Красноцвет

За всю дорогу до Твиреня они сделали несколько коротких остановок, чтобы перекусить и ополоснуться в измельчавшей в сей части каменистой Глинке, речке, пересекавшей пять больших княжеств – Веднолесье, Березоветное, Белозерное, Дроздовецкое и Темногорье. У истока река была полноводной и широкой, матерью многих речушек поменьше и озер, основным местом добычи лучшей глины, откуда и пошло ее прозвание. Глинистые берега здесь были мягкими, податливыми, и гончары, которым доставляли эту самую глину, славились на всю округу своими изделиями – от простых горшков до изысканных кувшинов с узорами, что купцы увозили далеко за пределы княжеств. Глинка также являлась кормилицей градов и деревень, позволяла путешествовать и вести речную торговлю. По ней шли ладьи с зерном, солью, мехами, гончарными изделиями, а в сезон – с рыбой и дичью. На берегах росли поселения, чьи жители жили в ладу с рекой: строили причалы, возводили мосты, делали насыпи. Бывалые рыбаки сказывали, что река не обижала, в срок задобренные водянки и водяные исправно помогали в ловле и в зависимости от дара могли преподнести от мелких пескарей до княжих осетровых. У каждого рыбацкого поселения были свои обычаи задабривания: кто оставлял на берегу краюху хлеба с солью, кто – горсть камушков цветных, а кто и вовсе пел старинные песни, чтобы договориться с речными духами. Имея исток в Северном море, Глинка впадала в море Южное, но где-то из-за природных обстоятельств и людской прихоти она мельчала или меняла свое изначальное течение. В одних местах её перегораживали насыпи, в других – отводили воду на поля, а где‑то и вовсе прорывали новые каналы для удобства торговли. Всё это сказывалось на реке: она то разливалась, то мелела, то вдруг меняла русло за одну ночь, оставляя на сухом месте рыбацкие ладьи. Вот и в сей части княжества Березоветного Глинка текла лесными тропами узким, шумным ручьем, который можно было перейти, не сходя с лошади. Вода в ней была ледяная, аж зубы сводило, но чистая – сквозь прозрачную толщу виднелись гладкие камни на дне, цветастые рыбки сновали туда-сюда. В такой и искупаться не зазорно. Дар первым скинул рубаху и подскочил к воде, ополаскивая себя, а затем дрожа и хохоча: – Водица – как нож! Но бодрящая! Огдей лишь усмехнулся, умываясь и протирая лицо – после долгой дороги пыль и пот неприятно стягивали кожу. Он зачерпнул ладонями воду, сделал глоток: она была свежей, с едва уловимой горчинкой, будто впитала в себя запахи леса и хвои. – Хорошая вода, – кивнул он. – Чистая. Ярвей, опустившись на колени у берега, сложил ладони лодочкой и прошептал короткое заклинание. Вода в его руках на мгновение вспыхнула тусклым синим светом, затем погасла. Ведун удовлетворённо кивнул: – Река здорова. Ни порчи, ни застоя. Можно пить без опаски. Дальше река петляла в Сизых горах, следуя до Широких болот, где терялась, и вновь появлялась почти у самого Южного моря. Говорили, что в болотах Глинка на короткий срок засыпала, а потом просыпалась уже в другом месте, будто бы сама выбирала, куда течь. Местные избегали тех мест – считали, что там властвуют иные навьи, не такие дружелюбные, как водяные. Огдей сроду не видел, откуда начинается Глинка и не мог представить, где заканчивается. От его селения река находилась далеко, и он никогда не замечал и не чувствовал на себе всю ее силу и мощь, хотя слышал от старожилов, что не одна княжеская груженая ладья пошла ко дну в ее неспокойных водах. Бывало, что река вдруг поднимала волны выше бортов, или открывала подводные ямы, или закручивала водовороты там, где их никогда не было. Купцы шептались, что Глинка не терпит жадности и высокомерия: если капитан ладьи был несправедлив к команде или пытался обмануть сборщиков пошлины, река могла преподать ему урок. Они вновь оседлали лошадей и двинулись дальше вдоль берега, слушая, как Глинка шумит за спиной. Столица Твирень княжества Березоветного показалась издали – шпилями белых башен среди бескрайнего голубого неба. Их острия сверкали на солнце, будто призывая путников к себе. Отчетливо была слышна музыка. Ворота были широко отворены, стража у входа лишь бегло окинула путников взглядами, не став задерживать. Центральная часть – большая прямоугольная площадь, покрытая коврами с затейливым узорами, – что открылась им, была защищена от яркого солнца. Под навесами, украшенными гирляндами цветов и разноцветными лентами, толпился приглашенный люд. Воздух благоухал: смешивались ароматы жареного мяса, пряных трав, свежих пирогов и цветов, густо усыпавших края площади. Голоса и смех смешивались с переливами струнных и духовых инструментов: где‑то наигрывали весёлую плясовую, где‑то – протяжную лирическую мелодию. Люд веселился от души: стояли накрытые богатыми яствами столы – дымились мясные туши, блестели янтарём медовые напитки в кувшинах, горками лежали фрукты, привезённые издалека. Слуги суетились и сновали из стороны в сторону меж шиком одетых гостей – в парчовых свитах, в расшитых сарафанах, с драгоценностями на шее и пальцах. Ярвей остановился, вглядываясь в толпу. Его глаза невольно задержались на группе музыкантов: гусляр перебирал струны, дудочник выводил затейливую мелодию. Дар, не удержавшись, потянулся к своему инструменту, но Огдей, заметив это, шутливо хлопнул его по руке. – Успеешь ещё, струнник, а пока узнаем, на чей богатый праздник мы попали, – он огляделся по сторонам. Огдей обратился к первому встречному, когда они оставили лошадей у коновязи и смешались с толпой. Невысокий плотный муж с седой бородой и усами, в добротной свите с вышивкой на рукавах, широко улыбнулся, обнажая неровные зубы: – Празднуем, как княжна Аста в супружницы идет, гости дорогие, - весело ответил тот, вытирая тряпицей вспотевший широкий лоб. – Удача какая – сам Перун улыбается, союзу благоволит! – Экий князь торопливец. А что, молодые хороши? – усмехнулся Огдей. – Лучше не бывает! – с гордостью проговорил тот. – Так невеста с женихом сами хотели, не ждать общих гуляний. Княжна видная, к ней не первый год сватается очередной желающий, уйму охотников пересмотрела, никто не люб был. А тут явился, блеснул перед княжим двором талантами да по сердцу пришелся. Не по-отцовски откладывать, коли благоверные согласны и ждать уж не в силах. Да и князь радёшенек, что дочь счастлива. Он по-дружески хлопнул Огдея по плечу, пошел своей дорогой, теряясь среди людей – то ли к столу с угощениями, то ли к музыкантам, чтобы пуститься в пляс. Огдей хотел что-то сказать, но, оглянувшись по сторонам, понял, что его спутники исчезли. Едва они оказались на площади, как Дар первым делом увидел накрытые столы с блюдами, переполненными всевозможными яствами. Втянув носом смешавшиеся запахи, Дар блаженно закрыл глаза: ароматы, заставляя рот наполняться тягучей слюной, дразнили обоняние и полупустую утробу. Такого великолепия и разнообразия он не видал никогда: в блюдах лежали, как привычные глазу кушанья, – разварная крупа с куриными, блестящими от масла окорочками, свежие и печеные румяные овощи, золотистая в корочке рыба нескольких видов и жареное в шкварках мясо, – так и что-то яркое, невероятное, никогда не виденное им прежде: круглое, кусками и в целом виде. Кувшины с напитками – привычные на таких празднествах медовуха, квас и вино – стояли на столах и точно такие же разносили слуги, обходя гостей. Удовлетворенно хмыкнув, Дар незаметно оставил своих попутчиков и поспешил к угощениям. Несколько раз обойдя столы и нахватав с них по возможности все, до чего мог дотянуться, очень быстро Дар понял, что сыт, а его заплечный мешок стал тяжелее. Он нашел место, откуда открывался удачный вид на площадь и собравшийся люд и начал высматривать Огдея, которого было легко найти в толпе из-за роста, а с ним и Ярвея, когда его ушей коснулись обрывки чужого разговора. - …а… уже старая… не гоже княжне… слепая… на псарню… - …ка… как можно. …много сделала… - …та, … хочешь, чтобы … мир и со… то ты … слушаться. Он оглянулся и увидел, как молодой муж в богато расшитой рдяной подпоясанной свите и тисненных чеботах[1], с перстнем на пальце, обогнув стол, ушел к гостям, небрежно махнув рукой. А та, с кем он разговаривал, осталась на месте – молодая дева в ярком платье с богатой вышивкой. - Ох, батюшка! – всплеснув руками, она всхлипнула, спрятав лицо в ладонях и заплакала. Её длинные, височные золотые кольца подрагивали в такт рыданиям, а плечи судорожно вздрагивали. - Эй, голуба, – прежде, чем подумать, что делает, Дар шагнул ближе. – На свадьбах принято песни петь да веселиться, а не слезы лить. Что стряслось? Кто обидел? - Кто ты? – испуганно воскликнула она, вскинув голову. Дар обратил внимание, как она была хороша: светлое личико с тонкими бровями, полными губами, точеным носиком выдавали в ней особу княжих кровей, с которыми и общаться-то не всем было дозволено. Но поди ж ты! Однако таких ясных, лучистых очей он никогда не видал прежде – пусть уже и чуть покрасневших от слёз. - Путник просто. Шел мимо. Дай, думаю, загляну на праздник и посмотрю на молодых, сыграю для них что-нибудь веселое, а мне за се медяков отсыпят да сытно накормят, – Дар перевернул смык и провел смычком по струне – та мелодично отозвалась, словно вздохнула в ответ. – Да только, кажется, не по адресу я. Тут кручинное требуется, коль невеста горюет. - Кто ты такой, чтобы учить меня, как себя вести? – она выпрямилась и гордо посмотрела на незваного советчика, пытаясь сделать лицо непроницаемым. Кончик рыжей прядки, выбившийся из-под полупрозрачного платка, ярко выделялся на фоне ее светло-золотистых нарядных одежд. - Ну что ты... Не собирался, - Дар вновь тренькнул по струнам, глядя исподтишка. Вопросом о том, кто перед ним стоял, он уже не задавался – видел не княжну, а грустную деву. - Иди, куда шел, струнник. Я – княжна Аста, Талесова дочь, и в отличие от других сама выбор свой сделала. Нет и не будет лучше жениха, чем Байр. Батюшка будет рад назвать его своим сыном, - её голос хоть и звучал властно, но Дар уловил в нём едва заметную дрожь. - Странная ты, - скривился Дар, издав смычком по струнам неприятный звук, похожий на стон. – Да и имя у меня есть. Дар. А коль он так хорош, так что ж ты плачешь, княжна? - Не твое дело, струнник. Хочу и плачу. Обычай такой, – отрезала она, смерив его неприветливым взглядом и оправив наряд, пошла в сторону отца, что особенно выделялся в толпе из-за своего богатого облачения – расшитой золотой свиты. Не оглянувшись. - Обычай, говоришь... Слыхал я о таких обычаях. – Дар проводил ее взглядом и тут же заметил, как Байр оставил тех, с кем разговаривал до сего, и оказался рядом с невестой и князем. Уж больно нарочито улыбаясь и уверенно приобнимая княжну, словно напоказ всем: «Вот она – моя будущая жена». В его улыбке Дар уловил что-то ложное, наигранное – слишком широкая, слишком дутая. Желание сей момент покинуть свадьбу угасло, и Дар поспешил найти своих попутчиков, чтобы поделиться сомнениями и спросить совета. Он отыскал Огдея и Ярвея у края площади в тени, где те наблюдали за весельем. - Нет, Дар, не нужно лезть в княжьи дела, – посуровев лицом после рассказа, Ярвей в очередной раз был крайне несговорчив. – Пора нам уходить. Задержались мы. - Постой. Да как объяснить: не так тут что-то, чую я. Не стала бы княжна, что «по любви» в супружницы идет, реветь из-за пустых слов. Было в них что-то! Не так хорош Байр, как она про него речь ведет. Может, принудили её? - Да не твоя сия забота, кто и почему плачет: слезы всего лишь вода. Да и мало ли, побасенки се, княжна еще молода, сама не знает, что ей надо, – бросил Ярвей, намереваясь двигаться к коновязи за лошадьми. - Верно баешь, ведун. Шли мы стороной и либо должны вернуться на свою путь-дорогу, либо ты остаешься тут, а я продолжу идти, хоть с ведуном, хоть без него, – Огдей пожал плечами, намереваясь пойти следом за Ярвеем. Он знал одно, совать нос в дела князя опасно. - Ты уже влез не в свое дело, ведун, и тебе все с рук сошло, змий ты изворотливый! – Сжав кулаки и наливаясь краской, зло бросил Дар, сверкая недобрым взглядом. – А я помочь хочу, и все против меня! Дайте сроку до сумерек, и я докажу, что был прав. А коли нет, то слова не скажу, повернусь да пойду в обратную дорогу и больше носа не покажу за пределами Мера, – отчеканил он и развернулся, готовый идти наперекор всему. Приглашенные – мужи и женщины, разодетые в яркие наряды с богатой вышивкой, кто золотой нитью, кто серебряной, в высоких колпаках и парчовых кичках, – начали собираться вокруг столов, поднимать кубки за молодых. Смех и разговоры наполнили площадь, музыканты заиграли новую мелодию, и кто-то уже пустился в пляс. Не оборачиваясь на Огдея и Ярвея и все еще злясь, Дар решил, что сыграет одну из своих застольных и самых душевных песен, чтобы оглядеться, прислушаться, присмотреться к Байру и Асте. Он глубоко вдохнул, выдохнул и вышел на свободное место, недалеко от музыкантов. - Дорогие гости, не пеняйте мне, кроткому прохожему, что оказался на вашем празднике счастья совершенно случайно, - провозгласил Дар, примеряясь к игре, чуть пританцовывая, чтобы снять волнение. – По такому поводу я, смиренный струнник, хотел бы спеть вам… Он широко улыбнулся, провел по струнам смыком – и полилась песня: «Ты скажи, ты скажи же, красноцвет, Будет счастье али нет? Красну солнышку я поклонился Да в дорогу дальнюю за ответом пустился…» Княжна Аста, стоявшая рядом с Байром, невольно подняла взгляд на Дара. Их взгляды встретились – и на мгновение в её глазах мелькнуло что‑то, что Дар не смог точно определить: благодарность? Надежда? Байр нахмурился, сжал руку невесты чуть сильнее, чем нужно, и что‑то шепнул ей на ухо. Когда Дар начал исполнять песню, а зрители по первости без особого удовольствия слушали, Огдей и Ярвей остались в стороне, будто прячась от всех в тени. Что-то внутри Огдея противилось идее бросить Дара и пойти дальше. Пусть струнник и надоедлив, и болтлив, но его слова заронили сомнение, которого прежде Огдей не испытывал: Ярвей действительно взял на себя право судить других, влез в чужую жизнь и нарушил устоявшийся быт. Пусть и во благо. Отчего же Дару нельзя хотя бы присмотреться?! И даже если тот окажется неправ, то есть шанс, что оно все обернется к лучшему. Будет струннику уроком – когда вмешиваться, а когда и мимо пройти. Князь и его свита заняли свои места по левую руку от жениха и невесты. Князь Талес, высокий и статный, сидел на резном стуле с высокой спинкой. Рядом с ним – несколько советников в богатых одёжах, за ними – дружина в начищенных латах. - Уверен, что стоило его отпускать? – почесывая бороду, Огдей поглядывал на Дара, ладно поющего и резво перемещавшегося из стороны в сторону. - А ты бы хотел его остановить и увести силой?! – хмыкнул Ярвей, скрестив на груди руки и тоже наблюдая за Даром. Он чуть склонил голову, словно прислушиваясь не столько к песне, сколько к чему-то иному. – Он упрям, себе на уме, но добр. И если мы не будем мешаться, то, возможно, ему удастся докопаться до сути. В конечном счете, иногда случайный взгляд со стороны может увидеть то, что другие не замечают. – Ты что-то знаешь?! – Огдей удивленно воззрился на ведуна – брови сошлись, а в глазах мелькнуло подозрение. Неужели мальчишка оказался прав? Ярвей вздохнул. – Нет, – медленно произнёс он, – но княжий жених и мне не пришелся по нраву, едва я его увидел, хоть и не знаю про него ничего. Доводилось мне встречать разных людей: как хороших, да оступившихся, так и тех, кто умом не блистал, у кого совести нет, кто по своей воле с законом не дружен. И ни у кого из них нельзя было по первому впечатлению определить гнилое нутро. Обманчив первый взгляд, да и второй не всегда верен, но вот поступки дорогого стоят. А в женихе есть что-то темное. Не вглядывался я, се пока только домыслы. Они помолчали, наблюдая, как Дар закончил песню под нестройные возгласы. – Струнник прав, - продолжил Ярвей тише. – Нарушил я ход чужой жизни, пусть и считал, что на общую пользу. Не по душе мне такие дела. Теперь буду сторонним наблюдателем, пускай он покажет себя. Быть может, на нашу радость, окажется, что мы оба неправы. А если нет… что ж, значит, пора учиться слушать не только сердце, но и разум. - Славно, - сказал Огдей решительно. – Поглядим, что выйдет. Кабы в беду не попал, голова еловая. Дар обходил гостей, присматриваясь к князю и его окружению. Дружка[2] жениха – широкоплечий, розовощекий детина с пышными светлыми усами и бородой, уже без свиты, с повязанными через плечо полотенцами вертелся вокруг и все пытался унять пение, чтобы вновь поднять заздравные чарки за молодых. Он хлопал в ладоши, выкрикивал, но Дар не останавливался, ловко лавируя меж гостями, то подпевая, то подыгрывая, то подмигивая суровым матронам и их дочерям. Постепенно он оказался рядом с княжеским столом. Тогда он перестал играть и отвесил глубокий поклон – раздались нестройные хлопки и снова зазвучал смолкший было гул голосов. В сей миг Байр, огладив аккуратные усы и бороду, потянулся и шепнул что-то на ухо Талесу. Князь до сего одобрительно улыбавшийся, стал серьезен и суров, его брови сошлись на переносице. - Будьте здравы, княже, княжна. От всей души поздравляю! – Дар вновь низко поклонился, глянув на невесту заинтересованным взглядом, но та не смотрела в ответ – глаза её были опущены, а пальцы теребили край наряда. - Благодарим сердечно. Хорошая песня, струнник. По душе нам с дочерью и зятем пришлась. – князь все же снова пытался казаться благодушным, но улыбка вышла натянутой, губы едва дрогнули. – Откуда ты? Как кличут тебя? – Из Мера, что в Дроздовецком княжестве, пришел. Кличут Даром, – ответил струнник, стараясь держаться непринужденно. – Куда путь держишь? – поднося к губам чарку, спросил Байр. Его взгляд был холодным и колючим, он оценивал Дара, будто прикидывал, какую угрозу тот может представлять. В глазах жениха мелькнуло что‑то хищное, настороженное. - Да никуда. Хожу, брожу, там играю, тут пою, за музыку монеты получаю, счастье свое ищу, – Дар посмотрел на него открыто, мягко улыбаясь. Говорить, что не один, отчего-то не хотелось – чутьё подсказывало, что лучше пока не упоминать Огдея и Ярвея. И снова обратился к князю: – Хороший у тебя град, князь, красивый, богатый. И праздник широкий ты устроил ради дочери. Не каждый отец против традиций пойдет. - А что тебе, струнник, до традиций? – серьёзно вглядываясь в него, спросил Талес. - В моей деревне не случалось такого, чтобы свадьбы раньше срока убора посевных игрались, - приложив руку к груди, Дар склонил голову, - А ты, княже, дочь свою, знать, сильно любишь, коли ждать не стал. Князь на мгновение замер, потом усмехнулся – на этот раз искренне, и его лицо смягчилось: - Что есть, то есть, - согласился он, уже не так сурово глядя на Дара. - Слыхал что-то такое – Мер, – подал голос Байр, делая глоток из своей чарки, увитой хитрыми узорами. – Бывал я там, кажется, зиму назад проездом. Ничего примечательного, - скривился он. Дружка и прихвастни за его плечом одобрительно оскалились, закивали голова. - Дак и мы не заметили твоего визита, - усмехнулся Дар, стараясь, чтобы его ответ прозвучал легко и шутливо, а не вызывающе. Он вновь поклонился князю, снова глянул на княжну – та всё так же смотрел вниз, но её ресницы дрогнули. Затем Дар отошёл, подыгрывая местным музыкантам и сливаясь с толпой. Он сделал вид, что увлечён пляской, но краем глаза продолжал наблюдать за княжеским столом. Байр что‑то резко сказал князю, тот нахмурился и кивнул. Невеста вздрогнула, но промолчала. Сделав несколько кругов вокруг и навострив уши, стараясь не смотреть в сторону Огдея и Ярвея, Дар вновь почувствовал беспокойное желание перекусить. Он пошел к столу, заставленному ягодными яствами, и попробовал сладкие землянику с малиной, моченую морошку и странный, похожий на ежевику, сладкий продолговатый плод, названия которому он не знал, но которым перепачкал пальцы. Обтерев руки об себя, Дар заметил, как княжна, отделившись от отца и жениха, отошла в сторону и шепчется о чем-то с невысокой пожилой женщиной в цветастом платке, опиравшейся на клюку. Байр поглядывал на них с плохо скрываемой неприязнью – губы его были сжаты в тонкую линию, а пальцы нервно постукивали по рукояти богато украшенного поясного кинжала. Как можно незаметнее подобравшись ближе, он опять уловил только конец разговора: - … не твоя он судьба, девонька моя, - женщина коснулась лица наклонившейся к ней княжны и ласково погладила. Её движения были полны нежности, почти материнской заботы. - Как же так, маманюшка? Байр хороший, крепкий и сильный. Я буду за ним, как за каменной стеной, – то ли убеждая себя, то ли эту женщину проговорила княжна и нежно накрыла ее руку своими, ластясь к ней. - Аста, Аста! – раздалось от княжеского стола. - Отец кличет. Я вернусь. Скоро-скоро, родненькая! Иду, батюшка! – и княжна, ласково и легко коснулась губами морщинистого лба, поспешила на зов. - А что, маманюшка, не по нраву тебе жених княжий? – спросил Дар, оказываясь рядом. Он старался говорить мягко, но в голосе невольно прозвучала настойчивость. - А, се ты, струнник, ладно да чисто пел, что соловушка, - она не испугалась и повернулась к нему, и тогда Дар увидел ее лицо: еще не старое, но морщинистое, с впалыми щеками и очами, пустыми и с белесыми крапинами, смотрящие сквозь него. – Голос у тебя сахарный. Давно в городище таких песельников не было. Исполни еще что-нибудь непременно. – Ты зря меня сторонишься, – Дар подошел ближе и заговорил тише, а женщина ощутимо отпрянула в сторону с испугом на лице. Но он мягко продолжил: – Не бойся. Я зла княжне не желаю. Мила она мне, помочь хочу. Вижу, что жених ее дурной человек: уж больно крут и тщеславен. Негоже такому князем становится. Женщина вздохнула, покачала головой: – Много ты видишь, струнник, да не всё тебе открыто. Не суйся в княжьи дела – себе дороже выйдет. Но чувствуя, что его слова не возымели действа, он тут же решился: – Подожди, – и, схватив одну из чарок с большого блюда, которое мимо нёс слуга, и подманивая его за собой, Дар направился в сторону Байра и тех, с кем он разговаривал. Чуть покружив и обогнув людей так, чтобы те не обратили на него внимания, Дар бесцеремонно вылил содержимое чарки прямо Байру на ноги. - Да что ты наделал, паскуда! Я с тебя шкуру спущу – княжьи чеботы поганить! – вмиг наливаясь злостью и раздувая ноздри, словно в припадке, зашипел он, не заметив Дара, и хотел было ринуться к слуге, который с испугу быстро затерялся в толпе. Но не успел: другой суетливо кинулся ему в ноги и начал оттирать расползающиеся пятна, попутно бессвязно причитая. Кипя от гнева, Байр пнул его в бочину, так, что тот откатился на несколько шагов, и, издав хриплый смешок, плюнул ему в след. Слуга – мальчишка немного младше Дара – держась за бок, не оборачиваясь, быстро ретировался с площади. Байр вернулся к разговору, будто ничего и не было, но его лицо еще оставалось багровым от ярости. Дар обошел толпу и, не привлекая внимания, снова вернулся к тому углу, где продолжала стоять маманюшка. - Проучить его захотел? – она улыбнулась, но лишь губами. – Добрый ты малый, струнник, но не тебе с ним тягаться. Сила у него за спиной. - Отчего же не мне, коли все другие молчат, маманюшка? Стороной пройти не могу, помощь предлагаю. Да только нет у меня обоснований в княжье дело лезть. А ты слышала что-то, чего не положено. И Байру известно, что слышала. Я свидетелем был, как он княжне про то говорил, – Дар уверенно положил руку ей на плечо, и в сей раз она не попыталась от него отстраниться. - Ох, чует серденько, что твое не к добру появление, да и Асте уже никто не поможет, - голос маманюшки сделался мягче и немного плаксивее. В тени навесов показалась она в сей момент Дару старше первого впечатления: морщины углубились, плечи ссутулились. – Я послушаю и найду способ отвадить его от княжны. Только без тебя и твоей тайны мне никак не справиться. – Охохонюшки, будь по-твоему. Своих ребятушек Лада-матюнюшка[3] не пожелала дати, хоть и супружницей была, да, знати, не по нраву пришлися ей дары наши с Малеем. Приставна я к Асте с самого первого дня. Хворки все, немощи да невзгоды – рядом с нею была. Ничегошеньки не жалела, все милушке отдавала. Коли неладно чего, за Астушку, как за собственное дитя, грудина болела, – она одной рукой нежно погладила концы расписного платка и тут же продолжила. Дар слушал очень внимательно и старался не пропустить ни одного слова. – Множенько к ней шастало женихастых. От всех нос воротила. А энтот появился из ниоткуда. Поначалу он виночерпием был. Прислуживался, кляузничал на кого попало, и поднялся до гридя быстрехонько к посевным. Начали его обходить стороной хорошие люди. Я всегда с ним востро ухо держала. – Маманюшка изменилась в лице, нахмурилась, в голосе послышалась злость. – Как почувствовал свою силу гадина энтот, всем несладко стало. Дела какие-то у них завелись обоюдные, темные, нехорошие, вот и приблизил князь подлеца к себе ближе некуда. Она остановилась, вздохнула тяжело, будто гнёт воспоминаний давил на хрупкие плечи. – Талес перестал слушать воевод своих, больше ему верил, чем другим; чаще за советом обращался к нему, людей казнил по его доносам. Асте не по нраву с самого начала энтот проходимец был. Не обращала внимания на его побасенки и знать не желала, отца отговаривала от дел общих. Не доглядела я окаянного: к исходу червеня приворожил будто. По нему она вздыхать начала, кручиниться. Мне признавалась не раз, что люб он ей стал, что не распознала она сперва в темноте его свет бескрайний. Маманюшка снова остановилась и с горечью перевела дух, крепче вцепившись в свою клюку. Черты лица изломились на короткий миг, но потом вновь стали спокойными. – А суть да дело, сговорились они с ним, хоть я и слезно молила, и отговаривала, к князю пошли. Талес недолго думал: дал свое согласие. Я уж пару зим, как осязать да слыхать могу, да слух у меня еще востер. А княжий терем мне хорошо известен. Слышала я разговоры всякие, как энтот скверник девок портит. Не раз и не два наведывался он на девичью сторону да по чуланам девок зажимал. Кто поумнее, от него подальше держались, да не все такие. Последней Алашка стала. Прачка. Теперь под сердцем его байстрюка носит. Вот такой женишок достался моей пташеньке, - с тоской в голосе закончила она. - Как славно. А где Алашку найти можно? – мягко взяв маленькую сухую руку маманюшки в свои, спросил Дар. - На поварне ноне, - вздохнула маманюшка. – Там все сейчас. Только сторожен будь, струнник. Байр уши да глаза везде имеет. Если заподозрит, что ты с кем-то говоришь… - Не бойся, буду осмотрителен, - Дар улыбнулся ободряюще, хоть та и не могла его видеть. – Благодарствую, маманюшка. Теперь я знаю, что с чего начать. Он сжал руку маманюшки, отпустил, отступил на шаг, и, смешавшись с толпой, направился к краю площади. В голове уже складывался план: сначала найти Алашку, потом решить, как донести правду до князя и княжны, не подвергая опасности тех, кто ему помог. Дар невольно сжал кулаки. Теперь у него были не просто подозрения, а имелись и знания. И он твёрдо решил, что не позволит Байру портить жизнь княжне Асте и дальше. – Ну, пройдоха, слыхали, а! – Огдей стоял по малой нужде в отхожем месте у дальней стены городища. Ему приходилось делать короткие редкие вдохи, чтобы не надышаться зловониями, в стороне от всех, где можно было укрыться от суеты. До его слуха донеслось, как хмельной дружка, уже нетвердо стоявший на ногах и справлявший свои дела поблизости, басовито распинался всем, кто мог его слышать. Он размахивал руками, чуть не теряя равновесие, и громко, с пьяной откровенностью вещал: – Эка всё обставил! Княжий-то женишок, тот еще проныра! И князя укоротил, и красавицу-княжну к рукам прибрал! А потом, небось, всех на тот свет отправит и сам княжить будет! Ха-ха! Да он уже и начал: вон, воеводин помощник куда девался? А кузнец Боркон? Все, кто против него слово молвили, - сгинули! Прислушиваясь вопреки воли к пьяным, не всегда внятным речам, что раз от разу уходили в сторону невнятных излияний, Огдей уловил главное: Дар был прав. Байр очень быстро поднялся до дружины князя какими-то темными изворотами. И собирался прибрать к себе Березоветное, убедив всех, что княжна по большой любви сама пошла супружницей. А потом избавиться и от нелюбимой жены, и от ее отца. Огдей глянул со своего места, стараясь не привлекать внимания. Дружка, покачиваясь, уже завязывал пояс, бормоча что‑то себе под нос. Огдей дождался, пока тот, пошатываясь, побрёл прочь, и быстро направился к месту, где его ждал Ярвей. - Вижу, ты несешь дурные вести, – уловив на мрачном лице подошедшего Огдея решимость, ведун тяжело вздохнул. – Как бы я хотел ошибаться. Огдей, хмурясь, поведал всё, что услышал. Он старался передать слова дружки дословно, не упуская ни одной детали — ни пьяного хохота, ни имён пропавших. Гулянье становилось все более шальным и шумным: дружка поднимал столько чарок за молодых, что уже речь его стала туманной, и его качало из стороны в сторону; приглашенные водили нестройные хороводы под нестройную музыку, вразлад пели, князь становился мрачнее, а княжна – бледнее и печальнее. Маманюшка рассказала, как выглядит Алашка и где ее клеть в теремной пристройке на женской половине, но сейчас она помогала на поварне. Прикидывая, как попасть туда, Дар задумчиво окинул взглядом толпу и поймал серьезный взгляд Огдея. По кивку головы которого понял, что тот его подзывает. Насупившись и не надеясь ни на что хорошее, Дар все же подошел, не желая отступать. - Ты был прав, - тихо и совершенно бесхитростно начал Огдей, когда Дар оказался рядом, и снова повторил все, что слышал от дружки: про быстрый взлёт Байра, его тёмные дела, про пропавших и планы на княжеский престол. - У меня тоже есть что поведать, - понизив голос, Дар подробно рассказал, что узнал от маманюшки: про то, как Байр начинал виночерпием, как клеветал на других, как приворожил княжну и испортил жизнь не одной местной прачке. – А ты говорил не влезать, Ярвей, - с упреком проговорил он, снова начиная злиться и сверкая очами. Но тут же мягче, но более решительно добавил: – Надо переговорить с князем, но сперва я найду Алашку и отведу ее к Асте. Пусть княжна услышит правду из первых уст. Сговорившись, что Ярвей и Огдей останутся присматривать за князем и Байром и дадут знак, если что-то изменится, Дар поспешил на поиски. По рассказу маманюшки он лишь приблизительно понимал, где находится поварня, но по запаху, явно доносившемуся оттуда, - Дар очень скоро оказался там. На большой площади поварни было жарко, шумно и дымно. Поварята суетились у огромных печей, повара в засаленных фартуках помешивали в котлах, слуги сновали с подносами. На короткий миг оглохнув, ослепнув и потеряв нюх, от разноголосицы, мелькания фигур и густого пара, Дар оробел, забоявшись собственной прыти. Но грустное, нежное лицо Асты, появившееся перед его внутренним взором, придало ему сил. Когда он, проморгавшись, снова смог слышать и видеть, то заметил вокруг себя людей с наполненными блюдами и большими тяжелыми кипящими чанами, что важно шествовали туда и сюда. Даже открытые настежь окна не спасали от едкого смрада и висевшего под самым потолком пара. Девушка, по описанию очень похожая на Алашку, стояла к нему полубоком в отдалении от бурлящих котлов. Окруженная несколькими корзинами с тряпками и полотенцами, она, раз от разу наклоняясь и перебирая, переговаривалась с другими женщинами, стоявшими неподалеку. Светлые волосы ее были заплетены в две косы и убраны наверх, а серое платье знавало лучшие века – на локтях виднелись заплаты, а подол заляпан пятнами. Ни мгновения не было на раздумья, и Дар, давя в себе подступившее волнение, начал, обращаясь к ее затылку: - Помочь чем, красавица? - Шел бы ты своей дорогой, малой, али чё потерял? – она обернулась на него и смерила коротким неприязненным взглядом, вновь возвращаясь к своему делу: перекладыванию в большую корзину полотенец и другого тряпья из большой наброшенной горы. Дар мельком глянул на живот, но ничего не заметил – платье скрывало любые изменения. - Покой потерял, как тебя увидел, Алашка, - и девушки, стоявшие неподалеку и слышавшие его, захихикали. Алашка была самой рослой среди своих товарок, но и самой крутобёдрой. Однако простоватые черты её лица – засмаглая кожа, низкий лоб, вздернутый нос, светлые водянистые очи, белесые волосы, – весь ее облик вызывал в душе Дара неприятие: неужели такая могла нравится больше утонченной Асты? Алашка смотрела на него с брезгливым недоумением, и Дару ничего не оставалось, как продолжать: он помнил, как парни на смотринах в его родном селении вели себя с девками. – Больно ты ладная да округлая. - Не нарывайся, брехун, – желваки на ее лице заметно заходили, и Алашка круто выпрямила спину, сверкая очами. В следующий миг она нагнулась и, прихватив с пола корзину, вся искривившись под ее весом, неторопливо, покачивая бедрами, пошла вон из поварни. Дар последовал за ней. Едва они скрылись от чужих взглядов, ведущем к выходу, он услышал злое шипение. – Что привязался? Чего тебе надо? – А с чего ты решила, что мне что-то от тебя надо? Давай помогу. – Дар ухватился одной рукой за край корзины, но Алашка дернула ее так, что он клацнул зубами и отпустил. – Ты посмотри на него! Я вот сейчас закричу, что к честной девушке пристаешь и работать мешаешь, тогда и посмотрим, кому и чего надо, - бросила она, не оборачиваясь. - Кричи, только я тут же всем расскажу, что ты под сердцем носишь, - негромко сказал Дар, следуя за ней по узкому темному коридору, и в следующий миг едва не врезался в нее. Она слабо охнула, чуть покачнулась, уперевшись одной рукой в стену, а в другой удерживая корзину. В следующий миг обернулась к нему лицом, глянула испуганным взглядом, тяжело опустила на пол свою ношу и села рядом, вся сжавшись и сгорбившись – будто уменьшилась в размерах. Она закрыла лицо руками. Дар тут же устыдился своих речей, но не отступил. Он присел рядом, стараясь говорить, как можно мягче: - Прости, Алашка. Не хотел пугать. Пойдем к княжне. Она поможет, если ты ей все расскажешь, – от его слов тут же что-то изменилось, и Алашка будто пришла в себя, скинув оцепенение: вскочила и едва не вцепилась ему в волосы. Но Дар оказался ловчее: он перехватил руки и сжал их в своих, стараясь говорить спокойно и ровно: - Успокойся. Не враг я тебе. - Ишь чё захотел! Не должна я ничего белоручке княжне! Гадина! Паскудина! Ей всегда все самое лучшее достается! – Алашка громко ругалась и пыталась вырваться, с силой тряхнув своего захватчика, стараясь отдавить ему ноги, а в следующий миг – укусить. Она с остервенением дергалась в захвате, напрягаясь всем телом, и уже больно оцарапала его, так что Дару пришлось пойти на хитрость: изловчившись, он сделал подножку и повалил Алашку на спину, прижимая ее своим весом к земле, зажимая руки, что норовили его ударить, а бёдрами стискивая ее ноги. - Что тебе обещал Байр? Что ты станешь княжной? Что ребенок ваш будет будущим князем? – Дар не был особо наделен силой, всячески стараясь избегать драк, если мог, но благодаря игре на смыке хватка его была крепкой. Он старался не причинять ей лишней боли, но и старался не допустить, чтобы и она его достала ногой. – Он же врал тебе, чтоб под юбку забраться, а ты дала, дуреха, себя облапошить да и поверила в его брехню! А он других обхаживал. - Он меня любит! Он перед Сварожьим идолом клялся! В жены взять обещался! – причитала она, трепыхаясь в его руках, и крупные слезы градом катились по ее щекам. - Да никого он, кроме себя, не любит, – горько усмехнулся Дар. – Он княжне то же говорил. Про красоту да про то, что влюбился с первого взгляда, что никогда прежде не встречал такой открытой и доброй, – Дар был почти уверен, что Байр использовал для завлекания одни и те же красивые слова. – Перед Астой он соловьём разливался, и в любви клялся. Но еще я и другое знаю: как только он на ней женится, то и князя Талеса, и дочь его смерть ждёт. Не нужен ему никто на пути к власти. Думаешь, он тебя, простую прачку, в живых оставит да женой сделает? Думаешь, что ему ваше дитя дорого, коли он на смертоубийство способен?! Алашка перестала плакать и замерла от его слов. Дар подождал немного, а затем ослабил хватку, встал сам и помог ей подняться, надеясь на разговор. Она отпрянула назад и округлившимися очами смотрела какой-то миг, а потом, влепив звонкую пощечину, подняла корзину и выпавшее белье и, не сказав больше ни слова, исчезла в дверях. Алашка молчала, губы её дрожали. Она смотрела куда‑то вдаль, сквозь Дара, будто видела перед собой не его, а что‑то другое – возможно, своё будущее, которое теперь казалось мрачнее. Затем, резко вскинув голову, она влепила ему звонкую пощёчину. Звук удара эхом разнёсся по пустому коридору. – Тебе сполагоря[4] болтать! – выкрикнула она. Подхватила корзину и выпавшее бельё и, не сказав больше ни слова, исчезла в дверях. Потирая ланиту, второй раз Дар идти за ней не решился. Когда Дар ушел, Огдей остался подле Ярвея. Сложно было понять по лицу ведуна, что тот задумал. Тот будто действительно что-то замышлял и, махнув рукой – мол стой на месте, – из своей незаметной тени сделал несколько шагов к столу и обратно, словно представая перед всеми. Огдей обратил внимание, как стоявшие рядом люди зашептались, переглядывались, кивали в сторону Ярвея, узнавая его. Очень скоро к ним подошел один из княжеских гридей и попросил следовать за ним. Едва завидев ведуна, князь отпустил собеседника, который по всей видимости был ему не в радость, чтобы радушно поприветствовать: - Ведун Ярвей, здрав буде! Такого гостя на свадьбе дочери я не ждал, но несказанно рад видеть, - он приобнял Ярвея и широко улыбнулся. Огдей остался в стороне, но не так далеко, чтобы слышать весь разговор. Он стоял чуть поодаль, но прекрасно слышал весь разговор. - Князь Талес, и тебе светлых дней да мирных ночей, – Ярвей приветливо склонил голову, высвобождаясь из цепких объятий. – Хороши первые гулянья у тебя. Полагаю, и воспоследующие будут не менее широкими. Боги услышат твои послания и будут рады твоим дарам. - Благодарен. Что делаешь ты в наших местах? – Талес слегка наклонил голову, изучающе глядя на ведуна. - Путь держал в Белозерские леса. Мимо Ведена идти собирался. Дошли до меня дурные вести, что у князя Ставра произошло. - Да, темна история, - князь помрачнел, провёл рукой по седеющим вискам. – Виделись мы как-то с молодой княжной. Верея дивно хороша: коса угольная да широкая, - показал он, вытянув руку, а другой прихватив за запястье. – Стан тонкий, да взор из-под ресниц малахитовый. Ума не приложу, куда могла девка из собственного терема деться. Али правда, какой лиходей сподобился. – А я же и сам подумывал свататься еще вначале сева к ней к Маренову дню[5], – продолжил князь. Вокруг стало шумнее, и Огдею пришлось напрячь слух, чтобы слышать разговор. – Да вот гонцы Ставра были у меня с посланием до новолуния. Передал ему чаянья, что дочь непременно сыщется. И свадьбу свою отложенную обязательно сыграет. Я непременно гостем буду. А ты что думаешь? - Нет у меня ответов, княже, - мягко ответил Ярвей. – Ставрова дочь прелестная да несупружняя. Не знаю я никого, кто бы решился на сие. Может, и сыскался по ее честь какой злодей. А князь за мной не посылал и к себе не звал. – Ярвей сделал паузу и посмотрел в сторону Байра, что шептался с кем-то из личных гридей. – Тебе же нечего печалиться, всё удачно сложилось: жениха ведь княжна сама выбирала из лучших желающих, и теперь будет под супружниной защитой. Хорошего зятя днем с огнем не сыщешь, да и царство своё спокойнее отдать в надежные, крепкие руки, – Он улыбнулся. – Да, – протянул Талес, но Огдею показалось, что не очень уверенно. – Слыхал, славный струнник тут выступал. Не с тобой ли пришел? – Нет, княже. Мне сподручней одному. Но ты прав, струнники – чудный народ, дети музыки и танцев. Им улыбается удача. Им все по плечу. Они ещё постояли рядом, то ли рассматривая танцующих, то ли каждый в своих мыслях. Князь задумчиво поглаживал бороду, а Ярвей будто выжидал подходящего момента. Затем ведун сделал несколько шагов назад, в тень, и будто скрылся от общего взгляда. Князь даже не обернулся, вновь оказавшись в компании кого‑то из своих людей. – Ты что-то задумал, ведун? – Огдей с подозрением взглянул на него, когда оказался рядом. Но Ярвей не ответил. В сей миг Дар, вновь оказавшийся снова на площади, пытался найти княжну. Оглядевшись, он заметил, как Байр, окруженный развеселой толпой, отплясывает на площади, водя нестройные, но шумные хороводы, но Асты нигде не было видно. Не смея окликать по имени, Дар решил заглянуть в те скрытые от всех углы, где находил её до сего. Он заметил Огдея и Ярвея, но сперва решил переговорить с княжной. Оббежав несколько раз площадь и заглядывая в разные места, где могла бы прятаться Аста, он наконец нашел ее. Оббежав несколько таких потайников, где могла бы прятаться княжна, он наконец нашёл её в тени за одним из столов. - Княжна, у меня дурные вести, – останавливаясь, Дар согнулся, задыхаясь, и хватая ртом. От быстрого бега в груди жгло. Он несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь утихомирить жар и смутность, и частобаем выплюнул: – БайртебелжетУнегоестьдругаяОнаноситподсердцемегодитя. - Что? – выдохнула Аста, прижав руку к груди и посмотрев на него очами полными ужаса. Она чуть пошатнулась, побледнела, и Дар заметил, как у нее задрожали уголки губ. Он бы хотел броситься к ней, поддержать, и даже приобнять, но боялся сделать еще хуже. Аста, вытянув руку, коснулась стены, а другой стянула с головы свой красивый, богато украшенный венец и, оставшись в платке, отбросила его в сторону. Она стояла так несколько мгновений, устремив пустой взгляд в никуда, а потом, обернувшись к нему лицом и опершись о стену спиной, сползла по ней, прикрыв очи. - Я не хотел причинять боль, княжна. Прости меня, – помявшись, Дар все же немного сократил расстояние меж ними, боясь, как бы она не лишилась чувств. – Байр – плохой человек. Тебе нельзя супружницей его становиться. Хочет он со свету сжить маманюшку именно по сей причине: слышала она и знает, что одна из прачек, Алашка, была с ним близка. И не только она… Аста закрыла лицо руками. Дар в два больших шага оказался рядом и присел около нее. – Мне жаль, – повторил он, невесомо касаясь ее плеча. - Как бы я хотела думать, что ты врешь, что маманюшка наговаривает на него… - негромко заговорила Аста, не отнимая рук от лица. – Она не раз предупреждала, что Байр нечестен и что-то скрывает. Поначалу он мне совершенно не нравился: грубый, молчаливый, льстивый. А потом что-то изменилось. Глянула на него по-другому после нашей долгой беседы: он тогда мне про себя сказывал, как рос и остался совсем один, как в люди выходил, как всего сам достиг, и стал казаться таким приятным и достойным, понимающим, надежным – в отличие от всех других. Я поверила и намеренно не замечала все маманюшкины выкомуры[6]. Аста опустила руки, и Дар увидел, что ее очи сухие – в них не было влаги, только горькое прозрение. – Мне казалось, что вот так выглядит подлинное чувство, о котором говорится в былинах и песнях, но всё оказалась пустой бусорью[7]! – горько вздохнула она, уткнувшись лбом в колени. – Хотел бы я сказать, что ты не права, да не мне судить о любви, – мягко ответил Дар. – Я про нее тоже только в песнях слыхал. Мои тятька да мамка и не знают, что се такое. Её выдали за отца, когда ей и пятнадцати зим не исполнилось. Я у них третий, один до меня помер, а старшая сестра уже давно мужнин двор ведёт. Но зато они знают, что такое помогать друг другу, лишний раз отойти да помолчать. У нас большая семья, но мы в согласии живём. Не собачимся, как некоторые, хоть и у нас не все ладно бывает. Дар улыбнулся, вспомнив самого младшего брата, кучерявого, улыбчивого Митку, которому вот-вот должна была исполнится первая зима. Смышленый то был бутуз, славный – не так давно он окреп и самостоятельно научился вставать на ноги. Все в доме любили Митку и баловали больше других. Добрые сие были воспоминания, грели они не хуже костра в холодной ночи Дарово сердце. – Ты красивая, княжна, еще найдешь свое счастье, - с искренностью добавил он. Какое-то мгновение они помолчали. - Я не выйду за него. Мне надо переговорить с отцом и отменить намеченные гулянья, - Аста засуетилась и попыталась подняться, но Дар остановил ее, положив руку на плечо. Удивленно застыв, она замерла и на щеках появился нежный румянец. - Постой. Возможно, князь тоже не так прост в своем выборе. Если и свершилось какое нехорошее таинство, то надо в нем уличить Байра. Вряд ли твой отец поверит пустым разговорам. Прежде, дай я попробую все разузнать и найти знаки. - Зачем? Зачем ты мне помогаешь? – Аста смотрела на него с вопросом и неприкрытым удивлением, и Дар пока не знал, что ей ответить. Он лишь отметил про себя, что княжне очень идет румянец. - Потому что могу, - сказал он и поднялся на ноги. Вновь появляясь перед публикой, Дар, расправив спину, украдкой оглянулся на княжу, оставшуюся сидеть за занавесью, – она смотрела на него в ответ с нежным любопытством. Легко ударив смычком по струнам смыка, он уловил небольшую передышку у музыкантов и заиграл одну из своих озорных песен про зайца и лисицу, где первый оказался хитрее и мудрее, и смог поставить рыжую плутовку на место, не оказавшись ее угощением. Огдей видел, как жених после потешных плясок несколько раз порывался искать кого-то, меряя площадь большими шагами, но не находил, и с каждым мгновением тень недовольства все сильнее отражалась на его лице. Когда вновь заиграл появившийся Дар, привлекая к себе всеобщее внимание, Байр неспеша приблизился к князю и заговорил с ним. Огдею пришла мысль, попробовать подобраться поближе и подслушать их, но он не успел. Дар закончил петь свою потешку и нестройные, но от сего не менее громкие рукоплескания зазвучали в ответ. А Байр уже скрылся. - Что ни песня, то хороша, струнник, – подойдя к Дару, похвалил князь Талес, и отечески похлопал того по плечу. - Благодарю, княже, - улыбнулся Дар. – А что, княжна и ее жених не веселятся вместе со всеми? - Дюже не здоровится ей. - Печально, что им не веселья нынче. Дар посмотрел на князя, который вроде собирался что-то сказать да начал первым: - Ты прости, княже, надоело ходить вокруг да около, коли я помочь хочу, - Дар старался говорить спокойно и взвешенно, но чувствовал, как от волнения и страха поджимается что-то внутри. Не думал он, что будет се страшнее встречи с упырицей, да поди ж ты! Стоящий рядом князь куда страшнее. – Ведомо мне стало, что Байр – дурной человек, лживый да опасный. Опутал тебя своей ложью. Будто уговор меж вами есть. Должен ты ему что-то. Дочь твою откровенными речами завлек, а сам сызнова не верен ей: другой уже дитя заделал. Да тихая молва пошла, что как только женится он, так избавится и от жены, и от отца ее. - Как интересно, струнник, ты новую песнь поешь, - в голосе Талеса зазвучал холод. - Ты нос не вороти, княже. Лучше послушай. Доказать не словами, но делом свои речи могу, если скажешь мне, что меж вами? Верну тебе утерянное, коли пожелаешь, а ты свадьбу отменишь и себя с дочерью спасешь. На мгновение Дару показалось, что в глазах Талеса возникло что-то похожее на уважение и толику подозрения, но тени тут же пропали, оставив лишь отстраненность. Князь крепко, но аккуратно, так, чтобы никто не обратил особого внимания, схватил Дара под локоть и отвел в сторону, поставив перед собой одного из гридей. - Какой шустрый струнник, - он будто не решался начать, но, глянув по сторонам, а потом ему в глаза, все же продолжил: – Хм… экое многознание… и откуда только насобирать успел… Искал я уже не один раз свою грамотку со знаком княжьим, – Талес подвинулся ближе и, понизив голос до с трудом различимого шепота, показал перстень с печаткой в виде медведя. – Всю светелку его взрыл, каждый камень простучал, ничего не нашел. И сам ходил, и слуг надежных посылал. Бестолку все. Если ты, струнник, вернешь мне ее, благодарностью своей не обижу, от души вознагражу, а коли попадешься, откажусь от тебя, прикажу тумаков надавать да взашей выгоню, - и его улыбка была больше похожа на оскал, а глаза студены. - Верну, княже. Слово даю, – Дар смотрел на князя и не мог не чувствовать, что второй раз обещает что-то, что может не выполнить. Не так он представлял свои странствования. Но никто не утверждал, что будет легко, да с совестью ведь не договоришься, коли вокруг бесчинства творятся. Опасная затея предстояла, что-то внутри само собой поджималось, холодило, но отступать нельзя, коли он хотел помочь в первую очередь княжне. Они молча пожали руки, и Дар остался один. Если грамоты не было в светелке Байра, значит, она могла быть либо при нем, либо… где угодно еще и перерывать весь терем в ее поисках казалось совершенно невероятной затеей, подумал Дар. - Ты уже успел и с князем словом обмолвиться, скоморох. В доверие втереться? – зло прошипел ему в затылок Байр, появившийся будто из ниоткуда. Он выглядел менее аккуратно, чем был: без свиты, края белой рубахи, на которой появились пятна, выбились из штанин, волосы растрепались, пахло от него горько и противно: - Где княжна, отвечай! - Да что ты, окаянный! Не видал я никакой княжны. Песни пою, гостей развлекаю, ем да пью – вот и все мои радости, – Дар улыбнулся как можно дружелюбнее и развел руками, делая полшага в сторону, чтобы успеть дать деру, если тот полезет с кулаками. - Вынюхиваешь что-то? Смотри у меня, псина шутовская, если замечу за тобой неладное, ты у меня еще и попляшешь, - Байр стыло зыркнул в его сторону и, проходя мимо, пребольно толкнул плечом. Едва сдержавшись от смачного плевка ему в спину, Дар какое-то мгновение решался, что же ему делать дальше: еще раз переговорить с Алашкой, посулив ей золотые горы, или, быть может, немного припугнуть, или попробовать пробраться в комнату к Байру и там поискать самостоятельно. И то, и другое казалось непростым. Решив все же расспросить Алашку, Дар отправился на поиски ее личной клетушки, ведь благодаря содействию Байра такая у нее имелась. Дважды свернув не в ту сторону и поплутав, но, поспрашав у кухарских мальчишек, Дар оказался у нужной двери. Помедлив, словно набираясь духу, и прислушавшись, он уловил с трудом различимый шорох. Без лишних раздумий Дар приоткрыл дверь, заглянул внутрь и увидел спину Байра, склоненную над большим берестяным коробом с тряпками. В следующий миг Байр обернулся: мгновенный испуг на лице сменился жуткой гримасой, и он, оскалившись и с волчьим оскалом, бросился на Дара. Первый молниеносный удар удалось кое-как смягчить, прикрыв грудь рукой. А дальше натиск лишь усилился: под хмельным мороком Байр не разбирал, куда бил, но делал се с остервенением и безумным огнем в глазах. Пропуская удар за ударом и все больше отступая, Дар мог лишь загнанно дышать и из последних сил защищаться, когда, почувствовав сзади себя стену и упиравшийся в спину смык, его осенило. Какое-как изловчившись, когда Байр мгновение переводил дыхание для следующего удара, Дар, превозмогая агонию, оттолкнул того и, стянув смык, обеими руками со всей силы обрушил его на голову последнего. Тот на мгновение замер с удивлением в расширившихся глазах, качнулся и кулем свалился на пол. То ли простонав или охнув, чувствуя боль в каждой частичке тела, Дар согнулся, бросил расстроенный взгляд на поломанный инструмент и сам провалился во тьму. Открыв глаза, Дар тут же застонал, ощутив, как острая боль пронзила голову насквозь. Вновь захотелось забыться. Несколько мгновений он открывал и закрывал глаза, чтобы справиться с волнами и унять колыхающуюся явь. А затем через силу попытался поднять хотя бы руку и пошевелить пальцами, но снова издал стон. - Очнулся? Экий ты баловень! – голос Огдея, сейчас такой приветливый и бодрящий, звучал совсем рядом, но Дар, щурясь, не видел его обладателя. На лоб легло что-то влажное, прохладное, с приятным запахом, отчего боль как будто стало чуть легче переносить. – С почином, струнник! - Где я? Что произошло? Что со мной? – с трудом прохрипел Дар, от попыток хоть немного пошевелиться, почувствовав себя еще хуже. К горлу подкатила тошнота. - Ты лежи, лежи, окаянный, – Огдей положил ему руку на плечо. Эти порывы истощили его. Дар закрыл глаза. – Все будет в порядке уже утром, так Ярвей говорит. Тебя знатно отделали, Дар. Немного поспать – вот, что тебе надо. Ты оказался в нужный миг да в нужном месте: в комнате нашлась грамота князя. Талес разорвал все свои обещания. Гулянья отменили, Байр в холодной[8]. Сейчас от княжны зависит его дальнейшая судьба, – Дар не видел, но чувствовал, как Огдей одобрительно улыбается. - Славно, - все, что смог вымолвить Дар, и снова провалился в темную бездну сна. Когда солнце было в зените, Дар во второй раз открыл глаза. Он действительно чувствовал себя много лучше. Голова перестала болеть так, будто собиралась расколоться пополам, а конечности вновь его слушались, да и тело не казалось мешком с костями. Ощупав лицо, Дар убедился, что оно сильно не пострадало, и задрав рубаху, увидел несколько различных кровоподтеков. Тут же неаккуратными рывками пытаясь одеться, Дар понял, что движения проносят тянущую боль, но они не шли ни в какое сравнение с головной болью. Несколько раз поразмяв руками и ногами, Дар заметил плошки с трапезой и почувствовал, что ужасно проголодался. Поначалу неловкими движениями он приноровился есть левой рукой, помогая правой, и не без удовольствия съел все. А затем он отправился на улицу. Оказавшись во внутреннем дворе, Дар недолго наблюдал, как разбирали оставшиеся навесы и столы, когда к нему подошел Огдей: - Пора отправляться. Да перед отъездом тебя хотела видеть княжна. А, вот и за тобой, - Огдей посмотрел за его плечо. Дар обернулся, кивнул и пошел следом за подошедшими гридями. Они провели его в богато обставленную светелку к княжне и остались у дверей с внешней стороны. В светелке вместе с Астой находилась и маманюшка. - Соколик, тебя и ждали, - ласково проговорила она, и, не добавив больше ничего, оставила их вдвоем. Сейчас одетая куда скромнее, чем на свадьбе, Аста в свете солнца, пробивавшегося сквозь ставни, показалось ему сияющей и еще более прекрасной. Теребя в руках платок, княжна не сразу заговорила. - Благодарю тебя, Дар, – мягко начала она, делая полшага навстречу к нему. – От всего сердца благодарю. - Я рад тебе… вам помочь, княжна! – несмело улыбнулся он, любуясь, как заливает ее щеки чудесный румянец. Она подняла взгляд от платка, что продолжала мять в руках, и тверже добавила: - Се была величайшая глупость – согласиться супружницей его стать! И улыбнулась, глядя на него. Сердце Дара в сей миг, кажется, пропустило пару ударов. Он завороженно смотрел на княжну. Если бы он мог прижать ее к груди! Если бы мог коснуться хотя бы волос! Но Дару тут же подумалось, что пучина, разделявшая их, никогда не исчезнет: княжна уже обожглась на молоке, отныне будет дуть и на воду! Да и не захочет Талес себе в названные сыновья безымянного, никому неизвестного мальчишку! Если только тот не сделает что-то, что заставит князя передумать! - Сожалеем об утрате твоего инструмента, Дар, - княжна чуть нахмурилась, а Дар не мог отвести глаз, так хотелось ему запомнить каждую деталь ее облика: светлые сияющие глаза, алые от румянца щеки, вздернутый носик, тоненькую морщинку на таком гладком лбу. – Отец обещал отдать тебе лучший смык, что у него есть, - и, подняв руку, она в следующий момент протянула ему что-то блестящее. – А се подарок от меня. – На ладони лежал золотой предмет, украшенный витыми узорами и цветком, со сверкающим красным камнем в нем. – Прими эту фибулу[9] в знак того, что я буду благодарна тебе до конца моих дней. И в нашем княжестве ты всегда будешь желанным гостем. Ты и, конечно, твои друзья. Ведун и воин – хорошие спутники. Но ты позволишь? – и Аста подошла ближе, протянув руку к нему. Она стояла совсем рядом, аккуратно прикрепляя к его поношенному азяму такой дорогой подарок. Дар повернул голову, рассматривая княжну, и почувствовал запах яблок, теплого хлеба, топленого молока и чего-то еще, что не смог бы назвать. Ароматы дурманили, подрагивающие ресницы Асты вызывали трепет в груди, а ее тихие робкие вздохи будто обнадеживали, Дар сам не заметил, как потянулся к ее губам, но сзади неумолимо раздался голос: - А, струнник, вижу, ты уже получил подарок от княжны, - они вздрогнули и решительно отвернулись друг от друга. Аста уже прикрепила фибулу и отошла, не пряча больше глаз, но покорно смотрела только на вошедшего отца. – Благодарен тебе, Дар, и с сего дня ты желанный гость в нашей станице, да и в моем тереме, - князь улыбнулся и бросил взгляд на дочь. – Обещал наградить тебя, так от слова своего не откажусь. Следуй за мной. - Спасибо, княже, - Дар коснулся рукой груди в благодарном жесте и поклонился, не смея глядеть на княжну. Не смея надеяться, и все же, уже обнадеженный. Огдей и Ярвей ждали его у коновязи, о чем-то переговариваясь. Появившийся Дар в новом платье с вышивкой, с висящим на боку в золоченых ножнах кинжалом и смыком за спиной был сам на себя не похож. Он будто сиял и широко улыбался, а во всем сем великолепии на груди сверкала золотая фибула с красным цветком. Ярвей оглянулся, осмотрел его быстрым взглядом, заметно помрачнел, хотел что-то сказать, но промолчал. Он в несколько быстрых движений оседлал своего коня и рысью направил его к воротам из станицы. Проводив его долгим взглядом, Огдей, обернувшись и оглядев его с головы до ног, широко и довольно улыбнулся, обращаясь к Дару: - Ты на него не серчай, ведун все утро в дурном настроении. А ты пригож! И не скажешь, что из простых, такой княжич! – он по-дружески хлопнул его по плечу. - Самому все кажется небылицей! Взял и для вас памятку, - он снял с пояса два маленьких, чуть изогнутых ножичка и один из них вручил Огдею, а второй спрятал в мешок на седле, чтобы при случае отдать Ярвею. Странное поведение последнего не испортило ему настроения и Дар вовсе решил не обращать на се внимание. Что с них возьмешь – ведуны! Огдей, полюбовавшись своим подарком, поблагодарил и они уселись на коней. Дар напоследок обернулся на терем и отчетливо увидел, как Аста стоит на высоком крыльце вместе с маманюшкой и смотрит им вслед. Сердце сделало прыжок в груди: возможно, теперь здесь его ждут, возможно, он теперь кому-то нужен. Небо было ясным и до рези в глазах васильковым. Солнце стояло высоко и светило ярко, нещадно выжигая до желтизны траву и деревья вокруг. Оставаться в седле становилось все тяжелее, пот лился ручьем, застя глаза. Рубаха неприятно липла к телу и седло натирало. Мелкая мошкара облепляла лицо, норовя залезть то в нос, то в рот, то в уши. Лошади с трудом переступали ногами, и путники приняли решение, как только окажутся в тени у края редкого леса, спешатся и дадут отдых и себе, и животным. Запасов провизии должно было хватить до самого Ведена, а воду, которая иссякала быстрее предполагаемого, можно будет раздобыть и по пути, надеялся Огдей, оторвавшись немного вперед. Он остался в исподнем и, не оглядываясь, заливисто свистнул, оглашая окрестности и спугивая птиц. И наконец еще через несколько грузных шагов Бурсы Огдей спешился раньше оговоренного срока. Они покидали княжество Березоветное и к темноте должны были оказаться на границе Веднолесья, а оттуда несколько верст до главного тракта, ведущего в славный Веден. Им предстояло еще несколько дней пути в компании друг друга, а дальше, Огдей надеялся, их пути разойдутся, и по негласному соглашению казалось, что ехать будет куда приятнее, чем до сего. [1] Чеботы – в нынешнем понимании сапоги, однако и то, и другое слово пришло в русский язык гораздо позже (XV и XVII века), чем появилась данная обувь. [2] Дружка – в нынешнем понимании шафер, друг жениха [3] Лада – в славянской мифологии богиня семьи и детей [4] Сполагоря – (устар., простореч.) легко, без особого труда. [5] Маренов день – по нынешнему календарю 25 ноября. [6] Выкомуры – (уст.) хитрые, затейливые речи, насмешки, намеки. [7] Бусорь – (уст.) глупость, придурь [8] Холодная – так называлась кутузка или темница. [9] Фибула – застежка на плащ в виде закругленной части и плоской, длинной, сантиметров в 10, металлической палочки, которая и позволяла держаться этому украшению на одежде.