aries eyes

      Цвет Вселенной - синий.       Однажды Нанами вычитал это в каком-то опубликованном онлайн-исследовании; на сомнительном сайте, утыканном сомнительной рекламой, — кликбейт, в который он угодил с готовностью в особенно скучный рабочий день.       Всего несколько предложений, один-единственный абзац, зажатый между мигающей рекламой «горячие одиночки рядом с вами», описывал команду исследователей, утверждавших, что если собрать весь видимый свет Вселенной в кастрюлю (очень большую) и как следует всё перемешать, то получится синеватая звездная субстанция — некий микс цвета между индиго и аквамарином.       Это интересно ровно на пару секунд — жалкий клочок развлечения, пока новое рабочее письмо не утягивает его обратно в монотонное корпоративное небытие. Он закрывает вкладку и быстро забывает об этом, не вспоминает больше ни разу — до тех пор, пока спустя месяцы не оказывается на кровати, ощущая спиной покрывало дешёвого мотеля. Над ним выгибается незнакомец: широкие плечи заслоняют потолок, мощные руки упираются по обе стороны от него. Он широко улыбается, скаля зубы, а его глаза просто поразительные. Ярко-синие. Ледяные.       — Хэй, — говорит незнакомец.       — Привет, — отвечает Нанами. Когда он сглатывает, на языке остаётся горький привкус. Резкий, обожжённый — как горящие в лесных пожарах сосны и выдержанные виски-биттеры.       Незнакомец всё ещё улыбается, но в этой улыбке нет ничего приятного: выражение его лица застывшее, будто высеченное на мраморе. Он тошнотворно красив. Всё в нём идеально — высокий, подтянутый, кожа бледная, белоснежная. На прикроватной тумбочке лежат солнцезащитные очки — дизайнерские, дорогие, и неважно, что они в помещении и что сейчас ночь; свет от далёких небоскрёбов зловеще мерцает сквозь окна.       Обрывки воспоминаний с грохотом бьются в черепе Нанами. Последнее, что он помнит: бар, алкоголь, желание напиться. Кто-то подошёл к нему — все в темноте и все, что он помнит отчетливо это его бледная кожа. Он помнит, как смеялся в стакан с виски над чем-то сказанным, помнит, как пил и пил, пока перед глазами не осталась лишь искажённая толща дна стеклянного стакана.       — Алло? — вопрошает незнакомец, возникая над ним, как бог виднеющий из-под расступившихся облаков, — Мне стоит беспокоиться?       — Нет, — врёт Нанами и тут же морщится от собственной неестественной интонации. Словно разговариваешь со стеной, говорила раньше Шоко, поджимая губы в прямую линию.       Незнакомец бросает на него сомневающийся взгляд.       — Ты уверен? А то выглядишь так, будто тебя сейчас вырвет. Уголок его губ изгибается в насмешке, и над всем этим — тот самый неизменный взгляд. Обжигающе-глубокий, синий.       Нанами закрывает глаза, делает один медленный вдох, чтобы не сорваться и не наклониться вперёд. Он считает до десяти и думает о той статье, внезапно вспоминая, как звёзды меняют цвет с возрастом: сначала молодые звездочки такие хрустально синие, затем — зелёные, прежде чем в конце концов угаснуть в кроваво-красном цвете.       — Можно мы перестанем разговаривать, — выдыхает он, чувствуя, как накатывает головокружение.       Бровь незнакомца приподнимается в насмешливой манере. Несмотря на лёгкость тона, в глубине его взгляда чувствуется расчётливость.       — Ладно, — незнакомец смеётся резко и беспечно, — Как скажешь, детка.       Не называй меня деткой. Но прежде чем он успевает сказать это вслух, с его бёдер уже стягивают брюки, боксёры сползают к щиколоткам — и большая, мозолистая ладонь обхватывает его член.       Нанами дёргается, почти вскакивая с кровати; зубы сжаты, из горла вырывается шипение — от шока и удовольствия одновременно.       — Бедняжка, ты течешь, — воркует незнакомец; его ласковый голос совершенно не совпадает с жёстким, размеренным движением руки вверх-вниз.       — Твёрдый, как камень, — смеётся он, проводя пальцем вдоль ствола и расплываясь в ещё более широкой ухмылке, когда находит влажность на кончике, — Я уж не был уверен, что после всей этой выпивки у тебя вообще сможет встать.       — Затк… заткнись, — дрожит Нанами, лицо заливается краской, как у отчитанного школьника. Он консервативен, но далеко не девственник. У него бывали одноразовые связи — молчаливые, стыдные интрижки в душной темноте. И всё же он никогда не был ни с кем настолько говорливым, как этот мужчина с бледной кожей перед ним. Никогда на него так не ухмылялись и не дразнили, доводя до того, что горят щёки, а член становится твёрдым.       Когда незнакомец ухмыляется, внутри у Нанами что-то вспыхивает обжигающим жаром. У него длинные, волчьи клыки — он с лёгкостью мог бы вырвать Нанами яремную вену, если бы захотел.       — Отсоси мне, — говорит Нанами, не успев подумать, дёргая бёдрами, отчаянно выгибаясь навстречу, — Возьми в рот.       — Нет, — отвечает незнакомец, не моргнув, — Не возьму.       С его губ срывается сдавленный звук.       — Ублюдок, — обиженно бормочет он.       Смех другого на этот раз менее леденящий — лёгкий и быстрый, словно он застигнут врасплох, — Вообще-то Годжо, — наконец делится своим именем, — Запомни, потому что позже ты будешь кричать это имя.       Это чистейшая самоуверенность. Ничем не подкреплённая, наглая уверенность в себе, от которой у Нанами закипает кровь и дёргается член с явным интересом.       — Не буду, — обещает Нанами. (Нанами — лжец.)       Он опускает взгляд на свою напряжённую эрекцию — всё ещё красную, отчаянную, с блестящими жемчужинами на кончике. Руки мужчины на его фоне кажутся пугающе бледными; кончики пальцев поблёскивают из-за размазанной смазки. Под кожей у Нанами появляется зудящее чувство, и в его голосе — сожалительно-отчаянная нотка, когда он обращается к нему.       — Значит, ты не любишь делать минет?       Незнакомец... Годжо улыбается.       — О, я в этом великолепен. И обожаю это.       Пульс Нанами ускоряется, когда тот наклоняется ближе, губами почти касаясь его уха, и низко, отчётливо произносит:       — Просто я не считаю, что ты этого стоишь.       Нанами замирает, дёргающиеся бёдра застывают в простынях. Годжо усиливает хватку и улыбается, когда это вырывает из Нанами тихие всхлипы.       — Не согласен?       И вдруг Нанами словно падает. Поднимается жгучее желание заплакать, блевануть, перегнуться через край кровати и извергнуть из себя всю эту мерзость. Вместо этого он лишь качает головой. На самом деле — он согласен. Более чем.       Вот столько он и стоит: десять минут паршивой «подготовки», побелевшие от напряжения костяшки, вцепившиеся в изголовье, зубы, впивающиеся в наволочку, чтобы сдержать крики, когда Годжо разводит ему ягодицы и насаживает на свой огромный член. Вот это он и заслуживает... Похабного незнакомца из грязного бара, который вдавливает его лицом в матрас и пользуется его дыркой, как игрушкой. Он заслуживает, когда тот трахает его — машинально, клинически, так жёстко, что гремит череп и его яйца шлёпаются об бедра. Он заслуживает и то, как Годжо начинает вести полную чушь вроде: "Чёрт, принимай, тебе же нравится, да? Скажи, что любишь это, вот так, принимай". И весь этот грязь звучит ужасно и дешево, но это именно то, что Нанами заслуживает.       Годжо кончает внутри — наполняя презерватив, как воздушный шар, — и даже не делает вид, что ему есть дело до члена Нанами, который пульсирует и плачет о простыни. Это заставляет кричать внутри. Заставляет хотеть дёргаться и закатить истерику, как ребёнок. Но он не прикасается к себе, даже когда его тело сжимается, а яйца подрагивают. Он не смеет кончить, не тогда когда Годжо всё ещё пялится. И ему кажется, что если бы он кончил то это стало бы окончательным провалом.       — Почему? — задыхается Нанами, тараторя, чтобы отвлечься от этого грязного, мучительного ощущения, — В баре… почему ты со мной заговорил?       Годжо уже встаёт с кровати — голый и ослепительный в тусклом гостиничном свете. Он смотрит вниз, туда, где Нанами всё ещё лежит раскрытый и дрожащий, где презерватив наполовину всё ещё внутри него, вываливаясь, сочась грязью. Он приподнимает бровь, слегка раздражённый.       — По-моему, это очевидно, разве нет?       — Я имею в виду — меня, — цедит Нанами, заливаясь краской и неловко набрасывая на себя простыню, словно у него ещё осталась хоть какая-то крупица скромности, — Почему я?       Годжо смотрит ему прямо в глаза, рассеянно, жадно облизывает губы — как дикая кошка — и говорит:       — Ты правда хочешь знать? Скорее всего, нет.       — Да, — глупит Нанами. Почему бы и нет? Еще одно плохое решение не может никак повлиять на эту ужасную ночь.       Годжо лениво разминает шею, плотные мышцы перекатываются, как извивающиеся змеи.       — Ну, — тянет он, поднимая руку и пропуская пальцы через свои подстриженные шелковые волосы. Он пожимает плечами — равнодушно, жестоко, — Просто ты выглядел немного жалким в своем одиночестве.       Нанами не уверен, какого ответа он ожидал, но точно не этого.       — Ты… жалеешь меня?       — Не поэтому, — невозмутимо отвечает Годжо. В его глазах теперь пляшет огонёк — маниакальный, блестящий. Что-то не совсем здравое. И не совсем человеческое.       — Ты выглядел как маленькая сучка. В костюме, с большим портфелем, пьёшь в одиночку… — хватка Нанами на простыне слабеет, когда Годжо подаётся вперёд, наклоняется и, почти касаясь губами его уха, шепчет: — вот я и подумал, трахаешься ли ты тоже как маленькая сучка.       Этого не может быть на самом деле, думает Нанами. Такого злодея не существует вне сказок.       — Кошелёк там, — говорит Годжо, уже отворачиваясь. Он кивает в сторону тумбочки, — Возьми сколько нужно на такси, ладно? — тон у него вежливый, беспечный, словно всё произошедшее для него ничего не значит, — Пойду в душ и отлить. Увидимся.       Он оставляет Нанами одного в комнате, и вскоре раздаётся шум воды; из-под двери ванной клубится пар. Нанами приподнимается, одевается на дрожащих ногах — тошнота и отвращение к себе крутятся узлом в животе. Когда он встаёт, по бедру стекает что-то влажное; его передёргивает — этот кошмар никак не заканчивается.       Кошелёк Годжо тонкий, из дорогой кожи, набит купюрами. Нанами забирает всё. После недолгого раздумья забирает и золотую кредитку.

***

      Кенто всегда было трудно принимать решения. Что надеть, что приготовить на ужин, что сказать коллегам в лифте, что чувствовать по поводу условий, изложенных в тонкой папке с документами от юриста Шоко.       Проблема — в самом выборе, в цене упущенных возможностей. Сказать «да» одному варианту — значит сказать «нет» всем остальным, и как оправдать потенциальный выигрыш, если в каждом другом варианте реальности ты проигрываешь?       Составь список, однажды предложил его терапевт в сером кабинете без окон. Всё обдумай, все плюсы и минусы. Запиши.       И вот в понедельник Нанами сидит в своём рабочем месте и составляет список.       Увольнение, — печатает он в пустой вкладке на экране. Плюсы: — Больше никакой рутинной мелочёвки — Можно обедать дольше 30 минут — Возможности заняться тем, что нравится (??) — Путешествия? — Больше свободного времени (для чего?)       Он замирает на полуслове; курсор монотонно мигает на экране. Вокруг — гулкое щёлканье клавиатур. Он скользит взглядом по залитому зелёным светом офису — по вялым, пустым лицам коллег — и не в первый раз задаётся вопросом, как вообще оказался в этой бездушной тюрьме. Он возвращается к экрану, нажимает Enter и продолжает печатать. Минусы: — Больше никакого бесплатного кофе — Придётся вернуть рабочий телефон — Отсутствие чёткой структуры / расписания — Отсутствие цели — Скука — Нет денег на аренду (переезд??)       Он останавливается, раздумывая над последним пунктом, и быстрый щелчок мыши открывает банковскую выписку за этот месяц. Сумма скромная, расходы — тоже. Приём у стоматолога из-за зубной боли. Новый комплект фильтров для пылесоса. Пара заказов еды на вынос — в те дни, когда мысль готовить на одного была слишком унизительной.       Забавно, думает Нанами, как такое обыденное существование может обходиться так дорого.       Он ёрзает в кресле, внезапно остро осознавая кошелёк в кармане, золотую кредитку, спрятанную между купюрами, и морщится, чувствуя, что между ног всё ещё ноет — там, где его так тщательно долбили и растянули. Даже несмотря на использования презерватива, внутри сидит тошнотворное чувство. Когда он встаёт — пульсирует, когда идёт — ноет. Словно яд, загнанный глубоко в самую сердцевину. Инфекция, оставленная гнить и разъедать изнутри.       К разочарованию, список заканчивается слишком быстро; до конца рабочего дня ещё далеко, а время тянующее пугающе долго и бесконечно, утомляет. За окном солнце заливает гладкий асфальт. Небо безоблачное, неподвижное. Синее.       Он поднимается, игнорируя боль в бёдрах, и идёт в комнату отдыха, надеясь убить ещё час пустой болтовнёй.       Да, погода в выходные была хорошая.       Нет, особо ничего не делал.       Да, со мной всё в порядке. Просто небольшая травма спины.       Старею, наверное. Знаешь, как это бывает.       Вот уж повезло, да? Как будто понедельники и так не достаточно тяжёлые.       Ну ладно, мне пора возвращаться к работе.       Долг зовёт. Или что-то вроде того.       Знаешь, как это бывает.

***

      Он начинает с малого. Бутылка шампуня. Новый галстук. Закуска к основному блюду. И десерт — обязательно.       Он заучивает цифры золотой кредитки и, по возможности, платит онлайн. Сначала — только необходимое. Новый зарядник для телефона, у которого не изношен провод на конце. Микроволновка, которая не ломается через раз. Барный стул взамен старого, доставшегося «по наследству» и неприятно впивающегося в поясницу. Но вскоре, когда повседневные нужды закрыты, перейти к нелепостям оказывается слишком легко.       75-дюймовый OLED-телевизор, дорогой вибратор с пятью режимами, ноутбук, бутылка выдержанного вина, дегустационный сет из десяти блюд в каком-нибудь чопорном ресторане с мишленовской звездой.       Дело не в том, что он не ждёт последствий. Напротив — он их выжидает. Ждёт, когда платежи начнут отклонять, ждёт, что кто-нибудь постучит в дверь с ведомостью расходов и тяжёлой дубинкой — на случай, если он окажется проблемным должником. Но каждая покупка проходит. Посылки и специальные доставки постепенно заполняют комнату, пузырчатая плёнка и ценники валяются по полу, небрежно разбросанные, словно конфетти.       Нанами всегда было трудно делать выбор — между одним и другим. И это пьянящее ощущение — осознать, что проблема исчезает, когда ты без труда можешь позволить себе и то и другое. Он сидит за обеденным столом — мраморным, недавно импортированным — и держит кредитку обеими руками.       Значит, вот каково это — иметь власть. Быть несвязанным, безграничным.       Он проводит по ней пальцами; по золотой, безупречно сияющей поверхности. Единственное тёмное пятно — имя, выбитое внизу: Годжо Сатору. Рельефные буквы вдавливаются в кожу, и в горле поднимается что-то кислое, жгучее, словно он пьёт водку прямо из под горла бутылки.       Той ночью он распаковывает вибратор — забивает в себя три пальца, уткнувшись лицом в подушки, задрав зад, прежде чем дрожащими руками поднести его ко входу. Когда он проходит внутрь, это больно, но не так больно, как в ту ночь. Стоит закрыть глаза — и он вспоминает всё слишком ясно: рельефы живота Годжо, скользящие по его спине; тупую, неумолимую силу между ягодиц, вдавливающуюся внутрь, почти разрывающую его надвое.       Он дрожит, задыхается от ощущений, и это ощущается хорошо, все же игрушка стоит своих денег: её изгиб приятен, когда она безжалостно раздвигает его влажные, липкие складки. Вибрация пульсирует внутри, глухим гулом, и когда он ёрзает на простынях, она упирается куда-то глубоко — в пульсирующую точку, от которой сбивается дыхание и член начинает истекать смазкой. Внезапно он вспоминает, что не дрочил уже целую вечность — с той самой ночи. Всё его тело ощущается как открытая рана, кровавый разрез, жаждущий нового раздражения. Член жалко плачет в простыни, но стоит ему потянуться к себе, как его останавливает голос в голове — издевательский, ужасный.       "— Я просто не думаю, что ты этого стоишь."       Нанами кончает, не прикасаясь к себе, забрызгивая покрывало, вгрызаясь зубами в подушку, воет так сильно, что слюна пропитывает наволочку. Звуки, которые он издаёт, животные и грубые, невыносимо стыдные. Кто вообще смог бы вытерпеть такого, как он?       В конце концов он достаточно приходит в себя, чтобы вытащить игрушку из-под ягодиц; она всё ещё вибрирует, когда он бросает её куда-то на пол, и та, жужжа, ускальзывает в темноту. Оседая обратно на кровать, он морщится, нащупав под собой отвратительное мокрое пятно. Делает пометочку у себя в голове в следующий раз постелить полотенце. Может, стоит заказать и игрушку побольше.

***

      Через неделю знакомая бледная фигура скользит рядом с Нанами за барной стойкой отеля. Он наклоняется и глухо, прямо в ухо, произносит — голос низкий, пропитанный весельем:       — Часто сюда ходишь?       Это пятизвёздочный отель в модном центре города, и логотип подмигивает Нанами с пластиковой карты в его руке — ключа от люксового номера, который он забронировал без всякой причины, кроме одной: он мог себе это позволить. Свет в баре приглушён, но стены сияют бронзой, отполированной так тщательно, что в них отражается его лицо. Он наблюдает, как делает глоток, наблюдает, как Годжо наблюдает за ним.       — Ты меня преследуешь? — наконец спрашивает он, когда в стакане почти ничего не остаётся.       Годжо опирается о бар, закидывая одну длинную ногу на другую. Он спускает солнцезащитные очки на кончик носа и ухмыляется.       — Забавно. Ты прямо снял вопрос с моего языка.       Он смеётся, когда Нанами наконец поворачивается к нему, нахмурившись от недоумения, и обводит жестом отель — бледные пальцы мелькают, как белое пламя.       — Я живу в пентхаусе.       Рукав отъезжает, обнажая часы на запястье — усыпанные драгоценными камнями, сверкающие. Нанами оглядывает лобби: огромную люстру, преломляющую свет, сотрудников и барменов в форме, которые держат головы опущенными, боясь быть пойманными на взгляде. От другого мужчины исходит гнилая самодовольная аура — как от гиены, хохочущей среди костей и падали; король в собственном логове.       Нанами допивает остаток и уже готов произнести заготовленные оправдания, чтобы уйти. Но прежде чем он успевает, Годжо отталкивается от стойки и тихо говорит:       — Пойдём со мной.       В его тоне — только непоколебимая уверенность, будто само понятие неповиновения ему неизвестно. Это скрежещет по костям Нанами — его высокомерие, чёткий стук лакированных туфель по линолеуму, когда он без усилий рассекает толпу. И всё же, несмотря на кипящую в венах кровь и тошнотворный гул в ушах, Нанами оставляет пустой стакан на стойке и идёт за ним.       Пентхаус находится на 67-м этаже и доступен только через частный лифт, который взмывает вверх так быстро, что у Нанами закладывает уши. Золотые двери открываются прямо в апартаменты на весь этаж — и это похоже на ожившую влажную фантазию интерьерного дизайнера. Высокие сводчатые потолки, тёмные деревянные книжные шкафы, рояль в углу и рядом — небольшой, но полностью укомплектованный бар. Всё выдержано со вкусом — кремовые оттенки с золотыми акцентами — и резко подчёркнуто панорамными окнами от пола до потолка, выходящими в чёрную, беззвёздную ночь.       Вероятно, он стоит и смотрит слишком долго, потому что Годжо исчезает из его поля зрения и появляется у бара, копаясь за стойкой. Откуда-то он достаёт высокий хрустальный декантер и разливает по двум бокалам; его резкий профиль обведён светом далёких небоскрёбов. В такие моменты почти легко забыть о его жестокости. Без ухмылок и ядовитых размышлений в нём есть что-то почти святое — мрачная красота, как у одинокой часовни на холме или витражей, светящихся в раннем утреннем свете.       Нанами не выдерживает и быстро принимает протянутый бокал; янтарная жидкость сладко жжёт, скользя по горлу.       — Что это? — спрашивает он, чувствуя, как тепло сворачивается в животе, словно змеи.       — Croizet, — не задумываясь отвечает Годжо. — Единственная бутылка, пережившая пожары погребов 1920-х.       Нанами кивает так, будто это ему что-то объясняет. Странно, насколько всё это отличается от их первой встречи. Уходя тогда из мотеля, он и подумать не мог, что они ещё увидятся — и уж точно не так: не в роскошных апартаментах вместо убогого номера, не за дорогим алкоголем вместо плевков друг другу в рот.       — Вкусно, — наконец говорит он.       — Ещё бы, — отвечает Годжо, глаза сверкают, как лезвия. — Пять тысяч долларов за бокал.       Нанами давится и расплёскивает следующий глоток на стойку. Годжо действует мгновенно: бледные пальцы вплетаются в его волосы, сжимают и резко прижимают лицо Нанами к бару. Горло жжёт, глаза слезятся. Мрамор холодный под щекой, и он шипит, когда чувствует, как что-то влажное размазывается по коже.       — Вылижи, — приказывает Годжо где-то сверху, холодно и деловито. — Жалко переводить такой качественный продукт.       Нанами краснеет, дёргаясь под рукой на шее. Он чувствует тело другого, полностью накрывающее его собой. Хватка Годжо непреклонна, и чем сильнее Нанами сопротивляется, тем жёстче тот вдавливает его вперёд, тыкая лицом в лужу, как нашкодившего пса.       — Что не так? — смеётся Годжо, сладко, с ядом. — Я думал, тебе нравятся дорогие вещи.       Его пальцы дёргают сильнее, кожа головы болезненно ноет.       — По крайней мере, именно это говорит мне выписка по карте.       Отвращение поднимается к горлу, густое, как желчь.       — Это твоя вина, — шипит Нанами, стискивая зубы, с выступившими на шее венами. Он облизывает губы и чувствует жжение алкоголя, — Ты мог остановить меня в любой момент. Почему же не остановил меня, ты кусок дерьма?       Годжо прижимает его ещё ближе к стойке, и внезапно Нанами чувствует что-то твердое на своей спине — настойчивое, горячее, упирающееся в копчик. И это отвратительно — то, как внутри откликается таким же жаром.       — Верно, — задумчиво тянет Годжо, — Всего один звонок и все бы решилось.             Рука смыкается на запястье, и его резко тянут за собой. После вихря движений Нанами оказывается в спальне, окружённой теми же сияющими окнами и огромной кроватью.       Годжо крадётся у двери, как хищная кошка.       — Жадный, да? — мурлычет он из полутени, — Удивлён, что ты не сбежал, когда увидел меня. Ты ведь можешь из-за этого сильно влипнуть.       Нанами знает.       В животе шевелится тьма — та самая, что заставила его забрать карту, пойти за Годжо к лифтам и в это прекрасное чудовищное место. Самое страшное — не знать, новая ли это тьма или она всегда была там, просто ждала. Желание разрушать. Испытать разрушение. Взять нож и полоснуть по картине, посмотреть, как она распадается на цветные клочья.       — Тогда сделай это, — говорит Нанами, — Пусть меня заберут. Он смотрит вызывающе. — Ты ведь к этому привык? Твои проблемы исчезают так легко.       Годжо опирается плечом о косяк, глаза скрыты тёмными линзами. Улыбка — насмешливая и жестокая.       — Ты не проблема, — говорит он, — Потому что это означало бы, что мне не всё равно.       Дешёвый трюк. Нанами закатывает глаза.       — Тогда зачем я здесь?       И вдруг это становится погоней. Годжо надвигается, теснит его к кровати, пока подколенные сгибы не упираются в раму. Вблизи его лицо кажется застывшим, кристаллизованным. Нанами подавляет дрожь, когда поднимает взгляд и видит, что очки сняты, а взгляд — обнажённый. Синий.       — Объясню прямо, — говорит он спокойно, — Мне на тебя плевать. Я о тебе даже не думаю. Никогда не думал. И не буду. Ни секунды.       Он улыбается — легко, будто сбросил груз.       — А теперь на кровать.       Снаружи в темноте мелькают огоньки. Нанами смотрит на них, на миг принимая за звезду, пока она не исчезает. Самолёт. Летит куда-то далеко. От этого осознания внутри закипает ядовитая злость.       — Я не за этим, — выплёвывает он.       Годжо не двигается, только смеётся. И использует его слова против него.       — Тогда зачем ты здесь?       Урок ясен: всё будет использовано против него.       — Ты отвратителен в постели, — говорит Нанами, стараясь не сорваться, — В прошлый раз я даже не кончил.       Эффекта ноль. Годжо лишь пожимает плечами — безразлично, будто это ничто. Будто Нанами — ничто.       — Было больно, — выдавливает он, — Ты сделал мне больно.       Наконец по маске равнодушия проходит рябь. Годжо делает шаг ближе.       — Ты сам этого хотел, — говорит он и толкает Нанами на покрывала.       Простыни взмывают, как дым. Нанами сглатывает, пульс бешеный.       — Я не—       — Нанами.       Его дёргает от того, что Годжо впервые произносит его имя. В ледяном взгляде — ни капли шутки. Годжо берёт его лицо в ладони, губы раздвигаются, обнажая острые зубы, язык — влажный, скользкий — лижет щёку Нанами, собирая засохший Croizet, снова и снова, будто он всего лишь мятная конфета после ужина.       — Ты-ы не можешь так обращаться с людьми, — хрипит Нанами, дыхание сбивается. Годжо замирает, прижимаясь ближе. Что-то горячее трётся о него, и именно в этот момент Нанами понимает, что он возбуждён. Ничто не ускользает от внимания Годжо; его лицо искажается злорадным восторгом.       — Но, Нанами, — шепчет он, — ты ведь не хочешь, чтобы с тобой обращались как с человеком?       Сапфировые глаза режут, как ножи.       — Ты хочешь, чтобы с тобой обращались как с мясом.       Это сжимает горло. Ненависть, отвращение — и ещё что-то тёмное, не имеющее имени. Нанами хватает его за воротник и прижимает рот к его губам. Язык Годжо отдаёт алкоголем; Нанами кусает, пока не чувствует вкус крови.       — Ай, — бормочет Годжо, надув губы, — Котёнок, не кусайся.       Вкус ржавчины и спирта жжёт язык. Нанами никогда никого не ненавидел так сильно.       — Боже, какой же ты мудак, — выдыхает он и тянется за новым поцелуем.