aries eyes

      Когда Нанами снова обнаруживает себя в постели Годжо — с кожей, усыпанной синяками, с губами, искусанными до онемения, — он смотрит в кремово-лепной потолок и задаётся вопросом, и не в первый раз: не сломано ли в нём что-то по-настоящему. Не сумев разобраться в запутанном узле собственных эмоций, он снова цепляется за факты; вспоминает ту странную способность человечества — единственного животного, способного сунуть руку в огонь и держать её там, несмотря на боль и запах жареной плоти.       Человеческое упрямство. А может, точнее будет назвать это глупостью. Вот только такая рационализация проблемы не дает облегчения. И снова Нанами отвлекает себя составлением списка. Неполный перечень того, что Годжо говорил ему за последние несколько недель:       — Подожмись там внизу, ладно? Умоляю, а то это будет тянуться вечность.       — Иди сюда, Нанами, видишь, как я готов для тебя? Смотри, я даже плюну, чтобы вошло легче. Медленно и аккуратно.       — Хоть немного поработай и подвигай бёдрами. Мм, да, вот так, детка.       — Чёрт, твои сиськи сегодня выглядят ещё больше. Чем ты вообще питался?       — Руки прочь, малыш. Я сказал, руки прочь. Блять, не порть причёску, я же говорил, у меня позже планы.       — Это в последний раз, — говорит Нанами, натягивая носки. Годжо всё ещё в постели; белая простыня соскальзывает с одного бедра, пока он полулежит на подушках из гусиного пуха и играет в какую-то идиотскую игру на телефоне. Даже в тусклом, пасмурном полумраке его глаза светятся, как голубые угли. Полосы света от жалюзи ложатся на его обнажённый бок, и отсюда Нанами едва различает, как пиксельные конфеты падают, выстраиваясь в аккуратный ряд на экране.       — М? — бормочет тот, не отрываясь от экрана, голос рассеянный, будто он уже забыл о присутствии Нанами (такое бывало и раньше). Этот человек — ребёнок. Легко скучающий, быстрый на поддёвки. Словно его богатство и привилегии будто превратили время в лёд, в котором он и застрял. Единственные моменты, когда он кажется полностью сосредоточенным, — это когда он вбивается в него, по самые яйца. Нанами вздрагивает, вспоминая тяжесть его взгляда, тяжесть его тела, вдавливающего его в матрас. Он всегда может понять, когда Годжо близок к оргазму: по тому, как сжимается челюсть, как губа приподнимается, обнажая острые зубы, словно он готовится укусить.       — Удали мой номер, — говорит Нанами, чувствуя, как пульс глухо стучит в груди, — Я больше не приду.       Но он уже знает, что это ложь.       Победный перезвончик в игре — уровень пройден — и глаза мужчины едва заметно скользят к нему, рот растягивается в волчьей ухмылке.       — Но, Нанами, я думал, тебе нравится кончать, — он игриво шевелит бровями, ужасно довольный своей дурацкой шуткой уровня начальной школы. Кенто сжимает кулаки. Стыд, отчаяние, отвращение — они уже ощущаются как старые знакомые.       Он старается не смотреть на завораживающий танец длинных бледных пальцев по экрану, на то, как они светятся будто призраки в свете светодиодов. Годжо едва заметно хмурится — тонкая складка на безупречном, холодном, как замёрзшее озеро, лице. Он поднимает экран к нему, пролистывая бесконечные страницы сообщений с несохранённых номеров.       — Напомни-ка какой у тебя был код региона?

***

      По правде говоря, плюсы их договорённости в лучшем случае сомнительны. У Нанами всё ещё есть золотая кредитка, которую Годжо так и не попросил вернуть, ключ от пентхауса на 67-м этаже, новенький телефон, который он всучил ему сразу после покупки — просто потому, что ему было лень переносить свои данные. Сложнее всего понять, к какой категории отнести сам секс. С одной стороны, Нанами уходит из постели Годжо с чувством, что его использовали и обесценили; с другой — почти всегда после этого он проваливается в глубокий, без сновидений сон, словно выжатый механизм, который наконец-то отключили и перевели в режим покоя. Есть ещё и сама роскошь близости с кем-то вроде Годжо: обслуживание в номер, изысканная еда, алкоголь и—       Ну и, конечно же, еще есть феррари.       — Матерь божья, — восхищённо выдыхает новый стажёр, увидев сверкающий автомобиль, устроившийся на парковочном месте Нанами, — Ваш?       Нанами издаёт неопределённый, отмахивающийся звук. Цвет у неё отвратительный — безвкусный, конфетно-красный, — но это всё равно лучше, чем ездить на маршрутке. Когда Нанами нажимает на брелок, фары вспыхивают, рассыпая яркие пятна по бетонным стенам паркинга. У стажёра отвисает челюсть, глаза в умилённом, почти мультяшном изумлении перебегают на Нанами.       — Ну, — пожимает плечами Нанами, — иногда полезно побаловать себя.

***

      Годжо не удаляет его номер, но и Нанами его не блокирует. Какое-то время они обмениваются сообщениями, едва тянущими на законченные предложения: сухое «сегодня?» или игривое «ты спишь?». Иногда Нанами получает и фотографии: размытое селфи без рубашки, рука, засунутая в расстёгнутые джинсы, — обычно с таким же безумным продолжением вроде: боже, я сейчас так чертовски возбуждён.       Но правда в том, что Нанами скорее стерпел бы миллион годжовских закидонов в стиле факбоя, чем его более словоохотливые переписки. В одну ночь он получает целый трактат о стремительном росте разводов среди звёзд, в следующую — десятистраничный разбор теста под названием «Какой ты суп?». Нанами понятия не имеет, как так вышло, что он оказался, по ощущениям, единственным адресатом спорадических гиперфиксаций Годжо. Он не может избавиться от чувства, будто стал свидетелем какого-то стихийного бедствия — урагана, оставляющего за собой катастрофическое разжижение мозга.       Целых две недели подряд Годжо присылает ему ежедневные гороскопы.       Нежная луна–Нептун сегодня благоволит твоему общению.       Сатурн хочет, чтобы ты замедлился. Обратись внутрь себя и настройся на свои чувства и инстинкты.       И Нанами уверен, что это вполне тянет на психологическую пытку, когда Годжо донимает его бессмысленной чушью вроде: Юпитер сегодня меня имеет, или у меня весь двенадцатый дом пошёл наперекосяк.       Пятый день подряд льёт отвратительный дождь, и снаружи всё серое и мокрое. Нанами смотрит, как капли оставляют мутные дорожки на окнах пентхауса, отчаянно желая, чтобы дождь наконец прекратился и он смог проветрить спальню, пропахшую потом и сексом. Годжо стоит у изножья кровати и лениво крутит шеей по кругу, совершенно голый. Нанами наблюдает, как в тусклом свете лампы перекатываются его мышцы, отключаясь от реальности, пока тот в который уже раз объясняет, что дождь идёт потому, что Венера, вообще-то, в ретрограде.       — Хватит, — стонет он, потирая ноющую точку у виска. Он не может сдержать лёгкую дрожь по коже, когда Годжо оборачивается к нему, наклонив голову с вопросительным выражением. В пасмурном свете всё немногое, что придаёт ему цвет, бледнеет до белого мрамора — всё, кроме глаз, холодно сверкающих, как сапфиры.       Он улыбается — жутко и красиво, как всегда.       — Что? Я тебя утомляю?       — Безмерно, — отвечает Нанами, не задумываясь ни секунды.       — Хм, это плохо. — Годжо подходит к окну, совершенно не стесняясь своей наготы. — Вселенная может прямо сейчас с нами разговаривать, — когда он оборачивается и смотрит на него через плечо, кажется, будто его глаза светятся, — а ты, Нанами, даже не слушаешь.       Он ведёт пальцем по траектории одной капли на стекле, и Нанами вздрагивает, ощущая фантомное прикосновение, словно этот след проводится по его коже. Он думает об исследовании, об американских учёных и о космическом котле, полном синего вселенского сока. А потом, так же быстро, как мысль появилась, она исчезает. Он сглатывает, подавляя это чувство, ощущая себя выбитым из колеи и слегка безумным. Под кожей зудит какое-то беспокойство, скрытый жар сжимает живот, и голос выходит хриплым и резким.       — Ты ведь понимаешь, что всё это — полная чушь, да?       Годжо замирает, выражение лица на мгновение становится странно пустым, а затем губы расползаются в широкой, шутовской ухмылке.       — Знаешь, — смеётся он, — ты довольно милый, когда лицемеришь.       — Я тебя ненавижу, — говорит Нанами, скатываясь с кровати, — и перестань, мать твою, меня так называть.       — Мм-хм, — бормочет Годжо с усмешкой, — точно ретроград.

***

      Стажёра зовут Юджи Итадори — светлоглазый мальчишка, за которым Нанами вызвался присматривать на лето (хотя на деле это было скорее «поставили перед фактом»). На обед Нанами выбирает модный ресторан в соседнем районе; он закладывает в календарь два часа, даже если из-за этого придётся пропустить пару встреч.       Юджи прихлёбывает газировку, и его взгляд то и дело ускользает к красному зверю, вызывающе припаркованному среди других, унылых машин на стоянке.       — Вы, наверное, очень хорошо справляетесь со своей работой, — неуверенно бормочет он в стакан. Это настолько абсурдно, что Нанами замирает на полпути: рот приоткрыт, вилка зависла в воздухе.       По правде говоря, нельзя сказать, что ему не хватает навыков. Нанами работает эффективно, умеет делать несколько дел сразу и никогда не испытывал проблем с тайм-менеджментом. Возможно, всё это даже отражалось бы в его должности и зарплате, если бы он тратил меньше времени на составление бесполезных списков и чтение каждого кликбейтного заголовка, на который натыкается курсор.       — Хм, — отвечает он уклончиво, мыча вокруг очередного куска стейка и останавливаясь, чтобы внимательнее посмотреть на парня.       Юджи искренний, яркий, как язычок пламени. Разве что слишком маленький для своего мешковатого костюма; он подвержен нервным тикам и постоянно чешет пальцами коротко выбритый затылок. Он мнётся перед следующим вопросом — движение до боли юное. Нанами прикидывает, что тот, вероятно, недавний выпускник, где-то в начале своих двадцатых — ровно в том возрасте, в котором он сам был, когда сделал предложение. Мысль вспыхивает и тут же грубо отталкивается прочь. Некоторое время они сидят молча. Стажер снова проводит рукой по волосам, ёрзает на своем месте, и вдруг Нанами ощущает себя дряхлым так, как это совсем не связано с возрастом.       — Я обещаю хорошо здесь работать, — выпаливает Юджи ни с того ни с сего. Он опускает голову к тарелке, щёки вспыхивают, — я хочу быть полезным, хочу добиться успеха… — Его взгляд снова метается к парковке, к той вспышке красного, и обратно. Он сглатывает, — Как вы, сэр.       Нанами замирает с очередным куском. Он пытается вспомнить, чему его учили на семинаре для наставников — что усердный труд делает всё возможным, что успех основан на заслугах, — когда настоящая правда уже готова сорваться с языка: что награда за тяжёлую работу — это ещё больше работы, что система изначально нечестна, и что если ты не пользуешься другими, то оставляешь им свободу пользоваться тобой.       Он, должно быть, слишком долго молчит, потому что Итадори начинает краснеть, переступает ногами под столом и рассеянно играет столовыми приборами. Нанами отчётливо помнит, каково это — быть в таком возрасте; он помнит этот идеализм, этот пыл, это желание доказать себя безразличной вселенной.       — Давай сначала посмотрим, как пройдёт лето, — говорит он наконец после долгой паузы и отводит взгляд, подзывая официантку за счётом.       — Спасибо, сэр, — благодарно бормочет Юджи, когда Нанами кладёт на стол золотую кредитку. Если он и замечает чужое имя внизу, то ничего не говорит.       — Не за что, — отвечает Нанами, — И не называй меня так.

***

      Годжо присылает ему другое место встречи, и Нанами удивляется, когда подъезжает к витрине — одному из тех вычурных бутиков, где у тротуара стоят парковщики, а служащие тут же забирают у него пиджак. Внутри всё вылизано до блеска, а примерочная почти такая же большая, как вся его квартира.       Он находит Годжо там — тот красуется на подиуме перед тремя зеркалами в полный рост. Волосы зачёсаны гелем назад, костюм — сплошь чистые линии; дорогая ткань обтягивает широкое полотно спины и сужается к узкой линии бёдер. Тёмный цвет резко контрастирует с его призрачной бледностью, и Нанами бесит, как у него всё ещё сбивается пульс от одного взгляда. Рядом с ним он невольно чувствует себя сельскохозяйственной скотиной рядом с редкой породой — обыденным и тусклым.       Годжо оборачивается к нему с подиума.       — Ну, — тянет он, дьявольски ухмыляясь, — что скажешь?       Редко когда на Нанами обрушивается всё внимание Годжо разом — это как быть муравьём под увеличительным стеклом в центре семи солнц. Его взгляд ускользает в сторону, на миг ослеплённый.       — Нормально, — сухо отвечает он, опускаясь на низкий плюшевый диван и принимая флейту шампанского из рук ассистента.       — О, Нанами, — Годжо надувает губы, перебирая лацканы пиджака, — и это всё, на что ты способен?       Трудно не закатить глаза. Смешно, что при всей своей альфа-ауре Годжо так отчаянно зависим от одобрения: вечно распускает хвост перед тысячами подписчиков в соцсетях и не затыкается во время секса — капризный и требовательный (тебе это нравится, да, скажи мне, шлюха, скажи, что любишь мой член).       — Витаем в облаках? — мурлычет Годжо, вырывая Нанами из мыслей. Тон лёгкий, но во взгляде тлеет что-то зловещее, — Ты же знаешь, что я тебя чувствую, да?       Нанами едва не проливает напиток.       — Ч-что, прости? — задыхается он.       Годжо сходит с подиума и вторгается в его пространство, наклоняясь так, что ладони упираются в спинку дивана, а кончик носа скользит вдоль щеки Нанами.       — Я чувствую, когда ты возбуждён, — продолжает он, не обращая внимания на ассистентов у стены, — От тебя разит, как от облака феромонов: густо, пряно, спело.       — Это… — Нанами судорожно втягивает воздух от внезапной близости, от острого укола стыда по коже, — Это невозможно.       И, к тому же, немного мерзко — хотя это совершенно не мешает жару, пульсирующему внизу живота.       Годжо слишком близко — тень, поглощающая всё поле зрения. Пальцы Нанами сжимаются на лацкане, он собирается оттолкнуть его, но замирает, почувствовав гладкость ткани и приглушённое тепло тела сквозь слои одежды. Странно: всю жизнь Нанами не считал себя особо тактильным. Тревожно, как что-то в Годжо встряхнуло его систему, навсегда перепутав провода.       Годжо смотрит на его сжатые в ткани пальцы и ухмыляется.       — Значит, костюм всё-таки нравится.       И на этот раз Нанами действительно закатывает глаза.       С чувством мстительного удовлетворения он поднимает руку и проводит ею вдоль спины Годжо.       — Плечевые швы коротковаты, — бормочет он, испытывая острое удовольствие, когда чувствует, как тот смещается под его пальцами. Даже через слои ткани ощущается плотная, сильная фигура, мышцы, тщательно вылепленные звездными тренерами и личными шеф-поварами. Маленькая победа — видеть, как эти мышцы подрагивают под его прикосновением. Он ведёт рукой ниже по позвоночнику, легко щиплет за рёбра, — В районе рук нужен примерно дюйм свободы, — шепчет он тому на ухо, наблюдая в зеркалах, как Годжо едва заметно вздрагивает.       На этот раз Годжо действительно отступает, когда Нанами толкает его ладонью в грудь. Он делает пару шагов назад, зрачки заметно темнее. Из скрытого кармана появляется пара солнцезащитных очков — он сдвигает их на переносицу.       — Не знал, что ты такой портной, — фыркает он, срываясь на приглушённый смех; голос стал чуть ниже.       Нанами тянется к столику, подхватывает брошенную флейту и делает долгий глоток, скрывая дрожь. Осушает бокал одним махом и пожимает плечами, чувствуя странную расхлябанность.       — Когда я женился, было дешевле подогнать костюмы дружкам самому.       Годжо замирает, словно статуя, зажатая между сдвинутыми зеркалами.       — Вот как? — улыбка всё ещё на месте, но голос гулкий и низкий, и Нанами на миг благодарен очкам — их тонкой защите. Годжо обходит диван, хищно перемещаясь где-то позади; Нанами наблюдает за ним в зеркалах, как за призрачным силуэтом.       — Значит, я разрушитель семей? — спрашивает он, разглядывая сияющие витрины с часами, — У тебя есть жена, перед которой мне стоит извиниться?       Выражение скучающее, но в тоне — лёд, жёсткость, совершенно не вяжущаяся с его обычной детской театральностью.       — Бывшая жена, — отвечает Нанами, допивая шампанское и подзывая за новым. Он встречается с отражённым взглядом за тёмными стёклами, — И не делай вид, будто тебя это когда-нибудь останавливало.       В конце концов, Годжо не из тех, кто позволяет чужим обстоятельствам менять его катастрофическую траекторию; он так же эмпатичен, как стихийное бедствие, так же добр, как цунами, рушащее берег и стирающее деревню.       — Болезненная тема, — цокает Годжо, кивая ассистентам, чтобы принесли следующий предмет, — Ранит?       Скорее как ампутированная конечность, мрачно думает Нанами. Он терпел немало провалов в жизни, но этот ощущается тяжелее большинства.       — Постараюсь не расплакаться, — ровно произносит он и вздрагивает, когда Годжо слишком резко поворачивается к нему.       — Правда? — ноздри того раздуваются, рука поднимается и двумя длинными пальцами он сжимает подбородок Нанами, — Только не говори, — шепчет он, верхняя губа изгибается в презрительной усмешке, — что ты реально проливал слёзы из-за какой-то бабы?       Этот человек — яд.       — Не смей, — цедит Нанами, пытаясь и не сумев отшлёпнуть его руку, — Не называй её так.       Годжо замирает, будто изучая его, затем фыркает и отпускает, усаживаясь рядом на диван. Как всегда, ему плевать на приличия: он садится слишком близко, нависая над Нанами, как голодный шакал. Когда он наклоняется, над краем очков поблёскивает полоска синевы. Нанами сглатывает — во рту внезапно пересохло. Он слишком хорошо осознаёт, как Годжо разваливается, широко расставив ноги, так что его бедро трётся о бедро Нанами.       — Колючий какой, — мурлычет он ему в ухо, — Может, если будешь со мной повежливее, я куплю тебе что-нибудь приятное.       Нанами с такой силой ставит бокал на стол, что жидкость выплёскивается через край.       — Меня это всё не впечатляет, — говорит он тихо, с предупреждением. Потом добавляет, будто между прочим: — И ты меня не впечатляешь.       Если слова и доходят до Годжо, вида он не подаёт.       — Ты милый, — смеётся он. Каким-то образом его рука уже на бедре Нанами, и когда пальцы сжимают плоть, тот не может не вздрогнуть — и, разумеется, это не ускользает от бледного взгляда.       — Вот опять, — шепчет Годжо, утыкаясь носом ему в шею; выдох горячий и влажный, — Нанами, от тебя разит.       Отражения смотрят на него в ответ: три пары покрасневших щёк, растрёпанные волосы, три версии длинной, гладкой тени Годжо. Цвет лица темнеет, когда он замечает ассистентов в глубине зала.       — Не здесь, — хрипит он, отталкивая его, и несколько удивляется, когда тот действительно отступает. Годжо лишь улыбается, поднимая руки в притворной капитуляции — безобидный и беспечный.       — Как скажешь, котёнок.       Нанами отвечает ему тяжёлым взглядом в отполированные доски пола. Он слишком хорошо знает, чтобы ему верить.

***

      Позже Годжо прижимает его к окну на шестьдесят седьмом этаже — вдавливает в стекло, голого и выставленного напоказ, так что его может увидеть кто угодно. В выражении лица Годжо есть намек на жестокость, в движениях — лихорадочная сила, отдающая местью. Его большая ладонь смыкается на запястье Нанами, пригвождая руки к стеклу. Рубашка на нём наполовину сорвана, жалко держится на нескольких пуговицах. Он чувствует себя жуком под подошвой, бабочкой, приколотой и увеличенной под линзой.       — Тебе повезло, — гулко произносит Годжо, влажным ртом уткнувшись ему в затылок, — не многим выпадает шанс увидеть такой вид.       Вот только стоит Нанами сосредоточиться на том, что за окном, как его тут же накрывает тошнотворное головокружение. Сердце колотится слишком быстро; ему мерещится, как он падает вперёд, пролетает мимо крыш и с глухим шлепком разбивается о бетон. Бёдра Годжо толкаются сзади, другая рука скользит вниз, сминая и массируя ягодицы, и это пугает — как страх смешивается с возбуждением в пьянящий, новый коктейль.       — Г-Годжо, — срывается он, стонет, когда слышит, как расстёгивается молния и чья-то рука стаскивает с него штаны, — Кровать, — шепчет он, перепуганный и бессвязный, — Пожалуйста, кровать.       Годжо смеётся — звук до костей пробирающий.       — Нет, — ровно говорит он, прежде чем небрежно провести языком по его горлу.       Мелькает мысль, что Годжо сегодня жестче обычного, словно Нанами чем-то его задел. Но так же быстро, как появилась, она исчезает. Остатки рубашки наконец слетают — ценой пуговицы, которая отскакивает от стекла и падает к их ногам.       — Дешёвка, — презрительно бросает Годжо. Он отшвыривает изорванную ткань, руки скользят по телу Нанами, щекочут бока и поднимаются к тяжёлой груди. Нанами стонет, когда Годжо задерживается на напряжённых сосках, жестоко перекатывая их между пальцами и щипая. В таком положении Нанами не видит его ухмылки, но чувствует её контур, прижатый к волосам. Время становится жидким, накрывает его рывками: Годжо разводит ему ноги, Годжо касается его сзади, раскрывает, пока он не становится мягким и влажным. Настоящее рассыпается на тысячу обрывков, и вскоре член Нанами течёт, зажатый и дрожащий между животом и стеклом. Когда Годжо нажимает на простату, его бёдра дёргаются, а головка оставляет грязный след на окне.       Это унизительно. Это отвратительно. Нанами знает это — и всё же его член никогда не был твёрже. Его вход жадно втягивает пальцы Годжо, и Нанами так отчаянно нуждается в большем, что в уголках глаз щиплет от слёз. Внезапно темп ускоряется, хватка на пригвождённом запястье крепнет.       — Вот так, детка, — выдыхает Годжо ему в шею, почти напевая, — Единственный, по кому тебе стоит плакать, — это я.       Горизонт плывёт перед глазами: далёкие здания, крошечные тротуары, мосты, будто подвешенные на ломких нитях. На мгновение всё это перестаёт складываться в смысл; Нанами едва дышит, едва соображает под напором адреналина и возбуждения, гудящих в крови.       Он задыхается, когда Годжо наконец убирает пальцы, и снова — когда что-то другое прижимается к его входу, горячее и твёрдое. Годжо сжимает его ягодицы, тянет на себя, и отверстие трепещет, раскрываясь.       — Только посмотри на себя, — бормочет Годжо тоном, в котором смешаны притворное неодобрение и восхищение, — Дешёвка, — повторяет он, — Я мог бы купить тебя трижды, и это было бы для меня ничто.       И Нанами стонет, чувствуя, как слова разносятся по крови, как яд.       Пошёл ты.       Вот что он собирается сказать. Но звук обрывается на высоком вскрике, когда Годжо грубо вталкивает в него член. Он не даёт времени привыкнуть, сразу врывается в жестокий ритм, вбивая себя в простату, толчок за толчком. Несмотря на всю подготовку, растяжение невыносимо. Это жестоко, это больно и именно то, чего Нанами хочет. Он стискивает зубы, пальцы скользят по гладкому стеклу, цепляясь за него изо всех сил.       В жизни Нанами был многим: обычным служащим, неохотным наставником и однажды, весьма памятно, верным любящим мужем. Он прижимает лоб к стеклу и шипит, когда холод обжигает кожу, думая о том, что, может быть, хотя бы на этот раз быть ничем — было бы неплохо.

***

      Со временем хлам становится проблемой. Его когда-то почти пустая квартира забита коробками: одни сплющены, другие так и не вскрыты, третьи распотрошены, и их пенопластовые внутренности высыпаются на ковёр. Шкаф — настоящая бомба с часовым механизмом, грозящая взорваться от количества новой одежды, обуви и аксессуаров, появившихся у него по непонятной причине. И ещё тот самый новый серфборд, купленный просто потому, что он был из лимитированной серии.       В субботу Нанами решает, что нужна генеральная уборка. Он засучивает рукава и прокладывает себе проход от шкафа к коридору, твёрдо намереваясь избавиться как минимум от половины всего этого бардака. Первым отправляется на выход надувной матрас и запасной комплект постельного белья для гостей, которые никогда не придут. Он находит три одинаковых шарфа, дизайнерскую сумку с неоторванными бирками. Работа изматывающая; когда он натыкается на неприметную картонную коробку, спрятанную в углу, он уже почти весь в поту.       Он замирает, разрывая её, обнаружив внутри набор тусклых, покрытых пылью предметов. И лишь вытащив из глубины тяжёлую стопку чего-то, он узнаёт слова на страницах — и тут же жалеет об этом.       По полу рассыпаются туристические буклеты. Глянцевые фотографии голубых швейцарских озёр, качающихся пальм на Карибах и высоких шпилей стокгольмского горизонта. Кажется, будто это было и много лет назад, и буквально вчера — как они с Шоко разложили эти страницы на обеденном столе. Денег на медовый месяц тогда не было: Шоко ещё выплачивала студенческие кредиты, но это никогда не мешало им тщательно изучать варианты, одержимо планируя поездку «на потом», когда наконец придёт время.       Давай поедем? Они всегда так говорили. Аруба выглядит прекрасно, давай поедем? Или, может, Южная Америка — если хочется чего-то более приключенческого. Можно взять лодку. Сделать из этого однодневную поездку. Как тебе такая идея? Поедем? Поедем?       Он смотрит на чахлую стопку бумаги — на все те места, где они так и не побывали. В руках они ощущаются тяжёлыми, как камни, свинцовым грузом непрожитой жизни.       Тошнота поднимается к горлу, когда он швыряет буклеты обратно в коробку и задвигает её в тёмный угол. Солнце ослепительно яркое, когда он выходит из квартиры; он жадно втягивает воздух, надеясь, что его не стошнит прямо на тротуаре.       Он собирался выйти всего на несколько минут — просто проветрить голову и купить в магазине ещё мусорных пакетов. Каким-то образом он оказывается в торговом центре. Он останавливается у витрины магазина и тратит тысячу долларов на совершенно новые лоферы.

***

      Во время ревизии он находит совершенно новую игровую консоль — всё ещё запечатанную, в коробке. Он ставит её на кухонную столешницу, и там она стоит целую неделю. В конце концов он отказывается от мысли вернуть покупку и пишет Юджи в корпоративном чате, спрашивая, не хочет ли тот забрать её себе.

Ни хрена себе, вы сейчас серьёзно?

Ой, извините, мне не стоило так писать

Чёрт

Эээ

А история сообщений долго хранится?

Эм, ладно, неважно, я шучу, я не это имел в виду

Но эээ, да??? конечно, я с радостью возьму, спасибо, Нанами! : -D

— Вы уверены, что я правда могу её взять? — с восторгом переспрашивает Юджи, когда Нанами заезжает к нему после работы. Юджи живёт на другом конце города, с ещё четырьмя соседями в «гибкой» трёшке. Стиральной машины в квартире нет, а ванная одна на всех. Нанами ставит консоль на стол и отмахивается от настойчивых попыток младшего вернуть деньги.       Зато он остаётся ненадолго — наблюдает, как Итадори подключает приставку, возится с настройками и восхищается топовой HD-картинкой. Как-то так выходит, что вскоре Нанами уже сидит рядом с ним на тесном двухместном диване, смотрит, как тот наворачивает круги в Mario Kart, и принимает предложенное пиво, которое каким-то образом уже тёплое, хотя его только что достали из мини-холодильника.       Краем глаза он замечает, как соседи Юджи выглядывают из коридора. Впрочем, он их понимает. Наверное, это странное зрелище: мужчина постарше, в костюме и галстуке, развалившийся в какой-то студенческой берлоге и пьющий дешёвое пиво. По идее, он уже должен быть «выше» этого этапа жизни — и всё же его гипнотизирует извилистая трасса на экране. Пиво водянистое, но легко ложится в желудок, разливая по телу медленное тепло.       — Это… странно? — спрашивает Итадори после десятого круга на той же трассе. Он машет контроллером, неопределённо указывая на пустые бутылки на столе, на тесноту комнаты. Лицо у него слегка покрасневшее, слова начинают смазываться — похоже, он довольно лёгкий на алкоголь.       — Это типа… непрофессионально или что-то такое? — бормочет он.       Нанами моргает, удивлённый. — Юджи, мы сейчас не на работе.       — Да, я просто… — он шумно выдыхает и нервно запускает руку в чёлку, — Я просто очень хочу эту работу, понимаете?       Он смеётся, но Нанами без труда улавливает настоящую тревогу, проходящую через его голос. Он ставит бутылку на кофейный столик.       — Работ вообще-то много, — говорит он. Но то, что должно было прозвучать утешающе, выходит куда более зловеще, чем он рассчитывал.       На экране карт Юджи задевает синяя черепаха прямо перед финишем. Он вздыхает, финишируя вторым, откладывает контроллер и оседает на диван.       — Я просто… мне казалось, что у меня был какой-то большой план на жизнь, понимаете? — бормочет он, поворачиваясь к Нанами с виноватой улыбкой, — Но, типа… не знаю. Иногда всё кажется таким неопределённым.       Музыка в игре повторяется. На экране всплывает окно: Хотите сыграть ещё раз?       — Да, — Нанами допивает пиво и выключает телевизор, — Я понимаю, о чём ты.

***

      По прихоти Годжо решает арендовать целый ночной клуб и рассылает приглашения, заявляя, что это будет «самая дикая вечеринка года». Нанами получает своё по почте в среду — и, разумеется, именно к его приглашению прилагается ещё и полный комплект одежды.       Тяжёлая коробка с чёрными кожаными туфлями и загадочный чехол для одежды. Он расстёгивает молнию прямо на кровати и находит шёлковую рубашку на пуговицах с неброским узором на манжетах, тёмные классические брюки, ремень, носки — и странный лоскут полупрозрачной ткани, от которого Нанами передёргивает, когда он понимает, что это нижнее бельё. Оскорбительный предмет он тут же швыряет в корзину для белья, а остальную одежду раскладывает на кровати, раздумывая.       Шкаф всё ещё нужно разобрать. Он решает не идти. А потом в субботу вечером надевает всё, кроме идиотских трусов, и вызывает такси к месту проведения.       Снаружи клуб выглядит непримечательно, но изнутри его пронизывает низкий, гулкий бас, который ощущается через бетон тротуара и подошвы ботинок. Он переступает порог — и тут же чувствует на себе взгляды. Каждая стена — зеркальная, мерцающая, искажённая, словно в кошмарном доме смеха. Часть гостей уже тянется к танцполу, другие потягивают коктейли и перешёптываются в полумраке на низких диванах. Ему кажется, что он узнаёт известную актрису возле диджейского пульта — она смеётся над чем-то, что тот только что сказал. Человек рядом с ней тоже кажется знакомым — возможно, баскетболист, судя по росту.       Годжо нигде не видно. Типично — опоздать на собственную вечеринку. Нанами неловко устраивается у бара, наблюдая, как зал заполняется людьми, и потягивает разбавленный коктейль. Он уже жалеет, что пришёл. Он знал, что так будет, так что винить некого, кроме себя. Ему всегда было трудно вписываться, но здесь, среди кривых зеркал и оглушающей музыки, это чувство усиливается в разы. Конечно, есть вполне осязаемые различия между ним и остальными: возраст, работа, влияние — или его отсутствие. Но, сидя в темноте, он не может избавиться от ощущения, что проблема глубже. Что-то зашито в нём самом, невидимая нить в ДНК, или неоновая вывеска над головой: ты не такой, как они.       — Веселишься?       Голос вырывает его из воронки мыслей — мужской, глубокий, с эхом, словно вода, льющаяся по гладким камням. Как и все остальные гости, мужчина красив и хорошо одет — просто, в чёрное. Цвет подчёркивает его длинные тёмные волосы: половина собрана наверху, остальное ниспадает по спине тяжёлыми прядями. Глаза такие же тёмные, прищуренные, лисьи, с насмешкой.       Нанами кивает, когда тот спрашивает, можно ли присесть. Размеры незнакомца слегка пугают — он возвышается над барной стойкой. Тот заказывает виски, безо льда, и поворачивается к нему.       — Не любишь танцевать?       — Я… — Нанами сглатывает, проводя рукой по волосам, — Это… не совсем моя среда, — отвечает он и тут же чувствует стыд. Моя среда? Ему хочется провалиться сквозь пол. Так вообще кто-нибудь ещё говорит?       Но длинноволосый лишь смеётся, явно заинтригованный.       — И что же это за среда?       Нанами делает паузу, оглядывая декор, дорогие бренды, модельные фигуры вокруг.       — Тут всё… — он подбирает слова осторожно, — слишком модно?       — Ха, — фыркает тот с сарказмом, — Мягко сказано.       Он наклоняется ближе, словно делится секретом:       — Мы оба знаем, что все здесь — просто раздутые богатенькие ублюдки.       Нанами моргает, ошеломлённый, а потом неожиданно смеётся.       — Ну, — на губах появляется лёгкая улыбка, — в деньгах самих по себе нет ничего плохого.       Он чувствует, как взгляд мужчины скользит по нему, как клеймо: от штанины вверх, к линии рубашки, задерживаясь на пуговицах.       — Как благородно, — наконец улыбается тот, — Защищать избалованных детишек из хедж-фондов и продажных типов.       Нанами смеётся снова, но теперь в смехе слышится горечь.       Правда в том, что в скромном заработке нет ничего ни благородного, ни романтичного. Нанами слишком хорошо знает, каково это — жить от зарплаты до зарплаты, питаться лапшой из стаканчиков и экономить на всём, чтобы потом всё равно потерять всё из-за внезапной беды. Конечно, деньги не делают счастливыми — он знает это не хуже других. Но деньги делают жизнь удобнее. А единственное, что хуже несчастья, — это быть несчастным и постоянно испытывать неудобства.       — Прагматизм, — наконец говорит он, — служил мне лучше, чем добродетель.       Незнакомец смотрит на него ещё секунду, а потом запрокидывает голову и разражается глубоким смехом.       — А-а, — говорит он, покачивая бокал, — теперь понятно, почему Годжо тебя пригласил.       Нанами моргает, рот приоткрывается:       — Откуда—       — Хорошая рубашка, — перебивает тот, и его рука ложится на запястье Нанами, перебирая узор на манжете. Он легко сжимает ткань между пальцами и подмигивает, — Я его вкусы за километр чую.       — Сугуру.       Лишь когда мужчина отходит, Нанами осознаёт, насколько близко они сидели. И, откинувшись назад, он видит силуэт Годжо, обрисованный неоновым светом. На нём тот самый наряд из бутика — тёмно-синий, мерцающий, от которого продавцы приходили в восторг. Ткань натягивается на груди, когда он скрещивает руки, мышцы на спине перекатываются. Как всегда, его присутствие поглощает всё вокруг. Люди смотрят, перешёптываются, их жадные взгляды сверкают, как драгоценности.       Только Сугуру остаётся невозмутимым. Он поднимается со стула, поднимая руки в притворной капитуляции.       — Ладно-ладно, — ухмыляется он, будто услышал шутку, — Не кипятись. Я уже ухожу. И только тогда Нанами замечает напряжение в позе Годжо, вздувшуюся вену на шее. Он действительно кипит — что одновременно и озадачивает, и забавляет. Мужчина фыркает, но взглядом провожает Сугуру, пока тот не растворяется в толпе. Даже не глядя на Нанами, он спрашивает:       — О чём вы говорили?       Настроение его подозрительно резкое, как фотография с выкрученной контрастностью — сплошные острые линии и углы.       — Ни о чём, — осторожно отвечает Нанами, — О всякой ерунде.       Годжо смотрит на танцпол — взгляд пустой, отсутствующий, как у равнодушного бога среди собственных почитателей.       — Ну так не надо, — спустя паузу говорит он глухо, — Больше так не делай.       Нанами хмурится:       — Он сам ко мне подошёл.       — Ну да, — пожимает плечами Годжо, — Он идиот.       Нанами вздыхает, внезапно чувствуя смертельную усталость. Это была ошибка. Она всегда ею была.       — Ладно, — говорит он, вставая, — Отличный разговор.       Он проталкивается сквозь толпу, игнорируя Годжо, когда тот окликает его по имени.       Люди смотрят. Он старается не зацикливаться, считает шаги, но всё равно чувствует взгляды, как гвозди, вбиваемые в мягкое дерево. Их внимание хуже, чем игнорирование; молчаливые вопросы впиваются в кожу. Он почти у двери, когда чья-то рука хватает его сзади, тянет — и заталкивает в комнату.       Годжо закрывает дверь мягким, смертельно опасным щелчком.       Это VIP-комната — небольшая, интимная, с тихой тягучей музыкой, широким кожаным диваном и безвкусным шестом посередине. Нанами поворачивается к нему в ярости, но не успевает ничего сказать — его прижимают. Спина врезается в диван с такой силой, что воздух выбивает из лёгких.       Мужчина нависает над ним, упираясь руками по обе стороны плеч, его взгляд — обжигающе чистый синий.       — Не смей, — почти рычит он, — Никогда меня не игнорируй.       Это как оказаться прижатым диким зверем. В полумраке его клыки кажутся острыми, дыхание вырывается влажными, громкими толчками.       — Я не вещь, — говорит Нанами, не в силах скрыть дрожь, — Ты можешь платить за мои шмотки, но я не твоя собственность.       Взгляд Годжо прожигает ему горло. Он вдвигает твёрдое бедро между ног Нанами, резко притираясь к паху. Унижение в том, как быстро Нанами реагирует, как тело тут же откликается, дыхание сбивается. Его слишком хорошо выдрессировали; тело привыкло связывать грубость с ожиданием самого жёсткого траха в жизни.       Тот усмехается, проводя пальцами по его животу и между бёдер.       — Тогда почему этой части так нравится, когда её используют?       — Пошёл. Ты, — выплёвывает Нанами, сопротивляясь, — Почему ты ведёшь себя как мудак? — шипит он, — Потому что кто-то другой может счесть меня хоть сколько-нибудь интересным? Потому что кому-то я могу показаться горячим?       Взгляд Годжо становится острее.       — Я считаю тебя горячим, — мрачно бормочет он, — Я первым так решил. Комната будто плывёт. У Нанами приоткрывается рот, он ошарашен.       — Ты… что? — выдыхает он, сердце колотится.       Годжо хмурится, словно раненый.       — Почему ты так удивляешься?       — Ты… — Нанами задыхается, пытаясь подобрать слова, — Ты вообще слышал хоть половину того, что мне говоришь? Всё, что ты когда-либо говорил, было выверено, чтобы ранить. Ты называешь меня милым и малышом только потому, что знаешь — я это ненавижу.       — Ты называл меня жалким, — сквозь зубы говорит он, — Говорил, что я ничто. Что я дешёвый.       Годжо отводит взгляд, лицо тонет в тени. Он проводит рукой по светлым волосам — и на мгновение кажется молодым и хрупким.       — Да, но уродом я тебя никогда не называл, — говорит он из темноты, голос нечитаем.       Нанами сглатывает, слова режут, как колючая проволока, током пробегая по коже. Всё это чертовски сбивает с толку; в этом мужчине нет ни капли логики. Он помнит, как его трахали у окна, как он смотрел на крошечные тротуары и провода внизу, чувствуя себя одновременно ничтожным и огромным, пустым и переполненным. Он смотрит на Годжо и думает: так не должно быть. И когда он сокращает расстояние, впиваясь в его губы, это похоже на прыжок с высоты — страшное, захватывающее падение.       Их языки сталкиваются, словно в рыцарском поединке. Когда Нанами наконец отстраняется, губы Годжо красные, припухшие, блестящие от слюны. Он смотрит на него расширенными зрачками — оглушённый, пьяный и полностью разрушенный.       — Годжо, — говорит Нанами, чувствуя, как жар пульсирует в венах, — я хочу уйти.       Годжо моргает, сглатывает, растерянно смотрит на него.       — Но я только пришёл.       Нанами медленно облизывает губы. Годжо вздрагивает. Нанами тянет его за воротник, шепчет в ухо:       — Я сказал, что хочу уйти.       Тот стонет, зажмуривается, ноздри раздуваются.       — Чёрт. Ладно, — выдыхает он, наполовину стон, наполовину вздох, — Сейчас, пиджак возьму.