Красноцвет

Они провели в дороге весь день, делая короткие передышки то прямо в поле, где колыхались золотистые колосья, то под деревьями, попадавшимися им на пути – раскидистыми дубами, вековыми соснами, чьи ветви шумели на ветру. Каждый раз Дар открывал рот и порывался завести беседу, но его путники неохотно и коротко отвечали на все вопросы – Огдей лишь кивал, а Ярвей и вовсе отмалчивался, глядя вдаль и будто сквозь него. Дар долго держался, но сидеть в седле сил уже не было – ноги затекли, спина ныла, а в голове гудело от долгого пути. - Довольно, нам нужен привал! - капризно протянул Дар, тормозя лошадь на полпути и спрыгивая вниз, едва не подвернув ногу. Он протяжно застонал и с трудом сделал несколько шагов, разгибая затекшие конечности и потирая поясницу. – Ох, боги, как же всё ломит! Огдей тоже остановился, подавшись вперед и погладив уставшую Бурсу по холке. Лошадь фыркнула, тряхнула головой, будто соглашаясь с надобностью отдыха. Мысль о привале пришлась Огдею по душе – спина болела, в глазах уже рябило от мелькания деревьев и травы. Сумерки начали медленно опускаться на землю, в траве защелкали кузнечики, на смену дневному неугомонному щебету птиц приходили тихие, едва слышные отсюда трели соловья, что разливались в вечерней тишине серебряной нитью. Солнце, круглое, красное, лениво садилось за горизонт, окрашивая облака в оранжево-розовые тона. - До Твиреня до рассвета доберемся, не останавливаясь, там и переночуем, и пополним припасы. – Оставаясь в седле нетерпеливой кауровой кобылки, Ярвей явно желал продолжить путь. Он обернулся, ища поддержки у Огдея, но тот тоже спешился, собираясь снимать седло. – А оттуда до Ведена по прямой дороге три дня всего, если поторопимся. Там найдётся кров, еда да отдых. Зачем задерживаться? - Лошадям нужен отдых, Ярвей. Нам нужен отдых. Мое бедное седалище требует отдых! – нетерпимо заявил Дар, всплеснув руками. Он посмотрел в спокойное, словно высеченное из камня лицо ведуна, с легкой опаской гадая сколько могло быть лет ему и откуда он берет силы, чтобы столь неутомимо двигаться, но не собирался идти на попятную: - Дневать и ночевать в седле ты способен, я уже понял, но все такие, как ты. Предлагаю сделать привал и поесть горячей пищи, а те черствые сухари, которыми мы питались весь день, сохранить на светлое грядущее, что ждет нас после Твиреня. Пусть будет на крайний случай, когда и крошки во рту не останется! Тяжело вздохнув, Ярвей коснулся оберега под рубахой, прикрыв очи на мгновение, словно прислушиваясь к чему-то. Затем, не сказав ни слова, нехотя слез с коня и огляделся. - Хорошая идея, Дар. Передохнем ночь все вместе и с утра отправимся дальше, - подбадривая, Огдей потянулся и широко зевнул, поведя за собой Бурсу. Расседлав коней, они разбили маленький лагерь у широкого зеленого орешника, чьи ветви низко склонялись над землёй. Незаметно совсем стемнело, но небо оставалось чистым, и первые яркие звезды медленно загорались в вышине, как светляки. Тени становились гуще, а звуки – отчетливее: пение ночной птахи слышалось уже совсем близко; где-то неподалёку шуршала лесная нежить, но опасалась выходить из своих теней, чуя огонь и присутствие оберегов. Дар все еще не оставлял стремлений разговорить ведуна и вызнать причину, по которой тот согласился пойти с ними. Но Ярвей будто избегал ответов, отвечая коротко и невразумительно. Вызвавшись, он, все больше молчавший, ушел за хворостом и не торопился возвращаться. Дар сперва копошился в своем мешке, потом тренькал что-то на смыке, наигрывая простую мелодию, раз от разу с подозрением поглядывая туда, где скрылся ведун. Огдей развел споро костер – пламя взметнулось вверх, прибавив немного уюта танцующим светом и приятным треском сухих веток. В небольшом котелке готовил нехитрый ужин из оставшихся запасов: каша с сушёным мясом, приправленная травами и диким луком. - Как думаешь, Огдей, он скоро вернется? - Не знаю, - коротко ответил Огдей, помешивая варево. - Нам не следует пойти за ним? - Нет. - Вряд ли с ведуном хоть в лесу может что-то приключиться… Огдей ничего не ответил, лишь косо глянув на Дара. Разговор не вязался – Огдей был явно не настроен продолжать. Вскоре ужин был готов, разделен на троих, съеден в полном молчании, а Ярвей все не спешил возвращаться. Вороша угли и мысли о прошлом, Огдей не сразу заметил, как из темного леса за спиной Дара неслышно появилась девушка в светлом облачении, будто видение, сотканное из тумана. Он замер, пораженный, чувствуя подступающий страх – кто она? Откуда появилась? Почему идёт к ним? А она все приближалась и приближалась, пока молча не села возле резко замолчавшего струнника. Дар, который продолжал выводить какие-то трескучие мелодии на смыке, вдруг застыл, уронив инструмент на колени. Взгляд его расширился, губы приоткрылись, но он не произнёс ни слова. Вслед за ней вышел и Ярвей с хворостом. Погруженный в свои мысли, он не поднимал головы, пока не дошел до стоянки и аккуратно не сложил сухолом рядом с костром. Затем подсел к огню, ни на кого не взглянув и не проронив ни слова. На удивленные взгляды ведун не реагировал, а незнакомка с видом таинственным и нездешним смотрела на потрескивающий огонь, словно видела что-то своё. Была она молода, худа и простоволоса (на первый взгляд Огдей не дал бы ей больше пятнадцати зим). Светлые длинные косы, так умело сплетенные и украшенные ниточками с мелкими камушками, наводили на мысль, что она не из крестьянской семьи. Широкая, вышитая крупными бусинами повязка на голове, по обе стороны которой свисали круглые украшения, и поблескивающие в свете огня серьги; несколько массивных колец с самоцветами на пальцах и на тонкой шее замысловатое украшение – всё это еще больше убедили Огдея, что явившееся из леса видение весьма осязательно и живо. На лице, чересчур бледном для столь юной девы, только очи, обрамленные белесыми, будто выцветшими ресницами и подобными веками, казались живыми. Иногда они неспокойно бегали от предмета к предмету – скользили по огню, на краткий миг задерживались на лицах путников, устремлялся в сумрачный лес за их спинами. А иногда находили себе одну точку – и застывали, словно вглядываясь в самую глубь. Никто не нарушал установившегося молчания, лишь треск костра да далёкий крик ночной птицы нарушали тишину. - Уютно у вас, спокойно. Тихо. Лучше, чем в тереме, - едва слышно произнесла она, не отрывая задумчивого взгляда от костра. Тени плясали на ее лице, то скрывая черты, то высвечивая их резкими мазками света. - Хочешь чего-нибудь? – осмелел Дар, украдкой поглядывая на Ярвея, который не двигался и не проявлял никакого интереса к происходящему. Будто очнувшись, он потянулся и взял свой остывший ужин, но не ел, а лишь задумчиво ковырялся в плошке. - Взварцем ягодным вкусно пахнет. Я бы выпила, - тихо ответила дева. Дар, осторожно сняв котелок с огня, налил в глиняную чарку дымящийся напиток и протянул ей. Она приняла аккуратно, мазнув по его лицу быстрым взглядом – лёгким, как прикосновение ветра, - и снова затихла, обхватив чарку тонкими, почти прозрачными пальцами и грея о неё руки. – Меня Чарой кличут, – начала она после некоторого молчания, грея руки о чарку, которая смотрелась там неуместно. – А вы – Огдей, – кивнула она, едва улыбнувшись, на Огдея, сидевшего почти напротив нее. – И Дар, – второй кивок удивленному Дару. – Ярвей мне рассказал о вас. Он очень хороший. – Рады познакомиться, Чара, – немного осмелев, Дар глянул на Огдея, не сводившего взора с пришлой девы. Огдей склонил голову в знак приветствия. – Откуда ты? – Да вот, из Бера пришла, – она говорила тихо, спокойно, потупив очи, будто рассматривала что-то у себя под ногами или в темноте леса. Чуть склонив голову к правому плечу, она казалась неподвижной и завороженной, словно слушала голоса, слышные ей одной. Голос её звучал так, будто доносился издалека. – Артан там градный. – А что же ты делаешь в лесу одна в такой глуши? – задал свой вопрос Огдей, подбросив пару веток в костёр и пошевелив угли длинной тростиной. Пламя вспыхнуло ярче, озарив лица путников рыжеватым светом. – Утопиться хотела, – будто о пустяке, произнесла она. Дар потрясенно вскинулся, не поверив ушам, а Огдей посмотрел на Ярвея, ища подтверждения – не померещилось ли ему, не является ли брошенное так спокойно злой шуткой. Сделав маленький глоток взвара, Чара продолжила: – Опостылело всё. Сил не осталось, будто нутро изнывало. Вышла и пошла, словно вел меня кто-то – не ногами, будто парила. Дошла до воды и остановилась. Темно вокруг стало. Шорохи всякие, стоны да скрипы. А тут он показался, как в сказаниях ведуны всякие, – Чара бросила быстрый взор на Ярвея и снова, словно потеряв к нему всякий интерес, отвернулась к огню. – Отговорил, заботливо, по-доброму. Будто ворожбу навел – голос его в душу лёг, успокоил. Не хотела, отказывалась, горюче плакала, умоляла отпустить. Он говорил долго, тихо, будто знал всё, что творилось вкруг меня и во мне. Пригрелась, сидючи рядом, ласковым рукам поверила. В груди, - она коснулась себя, чуть выше груди, – так тепло стало, так мерно. Серденько шепнуло: «Подожди, не пришёл еще срок. Успеешь на тот свет сбежать». Повисло неловкое молчание. Ярвей, застыв, так и продолжал держать в руках плошку, едва ли съев хоть немного. Сидел, не отрывая очей от огня, будто там было что-то важное, на что у него ответов не нашлось. - А что Артан – отец твой? Искать не кинется? Не хватятся тебя дома? – после недолгого молчания ласково спросил Огдей, наклонясь вперёд. - Устала я, - едва слышно произнесла Чара, опустив голову. – Темно совсем стало. Как бы лихо какое не вышло... Вы меня проводите? Тут совсем недалеко, а одной боязно, – подняла Чара очи от чарки, которую весь разговор осторожно вертела в руках, и лучистым, открытым взглядом посмотрела на неподвижного Ярвея. В её глазах мелькнуло что-то, что ни Огдей, ни Дар распознать не смогли. Огдей и Дар переглянулись. В их взглядах читалось недоумение, но и сострадание — сердце не позволяло бросить неведомку одну в ночном лесу. Ярвей молча поднялся и стал собирать вещи под пристальными взорами спутников. Лицо его оставалось непроницаемым, но движения были чёткими, уверенными. Ничего не оставалось, как последовать его примеру без разговоров. Дар вздохнул, перекинул смык через одно плечо, на второе – свой мешок с вещами и поднялся, потягиваясь. Огдей затушил остатки костра, засыпав угли землёй, чтобы не осталось следов. Чара встала легко, почти невесомо, словно и не было в ней тяжести печали, что давила на плечи минутой. Бер предстал перед ними небольшим градом за невысокой стеной-частоколом со своею стражей и несколькими дозорными башенками: ворота, окованные железными полосами, отворились и по ту сторону их уже ждали: в окружении нескольких вооруженных, заспанных гридей градный – плотный, статный невысокий муж со светлой копной волос и окладистой рыжеватой бородой и усами. Очень сурово оглядел пришлых, остановившись на Ярвее внимательнее других – будто попытался прочесть по его глазам тайну, приведшую ведуна в эти края. Затем чуть смягчившись, поприветствовал: - Добро пожаловать, гости поздние, в мой град Бер. Артаном меня величают. Я местный голова. Жена, встревожило меня твое отсутствие. Отрадно, что ты в здравии воротилась, - он протянул руку и Чара отозвалась, выйдя к нему на встречу из-за спин пришлых. Он приобнял ее за плечи, но Огдей заметил, какими взглядами они друг на друга смотрели: не было там любви, даже толики, хоть бы маломальского тепла. – Благодарю, что позаботились о ней. Опасно по лесам в такую темноту бродяжничать, нелюдь всякая шалит, да и звери голодные бродят. - Признательны, Артан, за гостеприимство, - Огдей взял слово, представляясь сам и представляя своих путников. – Нам предстоит дорога до Твиреня. Скажи, где мы можем остановиться на ночлег? - По такому случаю в моем тереме сыщется уголок для усталых путников и их лошадей, - Артан сделал приглашающий жест рукой, и они все вместе пошли к терему градного, охотно выделявшемуся на фоне других: высокий, с резными наличниками, украшенный узорами. Дар заметил, что Чара, пока они шли, не один раз оглянулась на Ярвея, будто не веря, что он все еще позади, будто боялась, что исчезнет, растворится в вечерних сумерках, как видение. - Разреши, голова, перед отдыхом переговорить с тобой лицом к лицу по важному делу, - обратился Ярвей к Артану прежде, чем они успели попрощаться и разойтись до утра. - Хм… Что ж, дозволяю. Как могу не дозволить?! Много про тебя, ведун, слыхивал, теперь и сам о тебе мнение составлю, - и Артан, отделившись от всех, повел Ярвея в личную светелку, пока остальных располагали на ночлег на конюшнях, в тёплых денниках, пахнущих сеном. - Вот уж не ожидал, что и блаженных в жены берут! Хоть и не скажешь ничего наперво. Красивая она всё же. А какая тонкая! Я таких прежде никогда не встречал. Как ты ее нашел, Ярвей? – они укладывались в пахнущем теплым свежим сеном деннике, а Дара все разбирало любопытство. Он уже успел поделиться мнением с Огдеем, что девушка-де действительно не от мира сего, и ей очень повезло, что наткнулась она на Ярвея, а не на какую-нибудь нелюдь. Теперь ему хотелось послушать ведуна, ведь именно тот повстречал ее и разговаривал с ней больше других. Однако вернулся Ярвей еще более смурной и недовольный. - Много ты знаешь, струнник! – скривился ведун, укладываясь и гася огарок свечи. Стало совсем темно. Глаза не сразу привыкли к такому мраку. – Она не вещь, чтобы с ней так поступали. Не по-людски. Артан не понимает, что и он в опасности, и она, и весь терем с домашними. - Была у нас в селении такая, тятька сказывал, странная. Сама с собой разговаривала, могла просто так накинуться на кого-нибудь, а могла и вовсе из дому четвериками не выходить. Так она в лес много зим назад ушла да там и сгинула, - задумчиво проговорил Дар, ворочаясь на сене. - Что ты имеешь ввиду, Ярвей? – пропустив мимо ушей слова струнника, с трудом перебарывая накатившую усталость, спросил Огдей: не оставляла его мысль, что дева совершенно несчастна, но как ей помочь – он не мог себе представить. - Что слышал, - зло выплюнул ведун, пошевелившись. Но дальше его голос стал спокойнее, тише: – Поговорил я с Артаном, расспросил об их укладе. А он обмолвился, что с начала посевов с ним трижды приключались «незначительные», как он сам сказал, недоразумения, едва не приведшие его к гибели. Трижды! – возмущение в голосе Ярвея было ничем не скрыть. В соседнем деннике Бурса недовольно всхрапнула, будто соглашаясь с ведуном. – Первый раз лошадь понесла; потом – от удара копытом едва увернулся; а в третий и вовсе чуть в собственном тереме не угорел. Я пытался сказать, что тут нет случайностей, но он упрям и не верит мне. - Постой, ведун. Хочешь сказать, что все неспроста?! – подал голос Дар со своей стороны. - Неспроста. Каждый раз перед этим у них случалась размолвка с Чарой: он ей скажет что-нибудь дурное да горькое. Она молчит смиренно, соглашается будто, признает вину, а потом очередное «недоразумение» происходит. У неё есть сила, которой ведать надобно. Да не знает она как, посему уходить ей нужно, чтобы не навредить ни себе, ни кому бы то ни было. Ума не приложу, как так долго в ней всё копилось да не обрушилось доселе. - Мне покоя не дает, почему она топиться шла, – проговорил Огдей, поднявшись на локте и всматриваясь туда, где лежал Ярвей. – Ты сам сказал, что супруг не обижает, а милые бранятся – только тешатся, тебе ль не знать. В крепкой семье не без сего. А так – чисто одета, вдоволь ест, мягко спит. Да и тяжелой работой девка не занимается. Чем ей свет не мил? Что ты ей сказал, что она передумала? Ярвей помолчал, возможно, раздумывая и чем-то шурша в темноте, и заговорил медленно и с чувством, будто каждое слово пуд весило: - Бывают такие люди, Огдей, что на мир по-другому смотрят, ощущают его иначе. Тонкие, нежные, мягкие. Нет у них ни брони, ни чешуи, ни палки. Нет рядом того, кто поддержать бы смог, хоть слово доброе сказать. – Он замолчал и через мгновение продолжил, будто боясь, что его могут с мысли сбить. – И неважно какого они положения: один может вынести и боль, и разлуку, и предательство да собой остаться, продолжать свой путь. Да и сильнее стать, прощать да дальше следовать. А другого… другого ломает так, что живого места не остается. Только покров, а внутри – выгорает всё дотла, чернь да пустота. Вот и Чара из их числа. – Ярвей снова остановился, и тишина показалась звенящей, будто все звуки на этот миг замерли. – Сломалась она, что лучинка переломилась, да, как прежде была, уже никогда не станет. Они помолчали, а затем Ярвей продолжил: – Я, когда ее встретил у ручья, не понял ничего. Вижу – дева стоит, то ли шепчет чего, то ли богам молится. Постоял да не мешать решил, не мое то дело; почувствовал, что сейчас она-то и совершит переход. Не сказать, что удивлен был – мне не раз попадались всякие, да стараюсь не вмешиваться: удел каждого – он строгий, не мне его перекраивать. А тут… наперекор доле не идти бы, да толкнуло меня будто. Подхватил я ее да к себе прижал. И сидели мы так недолго. Она молчала, и я не пытался разговоры вести – знал, слова не помогут, только навредят. – Ярвей горько хмыкнул. – Чувствую, что-то живое в ней бьется, что-то большое, сильное, но горькое и битое, на многие части. А потом она говорит, что нет житья ей на свете: никому не нужна, родители про неё забыли, супругу опостылела, да и он ей не в радость. Не к кому приткнуться, не с кем словом перемолвиться, чтоб не услышать в ответ дурного. Продолжать жить не хочется и не можется. Тянет туда её, за край, где покой обещают голоса, что в голове поселились. И не хочет она больше бороться. Всё откладывала, боялась до сего дня, с богами советовалась. В ночь увидала сон в руку – будто бабка, давно почившая, звала к себе. А один из привычных голосов настойчиво в лес звал. Вот и пришла топиться подальше от дома, чтобы как можно дольше искали. Огдей слушал, затаив дыхание, а Дар, забыв о своём любопытстве, лежал, не шевелясь. – Слушал я, не перебивая., - а Ярвей всё продолжал: – Да сказать попытался, что жизнь – дар, беречь его надо, неведомо никому, что с другой стороны. Еще никто назад не возвернулся: она всегда успеет за край попасть, а шаг обратно не сделаешь. Он остановился и устало вздохнул. – Да бестолку все было: для нее эти слова пустые, непонятные, будто на другом языке объясняюсь. Взгляд её оставался пустым, словно погас в нём последний огонёк. Тогда вспомнил, что есть ведьма одна. Себе на уме, но врачевательница искусная и не из болтливых. Живет недалеко отсюда, в Широких болотах, и помочь может – научить чему или на худой конец быстрее счеты с жизнью свести, коль совсем беда. Чара загорелась будто, к ней захотела отправиться, просила подробнее рассказать кто такая да как найти. А я смотрю: румянец на щеках появляться начал, до того пустые очи засияли. Ожила словно, тогда и позвал ее с собой погреться, отогнать холод, что сковал всё нутро её. Об сем сейчас с Артаном говорил: чтобы он Чару отпустил, если любит или в память былой любви, потому что спокойной жизни ей здесь не будет больше. И ему не будет. Да не уверен, что услышал меня градный – увидел в нём только гордость да упрямство. – Супружник ее себе на уме больше, важный весь. Видел бы ты, как он на тебя смотрел, будто одним своим видом, ты его всего порочишь, – проговорил Дар. – Я добра деве желаю, – вновь тяжело вздохнув, по звукам Ярвей снова улегся. – Она рассказала, как в дом к мужу попала. Купил он ее за десять серебряных у непутевых родителей в какой-то деревушке под Белозёрьем несколько зим назад и привез сюда. Она кроткая да послушная всегда была, никому слова дурного за всю жизнь не сказала. Со всеми ласковая. И тогда же, в первую ночь после свадьбы, взял он ее силой, хоть и старался нежен быть. Да не помогло – с того мига что-то надломилось в ней, будто веточка тонкая хрустнула. Ярвей снова остановился, и повисло молчание. Огдей из последних сил сдерживал слипающиеся веки, но рассказ будил странное беспокойство – будто за словами скрывалось нечто большее, чем простая история о несчастной судьбе. А Ярвей, еще немного помолчав, продолжил: – Как могла, любила Чара супружника, но с того дня только хуже стало: все изменилось, помутился ее рассудок, голоса слышать начала, ворожба в ней проснулась – древняя, дикая, что в роду её, видать, дремала. Артан приходил, а она ничего с собой поделать не могла: не противилась, но и пылкостью не отвечала. Так и он в скорости охладел. Несколько раз на сносях была да ребенка теряла – каждый раз будто удар ножом. Тогда еще тяжелее стало. Артан – градный, не последний человек в Бере, стал на сторону ходить. Несколько девиц в городце от него понесли, и вот он уже отец байстрюков, а супружница все не может наследника подарить. Вот тогда-то в сердце обиду затаил. И стал пускать ее в разные стороны под предлогом гулять: дескать сгинет она в лесах, и тогда он свободен вновь будет. Только не случится того: Чару вся нелюдь стороной обходит, чует защиту, опасается. Она ворожбой своей не управляет, а Артан все на случайности списывает. Ему невдомек, что так она ему отвечает за пренебрежение да постылость. – Ты же только что про любовь говорил? Какая уж тут любовь, если не мила она ему вовсе и такие у них отношения? – не сдержав зевок и перевернувшись на бок, спросил Огдей. – Очень там все непросто, - ответил он. – Сами они давно не понимают, а куда уж нам. Не суди их, Огдей. Но если б совсем не любил, таким волком на меня действительно не смотрел бы. Во взгляде-то у него боль, хоть и прячет. Да гордость признать мешает, а обида – простить. Он ведь, поди, и сам не рад, что так вышло. - А может он злиться, что под себя сломать не может? Что она, хоть и тихая, а всё равно ему до конца неподвластна? – подал голос Дар, поднимаясь на локте. – Видел, как она на него смотрит – без страха, но будь сквозь. - И это тоже есть. В Артане есть несогласие с самим собой. Он хотел послушную жену – и получил её. Но не ту, о которой думалось: не живую, не смеющуюся, не любящую в самом деле. А теперь, когда она другой стала, он, может, и рад вернуть то, что было до… да поздно. Огдей сел прямо, потёр лицо руками, будто пытаясь прояснить мысли: - Получается, что мечется он меж тем, что хотел, и тем, что получил? И не знает, как это исправить? - Именно так, - подтвердил Ярвей. – Не душегуб он. Просто запутался в своих желаниях и гордости. Думает, что, если будет держать её крепче, она станет той, кого он хотел. Но чем сильнее давит – тем дальше от него она уходит. - Но ведь Чара… - начал Дар, подбирая слова: - она-то его любит? Ярвей вздохнул тяжело. - Нет, Дар, не любит и никогда не любила. С первого дня покорна была – да, но не более. Продали ж её, как вещь, и приняла она судьбу свою, чтобы выжить. Но в ней никогда не было любви к Артану. Терпела она. А когда проснулась сила – стало это последней каплей: терпение закончилось, теперь она… сопротивляется. Не словами, не криками – ворожбой, что больше таиться не может. Огдей нахмурился, обдумывая сказанное: - Тогда почему он так держится за неё? Не любит коли, зачем она нужна ему? - Потому что она – его владение, - жёстко ответил Ярвей. – И пока она рядом, он может считать себя «правильным» мужем, который принимает жену со всеми её причудами. А коли отпустит – придется всему свету признать, что единение их неудачное. Что ошибся он. Что не всесилен он. Для такого, как Артан, это хуже смерти. Он же градный – ему важно, что скажет люд, как посмотрит, не станут ли шептаться за спиной. - Получается, мучает он её просто из-за гордости? – Дар сжал кулаки. – Из-за того, что боится молвы да пересудов? - Не без этого, - Ярвей помолчал, потом добавил: – Но и не только. Живёт в нём ещё надежда – глупая, упрямая, слепая. Верит он, что если будет держать, будет давить, если заставит её быть такой, как он хочет, - всё наладится. Станет она тогда послушной, ласковой, любящей. А она не глина – она живое творение, с болью, с силой, что он не понимает и боится. Мне бы мимо пройти, не влезать, да не могу в стороне стоять. Переждем ночь, а перед уходом попробую еще раз с ним потолковать. Объясню, что ворожба её – не проклятье, а дар. И что, коли отпустит её с миром, возможно, оба обретут покой. Может, она найдёт место, где её сила не будет пугать, а станет опорой. А он… может, наконец поймёт, что власть над человеком — не в том, чтобы его ломать, а в том, чтобы дать ему свободу быть собой. Они проснулись от пронзительного вопля, который, кажется, был слышен во всем городище. Он разлетелся резко и мгновенно, снимая любой сон. Лошади испуганно заржали, застучали копытами по деревянному полу конюшни, тревожно зафыркали. Огдей вскочил – блеск меча сверкнул в его руках, холодный и тревожный в предрассветной полутьме. Дар и Ярвей тоже уже были на ногах: Дар схватился за свой смык, словно тот мог защитить их, а Ярвей мгновенно собрался, взгляд его стал острым, как клинок. Не сговариваясь, они поспешили в дом, впотьмах чертыхаясь и что-то посшибав на своем пути – опрокинулась корзина с дровами, загремел ухват, скрипнули половицы. - Там палати хозяйские, - столпившись у закрытых дверей, голосили полусонные слуги, жавшиеся друг к другу. - Что делается-то?! Что творится?! Кто кричал? - Мы проверим, всё ли там ладно, - Ярвей сделал несколько движений руками и створки бесшумно отворились. – А вы не приближайтесь. Пошлите за лекарем, да побыстрее! – И он первым шагнул в тёмное пространство, увлекая за собой Огдея и Дара. На кончиках пальцев Ярвея зажегся синеватый огонек, дрожащий и призрачный, но достаточный, чтобы освещать им путь. Он мерцал неровно, отбрасывая пляшущие тени на бревенчатые стены, выхватывая из темноты резные узоры. Ведун шел торопливо, будто знал дорогу – уверенно поворачивал в узких переходах и миновал низкие двери. Никто из них не проронил ни слова. За спиной остались взволнованные голоса, но впереди ни раздавалось ни звука – только дыхание да тихий треск магического огонька. Они прошли светелку, затем вторую и только в третьей, отворив двери, что-то услышали и смогли разглядеть. Артан в одном исподнем сидел на полу, прижимаясь спиной к стене. Взлохмаченный, с безумным взглядом, часто дыша, так что грудь резко поднималась и опадала, он не до конца как будто понимал, где он и что произошло. Крупная дрожь сотрясала его сильное тело, а на лбу блестели капли пота. Лицо его было бледным, почти серым в свете магического огонька. А рядом с ним сидела тонкая Чара в белоснежной ночной сорочке, оголившей прозрачно-белое плечо. Её волосы рассыпались по спине, глаза казались огромными и ясными. Ее рука зависла в воздухе совсем рядом с его плечом, будто раздумывая – коснуться его или нет. В её взгляде читалась странная смесь жалости, страха и чего-то ещё, что никто не мог понять. Ярвей опустился перед ним, внимательно всмотрелся в лицо Артана. И едва их взгляды встретились, как Артан пришел в себя, подскочил и, схватив ведуна за грудки и лихо тряся, истошно завопил ему в лицо: - Се ты виноват, проклятый безбожник! Убирайся из моего дома! Я знал, что встреча с тобой не принесет ничего доброго! Убирайся! – весь красный от злости, трясущийся в припадке с трудом сдерживаемой ярости, с налившимися кровью очами, Артан толкнул Ярвея от себя, но тот, устояв, сделал лишь шаг, не теряя хладнокровия. - Успокойся, Артан. Ты поднял дом своим криком. Я говорил тебе, она – не твоя собственность. Ты не можешь брать то, что теперь тебе не принадлежит. Чара должна уйти, чтобы обрести покой. Иначе случится непоправимое. - Заткнись, суемудрый ведун! Кто ты такой, чтобы учить меня?! – сжимавший кулаки, Артан надвигался неотвратимо и, казалось, вот-вот нанесет удар. – Я взял ее в свой дом безродную, дал ей кров и тепло, защиту и богатство! Холил и лелеял! Перед богами поклялся в болезни и здравии быть рядом! Она – моя жена, слышишь меня, моя! И никому лезть меж нами не дозволено! Огдей и Дар стояли позади, замершие и удивленные – сейчас лишь молчаливые слушатели. Огдей чуть сдвинулся вперед, готовый в любой момент защитить ведуна. - Если ты ее не отпустишь, - продолжал настаивать Ярвей совершенно неизменившимся голосом, - то пострадают невинные. Смерть часто ходит рядом с тобой. - Ты угрожаешь мне?! – взревел Артан. Огдей уже готов был ринуться вперед, потому что Артан, взмокший, весь напрягшийся, покрасневший и сжимавший кулаки, казалось, держал себя в руках из последних сил. - Нет, Артан. Пытаюсь спасти твою жизнь. И ее жизнь тоже. Чаре нужна помощь, она страдает. Она убьет тебя, если останется, - уверенно произнёс Ярвей. - Брехня! Наглая ложь! Она и мухи не обидит! - Зачем мне лгать, Артан, подумай? – Ярвей говорил спокойным, вкрадчивым голосом, в тот миг как градный бушевал: – А твои заблуждения опасны, они не принесут тебе мира. Ни тебе, ни Чаре. – Ты принес в мой дом раздор, ведун. И я сам, сам открыл тебе двери! – Нет, голова, ошибаешься: твои стены пошатнулись до меня. Я всего лишь пытаюсь помочь удержать то, что осталось. – А что тебе за дело? – в очах Артана загорелся недобрый огонь, будто на него снизошло озарение, и кривая, злая улыбка исказила лицо. – Ретивое взыгралось? Молодки захотелось? В сей раз Ярвей дернулся, как от удара, ноздри раздулись, но он продолжал внешне оставаться сдержанным, лишь на несколько мгновений легко коснувшись груди: – Ты можешь все оставить, как есть. Пусть идет своим чередом. Но сколько еще тебе надо «случайностей», чтобы всего лишиться? Лире и Арташу нужен отец, который сможет о них позаботиться. И малютке Любине… От этих слов Артан вздрогнул, глаза испуганно округлились, вся краска сползла с лица, оставив его бледным. Он замер, будто слова ударили в самое нутро. В глазах мелькнул страх. Не взглянув ни на кого и больше не сказав ни слова, он стрелой молча вылетел из светелки. Чара, о которой все позабыли в пылу прений, всю перебранку сидела, не шевелясь, не произнося ни звука, а тут неслышной тенью в белых одеяниях скользнула к Ярвею, прижалась к нему всем телом, заключая того в крепкие объятия, оплетя своим одеянием. Ее очи остались сухими, на лице не было заметно страха или его отголосков, будто после всего случившегося Чара посветлела еще больше и стала еще спокойнее. Ведун замер, раскинув руки, будто не смея коснуться в ответ. Она что-то шепнула, но до Огдея с Даром донеслись только обрывки: - … возвернись… буду тебя одного… Помявшись еще немного на пороге, в то мгновение как Чара, ласково поглядывая на них и улыбаясь, закуталась в одеяла, но не дождавшись лекаря, они покинули светелку. Только перед рассветом все трое забылись зыбким сном – коротким, тревожным, но всё же дарующим хоть каплю отдыха. С утра на поварне[1] их ждало пару краюх хлеба и небольшой мешочек с вяленым мясом. Уложив сумки и забрав лошадей, воду они набрали в городищем колодце, что находился недалеко от дома градного. Их никто не провожал: по разговорам слуг они поняли, что ни Артана, ни Чары в тереме уже не было. [1] Поварня – (устар.) кухня.