым ей; оно было нарушением всех законов её тела, но странным образом паника покинула её. Она сделала глубокий, шумный вдох и выдох. Лунатея подняла голову, уверенно показала направление и ориентиры. Не колеблясь, она вела группу прямо к сердцу бури, и Нетейам, лишь кивнув, повиновался её указаниям. Отряд приближался к эпицентру, и с каждым взмахом крыльев картина становилась всё ужаснее. Огонь ненасытно пожирал лес, оставляя после себя лишь обугленные скелеты деревьев, кружащийся в воздухе. А в самом сердце этого ада, среди дыма и пламени, геометрически правильными рядами стояли машины людей. Станции, шаттлы и тяжёлая техника впивались в обугленную землю. Икран Нетейама, ведомый осторожной рукой, скользил в потоках горячего воздуха, стараясь держаться в тени дымовых завес. Пока внезапный густой порыв пепла не ударил им прямо в лицо. Икран потерял ориентацию и начал сбавлять высоту. Нетейам быстро выровнял траекторию и направил его вниз, чтобы избежать нежелательного внимания, когда они оказались в предельной близости к базам небесных людей. Они приземлились в нескольких сотнях метров от ближайших построек. — Ему нужно отдышаться, — сказал Нетейам, приводя своего друга в чувство, вытирая ему зародившиеся веки. — Пока осмотримся. Но будь рядом. Лунатея кивнула, однако взгляд её уже был прикован к лагерю. Пожары были не только от их преземления, но и от оружия и плазменных буров, вгрызающихся в священные деревья. Никакой паники в их рядах, чёткие движения строителей. Лунатея замерла. Среди гула машин и треска огня она услышала до боли знакомый голос, усиленный динамиками шлема. Тот самый голос, который она слышала в последний день своего детства. Голос, который отдавал приказы, под который гибли её братья и её народ. Высокая фигура в экзокостюме рассекала лагерь властной и уверенной походкой. — Нетейам, — не своим голосом сказала она. — Это они. Они были на моей земле, Время остановилось. В груди взорвалась чистая ярость. В глазах, которые отражали пламя, вспыхнуло собственное безумие. Зрачки сузились в две точки, готовые к смертельному броску. Она сделала шаг вперёд, готовая ринуться в бой прямо сейчас, сию секунду, несмотря на расстояние, несмотря на превосходящие силы, несмотря ни на что. Тело само знало, что делать. Убить любой ценой. — Лунатея, нет! — Нетейам перехватил её в последний момент, разворачивая к себе. — Тихо! Ты подставишь нас! Этим ты ничего не добьёшься! Лунатея упрямо и грозно мочлала, но потом подчинилась его логике. — Тогда уведи меня отсюда, пока я не бросилась в бой. Нетейам увлёк её прочь, вскочил и посадил за собой в седло, после чего они исчезли в пылающей ночи. И когда после, они наконец воссоединились с остальным отрядом, взгляд беспокойного вождя мгновенно выхватил главное: мёртвую хватку её пальцев на луке, пугающую пустоту и дикость во взгляде. — Что случилось? — тихо спросил вождь у сына, не сводя глаз с Лунатеи. — Там те, кто уничтожил её народ, — так же тихо ответил Нетейам. — Майор, который командовал нападением на ледяные земли. Она его узнала. Отряд провёл разведку, собрав необходимые сведения о численности и расположении лагеря. Лунатея молчала всю дорогу. Она двигалась, подчинялась, но выглядела пугающе. Уже по возвращению в деревню, Джейк, стоя в тени дерева и скрестив руки на груди, и наблюдал за ней, погруженный в тяжёлую дума отца. Её темные глаза меркли в ночи. Она сидела на краю поляны, обхватив колени руками. Её часто можно было застать в такой позе. Лук её лежал рядом, и видно, что она была готова сорваться. Но она не шевелилась. Ветер играл её волосами, выбившимися из косы, и отсветы дальних костров плясали на её лице, делая его похожим на маску. Джейк смотрел на неё и видел, как она теряется. Она не знает этого мира. Всю свою жизнь она провела в изоляции среди льдов, где правила были другими, где небо было другим, где сама жизнь текла по иным законам. И сейчас каждый день заставлял ее переучиваться, перестраивать само восприятие реальности. Он видел, как её качает, как она мечется из крайности в крайность. То отчаянно тянется к теплу, позволяя себе редкие минуты улыбок и близости, то облачается в ледяную броню, отгораживаясь от мира стеной молчания и долга. То жадно впитывает знания о лесе, о традициях, о связи со всем живым, то с той же страстью погружается в свои ритуалы, взывая к мёртвым и отрекаясь от живых. Её бросало от надежды к отчаянию, от любви к ненависти, от принятия к отрицанию. В редкие мгновения, её броня давала трещину. Джейк видел это мельком. Например, в том, как она смотрела на Нетейама, когда думала, что никто не видит. В этом взгляде читались настоящая тоска и надежда, которые почти сразу она гасила усилием воли. Нейтири появилась рядом незаметно. Она всегда возникала, когда он погружался в такие раздумья, будто чувствовала, что ему нужна опора. — Ма’Джейк, — тихо позвала она. — Это её путь, ты знаешь, — жена мягко положила свои руки ему на спину. — Мы можем только быть рядом. — Знаю. Но чёрт возьми, Нейтири, — он провёл рукой по лицу, выдавая редкую усталость. — Ещё недавно она была совсем ребёнком. А сегодня она воин, который несёт на себе тяжесть, что не всякий взрослый выдержит… Нейтири положила голову ему на плечо, и они стояли так, молча, глядя на девочку изо льдов. Каждый из них думал об одном: хватит ли у неё сил. И хватит ли у них мудрости не сломать её своими попытками помочь. Лунатея вдруг подняла голову и посмотрела прямо на них. Всего на секунду в её глазах мелькнуло что-то беззащитное, детское, почти умоляющее. Но тут же исчезло. — Ей нужен кто-то, кто будет рядом, когда она упадёт, — сказала Нейтири. — Кто поймает. Но ещё ей нужно время, чтобы поверить, что её не предадут снова.