Иратце

      — Передай Джисону, я приеду за документами послезавтра, — этот хриплый голос Сынмин не слышал уже несколько недель.       — Здравствуй, Минхо. Боюсь, завтра он… не сможет.       — Сынмин, прошу тебя. Он сам настоял на разводе в кратчайшие сроки. Чем быстрее подпишет, тем быстрее закончим. Заодно заберу оставшиеся вещи, — кажется, Минхо не был раздражен, но всё выдавало его усталость.       — Минхо, ты не понял… Сана умерла.              Повисло долгое молчание, которое никто не хотел прерывать. Сделай это — и придется смириться с реальностью. Реальностью, что стала сущим кошмаром. Реальностью, в которую было страшно поверить.              — Когда?.. — Минхо не стал заканчивать вопрос.       — Вчера. Ушла на закате.              Минхо не признается, что она была у него всего четыре дня назад. Сбежала из хосписа и ждала на пороге дома, сидя на холодном полу бог весть сколько. Он нашел ее там, когда вернулся с ночного дежурства. Никто, кроме них, не знал о той встрече и, скорее всего, уже никогда не узнает. Потому что так хотела она.              — Почему мне никто не сказал? — теперь в его голосе звучала самая настоящая злость. Да, они давно не говорили с Джисоном, но Сана всё еще и его подруга. Была. Он заслуживал узнать об этом сразу.       — Прости, я сам узнал только сегодня утром. Джисони пришлось заниматься всем самостоятельно, ты должен понимать, как эта новость повлияла на него… А больше рассказать было некому.       — Ты хотя бы собирался позвонить мне?       — За кого ты меня принимаешь? Тем более, Джисон тоже попросил меня сделать это. Я звонил, но твой телефон был недоступен, — Сынмин прозвучал слегка обиженно. — Так ты… придешь?       — Не думаю, что это хорошая идея.       — То, что происходит между вами… Слушай, я не понимаю этого, окей? Вы были самой прекрасной и гармоничной парой из всех, пока…       — Сынмин, не нужно. Мы были — только это теперь имеет значение для Джисона, видимо.       — Это не мое дело, но…       — Именно. Это не твое дело, Сынмин. Нас больше нет, так что можешь порадоваться и наконец не разыгрывать участливость и сочувствие. И я был бы признателен, если бы никто из наших друзей не влезал в эту историю.       — Ладно, хорошо, давай не сейчас. Но на похороны приезжай, прошу тебя. У нее, кроме вас, никого не было. Не оставляй Джисона один на один с этим.       — Уверен, он не захочет видеть меня в такой день. А Сана… Думаю, ей уже всё равно. Я приеду на кладбище как-нибудь потом, когда… когда не будет его. Прости, — но чуть погодя, все же тихо добавил: — Ты же будешь с ним рядом?       — Минхо… — Сынмин снова хотел что-то возразить и попытаться вразумить друга, но быстро передумал. — Впрочем, ты прав, я буду там. Когда он немного отойдет, скажу о бумагах и вещах. Раз уж мне досталась роль посыльного в вашем расставании, — последние слова сочились сарказмом.       — Ну, я не виноват, что Джисон решил разорвать все контакты даже до официального развода и переложить всё на нового парня.              Сынмин тяжело вздохнул. Он миллион раз говорил Минхо, что это всё неправда. То, что он рядом, ничего не значит.       Никогда они с Ханом не были близки настолько. Более того, ни один из них никогда даже гипотетически не рассматривал такую вероятность. Джисон любил только Минхо — и Сынмин прекрасно знал об этом. Чего уж кривить душой: об этом знал весь чертов мир, потому что не было никого, кто бы усомнился в искренности этих двоих. Хватало и пары секунд, одного беглого взгляда со стороны, чтобы понять, что значили они друг для друга. Но полгода назад случилось что-то, что разрушило идеальный брак его друзей на корню.       Он не знал, что стало истинной причиной. Даже не был уверен, что о ней знает сам Минхо. Может, именно Джисон в сердцах бросил что-то, что убедило Хо в измене. Или это было только его умозаключение. Сынмин ничего не понимал, но ему хотелось сделать для друзей хоть что-то. Как-то спасти их любовь и помочь осознать, что они нужны друг другу. Только сражаться в одиночку против двух упертых лбов было выше его сил. Но он обязательно попробует, не раз и не два… Будет сражаться за них, пока надежда не умрет окончательно.              Всё пошло прахом, когда болезнь Саны вернулась.              И это единственное, в чем Сынмин был безоговорочно уверен.              — И всё же приходи на похороны. Хотя бы ради ее памяти.       — Я… Нет.              Короткие гудки стали единственным прощанием для Сынмина. Он что-то придумает, обязательно. Потому что обещал Сане. И потому что чертовски устал быть мальчиком для битья.       

***

      — Джисони, я не думаю, что это хорошая идея, — Минхо перебирал слегка мокрые волосы парня, второй рукой крепко прижимая к себе. — Когда ты в прошлый раз работал в этом центре, мы еще несколько лет боролись с последствиями. Не хочу, чтобы ты снова пострадал из-за своей излишней эмпатичности.       — Тогда я был молод и почти не имел опыта. А теперь у меня есть умение абстрагироваться, хорошие профессиональные навыки и… ты, Минхо. Это самое главное.       — Я и в прошлый раз у тебя был.       — Но не с самого начала и не в таком статусе. Не нужно недооценивать себя. Ты мой якорь, моя стабильность. Что бы ни случилось, у меня всегда будет дом и повод держаться за жизнь, — Джисон нежно прильнул щекой к плечу Минхо, словно маленький котенок.       — Мне очень льстит, что ты так в меня веришь, но мы уже проходили это. Джисон, — Минхо пальцами сжал его подбородок и приподнял голову, чтобы смотреть прямо в глаза, — я очень боюсь за тебя. Если снова придется пройти через тот ад, я… могу не справиться.       — Если всё станет плохо, я уйду, обещаю. Ну, или если не успею, тогда разрешаю уйти тебе, милый.       — Замолчи. Я не смогу оставить тебя, не теперь.              Джисон высвободился из хватки и перевернулся так, чтобы теперь нависать на Минхо.              — Ты прав, в прошлый раз я почти потерял… — Джисон не нашел в себе сил произнести это вслух, потому что им обоим всё еще больно вспоминать о тех временах. — И мне жаль, что тебе пришлось столько всего пережить из-за моего состояния. Больше я не стану причиной твоей боли, Хо. Никогда. Давай просто наслаждаться каждой отведенной нам секундой.       — У нас впереди целая вечность.              Джисон невесомо улыбнулся и положил голову на грудь Минхо, ощущая самое драгоценное — размеренный стук сердца, которое так его любило.              — Конечно, родной, у нас с тобой целая вечность на двоих.       

***

      Минхо вытянул ноги и откинулся на стенку в надежде почувствовать хоть какую-то опору в его никчемной жизни. Разговор с Сынмином забрал остатки и без того ничтожно малых сил. Он не спал дольше трех часов уже больше двух месяцев — с того самого дня, когда их «долго и счастливо» превратилось в золу и развеялось ветрами надежд, отбросив его во времена, когда они только познакомились с Джисоном.       Сейчас ему казалось, что тот день в действительности был проклят самой могущественной ведьмой или каким-то особенно извращенным божеством. Два сломленных человека никогда не смогут исцелить друг друга — вот что оказалось правдой, в которую он никогда не хотел верить. Хотя…              Минхо закрыл глаза и провел тяжелой ладонью по волосам, откидывая надоедливую челку со лба.              Как бы нестерпимо больно ему сейчас не было и как бы он не пытался убедить себя в обратном, всё это — лишь попытки смириться с реальностью. Тот день никогда не был проклятьем, даже если с него начался его конец. Решение впустить в свою жизнь Джисона было лучшим. Нет, не просто лучшим. Единственно верным. И пусть сейчас он рассыпается на песчинки; пусть скоро перестанет существовать совсем, не вынеся боли… Или наоборот смирится с выбором и просто продолжит жить в мире без Джисона… Всё это не важно. Они были — и до сих пор живут в его сердце — но это не проклятие, нет. Это тот самый дар, который он ничтожно просрал.        Джисон порвал с ним. Не позволил остаться рядом даже в качестве друга, оборвав любое общение и сведя на нет даже желание что-то изменить. И Минхо ушел, не попытавшись. Это больно. Он винит себя, правда. Но еще чертовски злится на Джисона. Потому что тот даже не объяснился.       Минхо не дурак. Понимает, что можно разлюбить, встретить другого, просто устать достаточно, чтобы всё прекратить. Но неужели за все годы, что они были вместе, он не заслужил элементарных объяснений? Один разговор — большего не нужно. Но Джисон не дал и этого.       И теперь Минхо ненавидит его… Ненавидит так же сильно, как любит. Эта ненависть отравляет, заставляя в минуты слабости желать Джисону такой же боли. Обычно это длится не дольше пары секунд — жалких пары секунд — после которых Минхо кричит на свое отражение до хрипоты и колотит в кафельный пол руками, пока на нем не расцветут кровавые разводы.       Руки не заживают уже давно, и Хёнджин, который единственный оказался достаточным смельчаком, чтобы работать с ним в паре, даже не задает вопросов. Никто не задает, если честно. Потому что больше никому не позволено влезать в его душу. Единственный, кто мог это сделать, ушел, забыв оставить ключи.              — Выглядишь реально дерьмово, Хо. Продолжишь в таком духе — и босс начнет задавать вопросы, — рядом опустился мужчина и протянул ему холодную бутылку воды.       — Для тебя же стараюсь, придурок. А то вдруг все вокруг поймут, какой я на самом деле красавчик и перестанут бегать за тобой, томно вздыхая? Вселенная не выдержит, если Хван Хёнджин вдруг останется без толпы поклонников, — со стороны могло показаться, что Минхо пытается уколоть собеседника, но тот лишь искренне засмеялся.       — Радует, что твое не менее дерьмовое чувство юмора при этом никуда не делось. Остался всего час, так что можешь уйти пораньше — я прикрою.       — С чего это мне нужно уходить раньше? — только теперь Минхо открыл глаза и посмотрел на Хёнджина.       — Я подумал…       — Этот придурок позвонил тебе?              Хёнджин протяжно выдохнул и кивнул, подтверждая слова Минхо.              — Она не моя подруга, Хо, но вы — да. Так что Сынмини звонил и просил присмотреть за тобой.       — Надо же, надеется, что я настолько отчаялся, что упаду в твои объятия в поисках утешения и наконец заведу новые отношения, чтобы их совесть не замучала? — его улыбка больше напоминала звериный оскал.       — Выключи суку, идиот. Ты можешь попытаться своими нападками задеть Сынмини и Джисона, но передо мной не надо изворачиваться: я тебя знаю дольше каждого из них. На твоем месте я бы наконец открыл глаза и взглянул на ситуацию, как взрослый, а не брошенный ребенок. Знаю, тебе больно, но вместо того, чтобы колотить пол в ванной до кровавых кулаков, лучше бы с таким усердием стучал в двери Джисона.       — Не смей…       — Я единственный, кто может сказать тебе правду и не получить при этом по лицу. Поэтому говорю в сотый раз: просто поговорите. Ничего не кончено, пока вы живы.              Минхо засмеялся, будто и не о его разрушенной жизни сейчас говорил друг, а о какой-то смешной ситуации из ситкома.              — Как у вас всех всё просто, оказывается. Ты правда думаешь, что я не пытался поговорить с ним?       — И сколько же ты пытался? Дважды? Пять раз? Двадцать? — Хёнджин говорил абсолютно серьезно.       — Достаточно, — Минхо понемногу успокаивался после этой мини-истерики. — Не могу требовать чего-то от него… Я просто должен смириться с его решением, понимаешь? Даже если таким…       — Ты не трус, Минхо. Никогда им не был, но после стольких лет с Джисоном буквально стал тем, кто развернет солнце и заставит светить его всю ночь, лишь бы страхи любимого человека рассеялись подобно темноте. Я не могу залезть в твою голову, но ставлю свое годовое жалованье на то, что ты просто боишься…       — Да, мать твою, я боюсь, — Минхо так смертельно устал. — Незнание убивает, но так остается хотя бы мизерный шанс, что он всё еще любит меня, даже если не так, как раньше. Но если добьюсь разговора, если услышу, что это конец… Так что да, я просто чертов трус, который боится правды, пытаясь сберечь хотя бы последнюю искру, что не дает механизму сердца остановиться. Я готов отпустить его, Хёнджин, готов больше никогда не пересекаться. Но я боюсь узнать, что он больше не любит меня. Или, что куда хуже, никогда не любил…       — Этого не может быть, вы же…       — Почему вы все это твердите?! Всё возможно. Джисон тоже говорил, что никогда меня не бросит, и где мы теперь? Мы оба обещали, что больше никогда не причиним друг другу боль, но продолжаем это делать. Сане тоже говорили, что болезнь ушла, а через пару дней ее закопают в землю. Так что всё может быть, Хёнджин. Абсолютно всё.       — Раз всё, значит, хорошее тоже. Даже если это конец — ты хотя бы будешь знать правду.       — Боюсь, ее я просто не вынесу…       — Очнись, — Хёнджин с силой хлопнул по полу, на котором они сидели. — Ты пережил столько и столько вынес в одиночку, что любой другой бы просто сбросился с моста еще в начале пути. Нет того, что ты не сможешь, Минхо. Если ничего не выгорит — пусть мир катится к черту вместе с этим Джисоном и всей несправедливостью.       — Осторожнее в выражениях, — Минхо зло сверкнул в его сторону глазами.       — Я тебя не боюсь, но ладно, да, я всё еще на вашей стороне как-никак. У меня хорошее предчувствие, Хо. Просто попробуй, поговори…       — Мертвого достанешь своими нравоучениями и болтовней, дурак.       — Сплошные плюсы: если вдруг и правда помрешь, буду болтать с тобой и на том свете, — Хёнджин вдруг вскинул оба больших пальца, будто снимался для рекламы своего будущего спиритического бюро.              И в этот момент Минхо снова почувствовал самое ненавистное за последние месяцы — надежду.       

***

      — Сегодня на нашей встрече новенький. Не хочешь представиться? — Джисон улыбался так искренне, что захотелось отзеркалить его улыбку, хотя в действительности всё внутри скрутило от нежелания находиться среди людей.       — Минхо… — он не знал, что еще сказать. Что вообще принято говорить в группе поддержки, если этих людей видишь впервые в жизни?              Заметив на лице парня следы подступающей паники и явного дискомфорта, Джисон поспешил на помощь.              — Всё в порядке, Минхо, мы рады, что ты смог найти в себе силы и прийти на эту встречу. Начинать всегда страшно, но ты сделал самый большой и важный шаг. Если хочешь, рассказать о себе можно позже. Главное, чтобы тебе было комфортно.              Минхо только кивнул. Ему нравился Джисон, и дело было не только в том, что тот так вовремя пришел на помощь и перетянул внимание окружающих на себя. Они были знакомы до этого: Джисон работал в центре, где находится его отец.              «Нет, — поправил он себя. — Находился… Его больше нет — и ты должен принять реальность».              -------------------------------------------------------------------------------------------------------              Последние месяцы жизни стали тяжелым испытанием для семьи в целом, но куда больше досталось ему. Пока сестра и мама могли позволить себе хотя бы изредка давать волю эмоциям, для Минхо любое их проявление было под строжайшим запретом. Все знали: отца скоро не станет — поэтому никто не питал ложных надежд, готовясь к единственному возможному исходу этой истории. Минхо нужно было как следует позаботиться о семье, а это значит, почти всё время он проводил на работе, при первой же возможности вписываясь в дополнительные смены и хватаясь за любую подработку. Сестра училась только на втором курсе, мама бы не смогла тянуть ее в одиночку. Не способствовали этому и огромные больничные счета, которые не покрывала ни одна страховка.       А когда Минхо не был на работе и не падал от усталости, проводил время с папой в палате центра. Тот передвигался с большим трудом, но даже так им разрешали недолгие прогулки на улице. Прогуливаясь по больничному дворику и наблюдая, как весна вступает в полноправное владение этим миром, они много разговаривали. И хотя отцу с каждым днем всё труднее давались даже такие вещи, он ненавидел тишину. Поэтому в визиты Минхо они успевали обсудить всё: прочитанные много лет назад книги, утренние новости, его работу. Всё, но только не болезнь и не последствия, с которыми после этого придется столкнуться их семье.              На одной из таких тихих прогулок Минхо и встретил Джисона. Яркого, шумного и совершенно невписывающегося в место, наполненное болью, одиночеством и въевшимся в стены запахом стерильности и лекарств. Если бы не халат и выделяющийся на его фоне бейдж сотрудника, его можно было бы принять за посетителя, которых Минхо встречал в центре не так часто: когда дело касается смерти близких, не все способны найти в себе силы и находиться с ними рядом постоянно.       Кажется, Джисон знал его отца, потому что с твердой уверенностью двинулся в их сторону и, даже не дойдя, принялся на весь коридор рассказывать что-то важное. Минхо не сразу понял, что тот говорит, — просто уставился на него во все глаза и почему-то с жадностью уличного кота пытался поглотить даже самые мельчайшие черты лица этого человека. Он словно в первые же секунды почувствовал: никогда не получится насытиться им.       Джисон обратил на него внимание только спустя пару минут, когда отец, слабо хихикая, показал рукой себе за спину — туда, где всё это время стоял Минхо, практически не дыша.              — О боже, простите, как можно было не заметить! Видимо, ваша красота настолько меня ослепила, что я больше не смогу видеть дальше собственного носа! — на щеках Джисона появился легкий румянец, который контрастировал с белизной окружающих стен.              Минхо наконец проморгался и решил, что стоило бы ответить хоть что-то, чтобы не показаться совсем бестактным.              — Печально, ведь ваш нос такой маленький и аккуратный…              Теперь они тупо пялились друг на друга, пытаясь осознать, что это было. В себя привел только папин смех, который почти отскакивал от пустых стен.              — Если бы я сейчас не увидел собственными глазами, как мой неуклюжий сын пытается флиртовать с моим же доктором, в жизни бы не поверил. Вот уж не думал, что хотя бы перед смертью смогу увидеть своего мальчика таким неловким и потерянным перед красавчиком, — папа так искренне смеялся, что на глазах стали выступать едва заметные слезинки.              А Минхо почувствовал, как падает и разбивается в стеклянную крошку собственное сердце. Он знал, что отец говорит это не со зла, скорее всего, просто в шутку, чтобы поддержать неловкость атмосферы. Но эта безобидная ремарка с силой швырнула его в реальность, из которой он сбежал всего парой секунд ранее: его отец не дождется внуков или его свадьбы. И дело совсем не в том, что девушки ему не нравятся, нет. Вся семья давно знает об этом. У них просто нет времени: у отца, потому что ему остались считанные месяцы; у Минхо, потому что он у него есть только работа, центр и дом, между которыми он циркулирует.       Джисон будто считал его чувства. В глазах напротив отразилась… жалость? Нет, не она. Сочувствие? Тоже нет… Минхо силился понять, что же такое увидел, пока… Да, это оно. Понимание. Джисон понимал его.       Может, поэтому поспешил сменить тему и заболтать отца. А, может, ему стало неловко. Только оставшись наедине с отцом в палате, Минхо понял, что они даже не представились друг другу. Наверное, это к лучшему: ведь если этот человек настолько завладел его внимание с первого взгляда, что бы могло произойти, продолжи они знакомство. Ему нельзя сейчас забивать голову ничем таким, просто нельзя…       Из затягивающего омута самокопания и рефлексии вырвал тихий, но спокойный голос отца:              — Как тебе доктор Хан, понравился? — с его бледного и совершенно осунувшегося лица не сходила тень веселья.              Минхо сразу понял, о ком речь, хотя имени не знал.              — Пап, не очень-то корректно в лоб такие вопросы задавать, ты бы еще доктора своего спросил.       — Я и спросил, пока ты в облаках витал.              В палате вдруг повисла гробовая тишина.              — Ты пошутил? — когда родители начинают сватать тебя кому-то, становится неловко. — Пап, что он теперь подумает вообще? Решит же, что я какой-то дурачок, неспособный даже на обычное знакомство.       — Успокойся, сынок, доктор Хан — прекрасный молодой человек, который достаточно умен и сообразителен, чтобы не делать выводы на основе одной встречи. К тому же, — отец сделал вид, что осматривается по сторонам и заговорщицки поманил его к себе, а потом словно передумал, — хотя знаешь, забудь.       — Ну па-а-п…              Его отец всегда был таким: веселым, понимающим, теплым, способным отругать и защитить. Он мог быть строгим родителем, но уже через секунду превратиться в лучшего друга, не сильно отличающегося от него самого уровнем интеллекта. Им никогда не было скучно вдвоем. Может поэтому Минхо, несмотря на усталость и занятость, старался проводить с ним всё свободное время. Всё время, которое у них было.        Минхо достал упаковку любимого сока папы, протянул ему и, убедившись, что тот может пить без помощи, опустился в кресло рядом.              — Так что сказал этот твой доктор Хан? Я ему… — он намеренно не закончил вопрос, чтобы не выдать излишнюю заинтересованность.       — Вот сам и спросишь при встрече, — через мгновение на лице отца больше не осталось и следа улыбки. — Минхо, послушай… Не наказывай себя за то, что случилось.       — Не понимаю, о чем ты, — но он понимал. Просто сейчас не время и не место для таких разговоров.       — Сынок, давай не будем притворяться, что всё хорошо и что мы просто разговариваем, как и раньше. Жизнь несправедливо обходится со многими. То, что в этот список попал я, — просто случайность. Горькая и обидная, но случайность. Перед болезнью все равны, так что не стоит разводить драму. Но ты… — отец вдруг закашлялся, а затем несколько минут восстанавливал дыхание. Всё это время Минхо ждал продолжения. — Ты заслуживаешь счастья больше, чем кто-либо, даже если кажется, что это не так. Не нужно корить себя за ошибки и неудачи прошлого. И уж тем более не нужно винить себя в том, что случилось со мной.       — Пап…       — Нет, сын, не перебивай, пожалуйста. Ты оправдываешь свои решения тем, что скоро останешься единственным мужчиной в семье, готовым взвалить на себя все проблемы. Но жизнь проходит мимо, время убегает. Если ты думаешь, что пропадать на работе целыми днями как-то решит наши проблемы — нет. Счета мама закроет, продав наш дом, так что об этом можешь не переживать.       — Что? Пап, это даже не смешно, о какой продаже речь? Зачем?              Отец взял его за руку и сжал, что было сил. Прикосновение теплой руки заставило остановить поток вопросов и помолчать, пока не услышит, кажется, что-то важное.              — Прости, что вынужден вывалить всё на тебя вот так, вообще мы хотели рассказать эту новость вместе с мамой, но будет лучше, если возможный удар я приму на себя. Когда меня не станет, а мама официально станет свободна, она сможет оформить отношения с другим мужчиной, съехаться с ним, а наш дом выставят на продажу.              Минхо почувствовал, как желчь подкатывает к горлу. Несколько раз, будучи в совершенно плохом настроении, он допускал мысль, что у мамы может кто-то появиться, но не хотел в это верить. То, как спокойно об этом говорит отец, делало ему сейчас физически больно. Захотелось убежать и спрятаться ото всех в каком-нибудь темном кабинете, чтобы даже свет туда не пробивался. Но он не мог позволить себе такую реакцию, не сейчас, когда папа еле держался.              — Прошу тебя, выслушай всё и постарайся понять. Иногда так случается, люди просто перестают любить, в этом нет ничего удивительного или сверхъестественного. Наш брак с самого начала был фикцией, выгодной лишь родителям. Никто не питал иллюзий и не ждал чуда, осознавая, что рано или поздно это закончится. А потом у нас родился ты — и всё как-то само собой изменилось. Мы с твоей мамой договорились с самого начала: если кто-то найдет настоящую любовь — разойдемся без лишнего шума, обязательства свои перед родителями мы выполнили. Тогда я еще не знал, что она и была моей единственной, самой что ни есть настоящей любовью.              Минхо захотелось закричать. Он всегда думал, что у его родителей идеальный брак, но иногда вещи могут быть не теми, чем кажутся даже при самом близком рассмотрении. Он смотрел на отца и пытался найти в его лице хоть каплю презрения, обиды или ненависти, но не видел там ничего, кроме спокойствия.              — Прежде чем ты сделаешь выводы, послушай: это я настоял на том, чтобы она как можно скорее сделала это. О своей болезни я узнал давно, тогда-то и стал думать, что могу сделать для вас. Мама узнала все несколькими годами позже. Сначала она и слушать не хотела ни о чем, но со временем ей пришлось смириться. Сейчас в ее жизнь вернулся мужчина — первая любовь твоей мамы. Не знаю, останутся они вместе или со временем она встретит кого-то более достойного, но… В общем, им пришлось расстаться из-за ее родителей, так что я всегда чувствовал за это вину… Надеюсь, хотя бы сейчас у них всё получится, в конце концов, он производит впечатление очень мудрого и воспитанного мужчины. Хочется верить, что после моей смерти он не оставит вас. Но, Минхо, я хочу попросить тебя об услуге: присмотри за своей мамой и сестренкой, а еще подружись с будущим отчимом. Если вдруг я ошибся, не оставь их в беде.       — Пап, я бы не посмел…       — Мой драгоценный сын, — по щекам отца побежали тонкие дорожки слез, — как же мне повезло в этой жизни с тобой. Тогда выслушай и самое главное: финансовый вопрос закрыт, вы не будете ни в чем нуждаться. Так что прошу тебя, начни наконец жить. Не ради кого-то, ради себя. Ты достоин быть счастливым. Мне так повезло с твоей мамой и вами, что сейчас я ухожу без сожаления. Хотя немного грустно, что не смогу увидеть тебя в счастливых отношениях. Знаю, твой первый опыт был очень болезненным, наверное, поэтому ты и пытаешься в это непростое и темное время искать утешение в работе, но… Я знаю, ты обязательно встретишь прекрасного человека и сможешь обрести с ним счастье. Слушай свое сердце, оно не обманет.              Минхо не сразу нашелся с ответом.              — Знаешь, пап, не так просто решиться на отношения, когда тебя предал любимый человек… И даже собственные родители, оказывается, друг друга не любили.       — Ты не прав. Мы любили друг друга, просто я любил чуть-чуть больше. И вас мы тоже очень любим. Если бы не болезнь, ничего бы не изменилось, но сейчас так будет лучше для нас всех. Так вы хотя бы будете под присмотром.       — Ладно, давай сменим тему, мне нужно пережить эти новости и найти в себе силы вас понять.       — Ты умный мальчик, Минхо, всегда был. И однажды ты обязательно поймешь, почему я не мог поступить иначе. Иногда любимых нужно отпускать.              Эти слова Минхо запомнил на всю жизнь и только спустя много лет понял, о чем именно говорил папа. Потому что отпускать любимых — это не только про расставания, но иногда и про смерть. И всё это бывает чертовски больно.              В тот вечер, когда он уходил из центра, прямо у дверей его кто-то схватил за руку. Минхо повернулся, уже собираясь сделать этому человеку замечание за бестактное вмешательство в личное пространство, да так и застыл. Разговор с отцом забрал последние силы, поэтому он успел забыть о неловкой встрече с доктором.              — Минхо, верно? — улыбка Джисона грела сильнее последних лучей закатного солнца.       — Откуда вы…       — Не раз слышал о вас от отца, — кажется, он совсем не стеснялся этого разговора. — Простите, если помешал, просто хотел узнать, как вы?              Минхо на секунду завис, пытаясь найтись с ответом.              — Чувствую себя примерно так же, как выгляжу.       — Выглядите вы прекрасно, если честно. Чего не скажешь о вашем состоянии.       — Наша медицина шагнула настолько далеко, что врачи теперь проводят диагностику одним только взглядом? Если у вас и правда рентгеновское зрение, мне, право, неловко: это же, получается, совсем голый тут стою…              Вообще-то Минхо не собирался шутить. На душе скребли кошки, хотелось просто уйти домой и оградиться от мира на ближайшие дни, но появление улыбающегося Джисона активировало непроизвольное извержение глупых шуток. Которые, кажется, пришлись ему по душе. По крайней мере хотелось верить, что звонкий смех, на который оборачивались редкие гости больничного холла, был признаком этого, а не какой-нибудь неизлечимой болезни.              — Боюсь, научный прогресс пока не зашел настолько далеко, хотя даже жаль: я бы с удовольствием обзавелся такими суперсилами. Я, кстати, доктор Хан. Ну, или можете называть меня просто Джисон.              -------------------------------------------------------------------------------------------------------              — Ты молодец, — Хан подкрался почти незаметно: будто и не человеком был, а каким-то бестелесным призраком. — Я очень тобой горжусь.       — Смешно. Я смог выдавить из себя только имя, так за что же, позволь спросить, ты меня сейчас хвалишь? — это вышло довольно грубо.       — Никому здесь не важно, расскажешь ты о себе сразу или заговоришь только через какое-то время. Эти люди как никто понимают, что такое боль потери. И что первый шаг — прийти сюда — самый тяжелый. Так что, Минхо, ты и правда большой молодец.       — Мне не нужна твоя… похвала.              Жалость… На самом деле он хотел сказать это слово, но в последний момент запнулся и смягчился. Потому что прекрасно знал: Джисон никогда не жалел его. Ни разу за все время их непродолжительного знакомства. И не сделал ничего плохого, чтобы стать объектом нападок Минхо. Только не он.              Джисон тепло улыбнулся и похлопал его по плечу.              — Ты можешь запретить мне хвалить тебя, но уж точно не гордиться тобой. Так что я горжусь. Горжусь, горжусь, горжусь, — тонкие пальцы оставляли хаотичные тычки всюду, куда только могли дотянуться. — Я буду ждать тебя здесь снова.              И Минхо возвращался. Каждый раз обещал, что этот — последний. Но так и правда становилось чуточку легче. На долю процента, но боль ослабевала, позволяя ему дышать.       Он не нашел сил поговорить с мамой о новом мужчине, решив просто игнорировать этот факт. Долги за лечение отца и правда в один момент растаяли, хотя дом их семьи никто не продал. Это было очень странно, но думать об этом не хотелось: сначала он должен справиться с потерей, а уже потом узнать правду.       Единственное, о чем Минхо жалел, так это что теперь в вечных переработках не было смысла: да, деньги никогда не бывают лишними и он вполне бы мог утонуть в работе в поисках хоть какого-то утешения, но выбрал другой путь.              В день похорон отца он так сильно напился, что отключился в середине вечера. Может дело и правда было в дозе алкоголя, оказавшегося в непривыкшему к такому организме, а, может, причина была в психике. Так или иначе, Минхо оказался на любимой лавочке отца во внутреннем дворике центра. Как он, будучи абсолютно пьяным, смог перелезть через ограждение, оставалось загадкой, но именно там его и нашел Джисон. Которого, к слову, не должно было быть сегодня на дежурстве: он поменялся с коллегой, чтобы провести этот день с семьей Минхо и почтить память его отца. Может он заметил пропажу старшего сына семейства, ну, или как любил говорить после, просто сердце не унималось и само привело его к Минхо… Не важно, что стало причиной. Главное, что тогда он нашел его и увел к себе в кабинет, уложил на мягкий диван, укрыв пледом, и остался рядом до самого утра, пока ничего не помнящий Минхо не пришел в себя.              С того дня несколько раз в неделю Минхо приходил в центр, чтобы помогать больным. А заодно и себе. Из всевозможных занятий, которые могли выбрать для себя волонтеры, он всегда останавливался на одном: проводить время с одинокими пациентами, которых бросили родные или у которых их вовсе не было. Там были не только старики, но даже маленькие дети. Для многих это задание казалось непосильным, но именно так Минхо чувствовал себя живым. Здесь он мог отдавать частичку своего безграничного запаса любви и доброты по-настоящему нуждающимся.       Тогда-то он и познакомился с Саной, которой только-только исполнилось одиннадцать. Джисон был ее врачом, а Минхо стал другом. Они часто проводили время втроем, все больше и больше сближаясь. Через год, когда пришли результаты последних анализов, они были уже почти семьей.              Время шло, к волонтерству добавились и встречи группы поддержки. Джисона в его жизни становилось всё больше — и это, если быть до конца откровенным, ужасно пугало. Минхо правда боялся, что чувства, зарождающиеся в нем, были лишь реакцией на потерю отца. Что, если на самом деле между ними ничего нет и быть не может, а всё это — только фарс и игры воображения? Поэтому он не спешил со следующими шагами и уж тем более признаниями. Просто отмалчивался и в редкие моменты, когда они оставались только вдвоем, буквально впитывал Джисона в попытке понять, что же чувствует на самом деле.       Через полгода ему стало легче. Как-то неожиданно и в один момент, но это не имело значения. Просто Минхо вдруг понял, что скорбь сменяется грустью, тягучей, но совсем не давящей. Но, видимо, вселенная слишком тщательно заботится о своем законе равновесия: раз уж ему стало лучше, кому-то должно было стать хуже. И какой же сукой была эта ваша вселенная, раз хуже стало Джисону…              Это стало понятно не сразу. Сначала померкли его вечные искры в глазах. Почти незаметно для обычного человека, но Минхо увидел это мгновенно. Еще какое-то время Хан пытался вести себя, как обычно, но паузы в разговоре становились всё дольше, ответы — односложными, заинтересованность в собеседнике сходила на нет через пару минут разговора. Еще через пару недель Джисон перестал курировать группу поддержки, сославшись на занятость в центре.       Когда же Джисон перестал даже пытаться притворяться, что всё в порядке, Минхо забил тревогу. Докопаться до истины оказалось несложно: он был настолько хорошим слушателем, что быстро сложил два и два.              — Джисон…       — Здравствуй, Минхо. Прости, я сегодня… занят. Давай встретимся в другой день, — он попытался спрятать взгляд в бумагах.       — Я вижу, что ты не в порядке. Можешь не рассказывать, что произошло, если не хочешь, давай просто помолчим. Только… — он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Не отталкивай меня… Пожалуйста.              Джисон кинул на него бесцветный взгляд и попытался поднять уголки губ.              — Не стоит, я… буду в порядке, ладно?       — А если нет? Если ты не выберешься? Я же вижу, что от тебя прежнего не осталось ничего, Джисон. Ты просто пустая оболочка. Что если…       — Наложу на себя руки? — глаза Джисона, секунду назад не выражавшие ничего, сверкнули безумством.       — Я не это… — Минхо попытался оправдаться, но тут же был перебит.       — Почему не могу соврать тебе? Не хочу врать. Правда же… думал, что справлюсь, пока не… — Джисон не мог произнести это вслух. — Я так часто вижу смерть, что был уверен: никогда по доброй воле не откажусь от жизни и буду до последнего за нее цепляться. А потом что-то в моей душе надломилось. Не заметил сразу, а трещина всё росла и росла. И теперь понятия не имею, как это чинить, Минхо…       — Мы придумаем что-нибудь, я тебе обещаю… Вместе. Только позволь быть рядом и помочь. Не… не отталкивай меня, Джисон.       На этот раз Джисон не оттолкнул.