Красноцвет

Дар, поглощенный своими мыслями и не замечая усталости и жары, вздрогнул от неожиданного свиста, огляделся окрест и посмотрел на впереди едущего Огдея. Тот, сделав еще несколько шагов, ловко опустился на землю и огляделся по сторонам. Дар обмотал фибулу, что держал в руках, тряпкой и убрал в мешок – весь путь от Твиреня, немного отставая от своих спутников, он не раз доставал дар княжны и любовался им: как на небольшом красном камне играло солнце, как блестело начищенное золото, как увесисто и добротно она смотрелась на ладони. И думал Дар, сколь сия фибула дорога ему. В груди непривычно, но приятно грело. Ярвей ехал немного впереди, держал поводья легко. Дар с неприятным пониманием осознал, что до сих пор не поблагодарил его как должно. Пришпорив коня, он поравнялся с ведуном и достал припасенный подарок – ножичек с резной рукоятью и каменьями. Дар сдержанно заговорил: - Прости мою забывчивость, Ярвей. Благодарю, что спас меня да на ноги поставил, - и Дар протянул ему ножичек с лёгким поклоном. - Принимаю твои благодарности, но гостинец не возьму, – ведун кивнул, коротко глянув в его сторону. – Ни к чему мне такие дары. Я не смог бы остаться в стороне. Смотрю, тебе много лучше, чем я предполагал. - Хм… что ж… ты прав, - натянуто улыбнулся Дар, пряча свой подарок обратно в мешок. Он тряхнул головой, вновь становясь самим собой: говорливым деревенским мальчишкой, что весёлые песни поёт. – Э-ка, до Ведена еще не добрались, а столько всего уже натворили! Будет про что рассказать, былинки складывать! Эх, жаль, рифмов складных слагать не умею, такие бы песни славные получились – про путь-дорогу, про дев прекрасных, про ведуна мудрого. Лучшего и пожелать не мог. А все от того, что ты с нами, Ярвей, пошёл верно. Дак я с самого начала пути все думы думаю: почему изменил решение? Ведь поначалу так упорно отказывался, что не про тебя наши забавы, – Дар оттянул ворот пропотевшей рубахи, поерзал в седле и только теперь почувствовал, как все тело начало ныть от боли и усталости. Ему нужен был привал, чтобы вернуть силы. Ярвей хмыкнул, окинул Дара взглядом и после некоторого молчания ответил, голос его звучал ровно да слышалась в нём скрытая насмешка: - И не пошел бы, да только волшба шепнула, что пропадете вы без меня, сгинете в пути. Вот и пришлось всё оставить. Увидел, что судьба ваша с моей переплелась, а против судьбы даже ведунам идти запретно. Дар помолчал, глядя в лицо ведуна, пытаясь прочесть, шутит тот всё-таки или всерьёз говорит. Потом вздохнул, расправил плечи и сказал уже бодрее, с прежней удалью: - Что ж… ты всегда можешь и нас оставить, если тяготит тебя что. Спрятавшись в тени одиноко стоящего большого раскидистого дуба с кое-где выгоревшими листами, словно опалены те были летним зноем, они расседлали лошадей, разложили вещи и расселись сами. Огдей примостился спиной к шершавому стволу и прикрыл очи на мгновение. Когда он их открыл, вокруг уже стемнело: солнце село за край земли, и невыносимый жар ушел, уступив место вечерней прохладе. Примостившись рядом и укрывшись с головой, неспокойно сопел во сне Дар – дышал он неровно, словно переживал во сне что-то. По другую сторону, сложив руки на груди, спал Ярвей, спокойно и будто глубоко. Лошади оставались привязанными к тем же кустам, где их оставили – тихо переступал, изредка фыркали, поводили ушами, словно вслушиваясь в ночные звуки. Встав, Огдей потянулся, разминая затекшие спину и ноги, покрутил шеей и поднял голову вверх. В темнеющем чистом небе забрезжил острый тонкий серп луны. Желанный ветерок, пахнущий травами, подарил немного вечерней прохлады. Листья дуба отозвались приятным шорохом. Может быть, где-то далеко Рея, вот так же подняв голову, смотрит на тот же месяц, то же небо и вспоминает о нём… Огдей нахмурился, почесав отросшую бороду: в последнее время он слишком часто стал вспоминать о девочке из былого. Не к добру се, не к добру. Все еще болело и тянуло в груди. Постояв так немного и всматриваясь в небесную тьму, которой было не видать конца и края, он уловил кваканье лягушек где-то в стороне от их стана. Огдей решил, что надо сперва ополоснуться самому и освежить одежу, а уж потом собрать хвороста и костер развести. Идя на лягушачье пение, Огдей спугнул какую-то живность, что пряталась в траве – та с треском ломающихся под лапами веток сиганула от него куда подальше. За небольшим оврагом Огдей набрел на маленький пруд, поросший тиной и высоким рогозом, чьи стебли покачивались в такт ветру. Смело полагая, что с оберегом ему не грозит встреча ни с мавками, ни с другой нелюдью, он, стянув с себя низ, искупался в теплой, нагретой солнцем воде сперва в рубахе, а потом и без нее, и выбрался на берег, отряхиваясь. Немного посидел, обсыхая и слушая ночное многозвучие: шелест крыльев птицы, пролетавшей мимо, шуршание в траве мелкого зверька, уханье совы неподалеку, тихий плеск воды. Одеваясь, он разобрал за спиной тихое игривое хихиканье, но не обернулся. Набрав за несколько ходок веток и коры, Огдей сгрузил всё подле спящих и заметил, что Ярвей пошевелился, просыпаясь. Молча переглянувшись с ним и едва кивнув, Огдей принялся разводить огонь. Приятный треск разгорающегося костра разнесся по округе, пламя отбрасывало танцующие тени, делая тьму чуть мягче, а стомах Огдея издал тоскливый стон, напоминая о себе – голод давал о себе знать после долго пути. Пока он занимался готовкой, Ярвей исчез, а потом снова вернулся – в воднистой одежде, с сырой головой, капли воды блести в его волосах. Сел рядом, протянув руки к теплу. - Отчего ты всем помогаешь? – посматривая на него искоса, Огдей помешивал в котле, чтобы каша не пригорела, а была рассыпчатой, ароматной. Ярвей не торопился с ответом, чуть поворошил угли с краю и задумчиво устремил взгляд куда-то в темноту. По его лицу с первого взгляда нельзя было определить ни состояние духа, ни ход мыслей. - От того, что могу, - тихо ответил он, когда Огдей уже и не ждал ответа. – От того, что се мой дар. Не всегда приятный, порой тяжёл очень, но несу его, ибо так велено. - А что ты имеешь? – ноздрей коснулся приятный аромат – каша была почти готова. - Людскую благодарность. – Произнёс Ярвей просто, что Огдея словно подбросило, и он с трудом удержал черпак в руках, едва не уронив его. О чем толковал Ярвей? Какая людская благодарность?! Люди неблагодарны, они завистливы и глупы. Были, есть и такими будут до скончания времен, уж не ему ли сие не знать? Смешнее Огдей в жизни ничего не слышал. Смешнее и глупее. Но, сдержавшись, Огдей почти смог не измениться ликом и сказал, желая услышать дальнейший ответ: - Но се же незначительно. Нелепо. И смехотворно мало. - Не скажи. Доброта рождает доброту, - мягко ответил Ярвей, глядя в пламя костра. - Странный ты ведун, Ярвей. Никогда таких не встречал. – Пожал плечами Огдей, несколько раз в одну и в другую сторону перемешивая кашу. – Но помогая одним, ты портишь жизнь другим. Разве не так? Порой добро одному – зло другому. - Эх, Огдей, молод ты еще, ох, как молод и простосерден, - вздохнул Ярвей с лёгкой усмешкой. – Сколько живу, а никогда досель не оказывался там, где не нужен, как и всякий ведун. Не мы выбираем пути – пути выбирают нас. Ярвей снова помолчал, в неровном свете костра всматриваясь в свои руки, будто видя на них что-то. Огдей и готов был рассердиться на его слова, да не сердилось. Он терпеливо ждал и не торопил с продолжением. – А ты знаешь, зачем вообще один помогает другому? Зачем делают добрые дела? – продолжал ведун, поднимая глаза на Огдея. – Может быть, он хочет быть нужным? Или значимым? Или хочет почета? Или чувствует вину, что однажды прошел мимо и не помог? Или просто у него доброе сердце, и кто-то когда-то подмог ему и поделился своим светом, а теперь он несет такой же свет дальше – в надежде пробудить его в следующем? - И какое же первоначало у тебя? - Сам решай, - сказал Ярвей без улыбки, и Огдей понял, что на сем разговор окончен. Дар наконец зашевелился и тоже проснулся. Подслеповатыми со сна очами какое-то время он смотрел на костер, будто не видя его, и несколько раз широко зевнул. Вылезая из-под своей накидки, он повел носом, со стоном потягиваясь: - Ммм…. Есть хочется. Медведя бы проглотил! - Ну медведь не медведь, да и до княжеских яств далече, но чем богаты, - с улыбкой сказал Огдей, накладывая первую плошку, от которой пахло полбой и вяленым мясом, и протягивая Дару. - Мммм… вкусно, - Дар макнул краюшка сухого хлеба, захватывая побольше, и с удовольствием надкусил ее, зажмурившись от удовольствия. Ели они молча и каждый думал о чем-то своем. После еды Дар вознамерился пойти к воде, но Огдей побоялся отпускать его одного и пошел вместе с ним. Шли молча, струнник был где-то в своих мыслях, а Огдей и не нарушал установившегося молчания, попутно собирая ветки для костра. Дар быстро обмылся под все те же тихие смешки показавшихся из воды мавок – они выглядывали из камышей, но чувствуя силу оберега не смели подплывать ближе и чинить препятствия. Дар старался на них не смотреть, но краем глаза замечал бледно-зеленоватые лица и длинные темные волосы, похожие на жухлую траву. Вернувшись обратно к стану, Огдей подбросил веток – пламя вспыхнуло ярче, рассыпав искры. Он привалился к стволу. Уговорено было вскоре подниматься и продолжать путь – до Ведена оставалось еще не мало саженей. Дар сделал небольшой глоток из склянки ведуна – настой пах гадко да и на вкус был совершенно скверным. Затем снова достал подарок княжны и, бережено крутя его в руках, рассматривал. – Дай глянуть, Дар, – попросил Ярвей, протягивая руку. С некоторой неохотой Дар передал ему украшение, чутко следя, как ведун будет с ним обращаться. – Тонкий, искусный узор, – Ярвей повертел в руках фибулу, рассматривая, коснулся цветками кончиками пальцев и вернул обратно. – Красноцвет, – подытожил он. – И что? – не удержался Дар. – А то, что красноцвет – цветок влюбленных и любящих. Неужели не знал? Старое предание не слыхал? Неверящим взглядом Дар посмотрел на Ярвея. Он едва ли не до мельчайших подробностей знал эту былинку, но услышать ее из уст самого Ярвея Тополевного – он почёл бы за честь. - Расскажи, - выдохнул он, подаваясь на встречу всем телом, и даже Огдей невольно прислушался. Ярвей хмыкнул и после короткого молчания начал. - Много воды с тех пор утекло, да и не знает никто, было то али нет, - тихо заговорил он устремив взгляд в пляшущий, трескучий огонь, будто завороженный пляской пламени: – как на окраине одной деревни жила ворожея Ядвира – красивее ее не сыскать на всем белом свете: коса, что пшеница в поле, густа да золота, очи ясные да светлые, стан тонкий, будто березонька, - Ярвей прервался на миг, словно что-то вспоминая, затем еще тише продолжил. – Помимо прелести внешней было у нее еще и внутренняя сила – доброе, открытое сердце: помогала она жаждущим и страждущим и ничего не брала за се. От болезней лечила, напасти отводила, посевы берегла да скот от подлой лесной нелюди охраняла. До того все в ней было ладно и пригоже, что многие мужи заглядывались на нее, сватались и стар, и млад, но никто был ей не люб. Оттого никто и в обиде не оставался. Как-то в деревню перед посевами пришли ряженые из соседнего городка, и среди них шел Свер, простой мужичишка из крестьянских, не высок, не силен, вида обыкновенного. Оказался он бойким певуном, игравшим на свирели, что твой соловей заливался. Увидели они друг друга на торжках, и слово за слово – будто искра меж ними пробежала. Приглянулась Сверу девица. Да и Ядвире понравился голосистый лирник. Суть да дело, стали они быстро неразлучны. Но жил в сей деревне также молодой да ловкий кузнец Олор, что давно был влюблен в Ядвиру и не раз пытался понравится ей. Скорехонько дошла до него молва, что Ядвира выбрала себе жениха. Не на шутку опечалился Олор, рассердился, что какой-то песельник занял место почетное в сердце неприступной красавицы, но не долго держал зло на них, понимая, что насильно мил не будешь. Как сошлись Ядвира со Свером, вслед на деревню обрушились одно несчастье за другим: засуха погубила урожай, высохли колодцы, начался бессердечный к слезам матерей голод. – Дар слушал внимательно, замечая за собой, что в какие-то моменты будто забывал дышать. Он слышал эту былинку еще от деда, но приятно было вновь окунуться в сказочное повествование, да и Ярвей рассказывал так живо и складно, будто своими очами видел, как все было на самом деле. – Обезумев от бед и решив, что во всем виновата Ядвира, позабывшая о долге, деревенские разгневались, поймали их и собирались сжечь. Узнавший обо всем, Олор вмешался и дал сбежать влюбленным. Но люд ополоумел и требовал крови. Олора схватили, увели к избе Ядвиры да там казнили заместо беглецов, ослепив и отрезав ему руки. А когда он умер, закопали его, как пса на том же месте. Боги прознали про то: Перун спустился в деревню и сурово наказал злотворцев, поразив их молниями. А на том месте, где жестоко погиб Олор, Мать – Сыра Земля горько проплакала над убиенным три дня и три ночи, а из пролитой им крови выросли красные цветы – красноцветы – в память о чистой и преданной любви, в память о погибшем Олоре. Ядвира и Свер, желая почтить заступника своего, первыша Олором назвали. Считается с тех пор, что там, где растут красноцветы, кто-то пролил свою кровь во имя любви, - безрадостно закончил Ярвей, не отводя задумчивого взгляда от медленно потухающего костра. Слушая рассказ ведуна, Огдей и не заметил, как коснулся материного оберега на груди. Ощутив его меж пальцами, он опять вспомнил ту последнюю встречу с Реей. С тех самых пор Огдей не давал себе надежду, не мог допустить мысли, что Рея не просто так подарила ему красноцвет, не зная его истории. Она выбрала именно такой цветок, потому что тоже была влюблена, и робкий поцелуй для нее что-то значил. Если он когда-нибудь найдет ее, подумал Огдей, то больше никогда никуда от себя не отпустит. Завороженный красивой былиной Дар смотрел на украшение в своих руках, преисполняясь нежности и радости. Видят боги, пускай княжна и не сказала вслух, да ведь не просто так она выбрала в подарок фибулу именно с этим узором. Дар прикрыл очи, не замечая собственной мечтательной улыбки, представляя себе тонкие черты и мягкую улыбку. Еще немного посидев, каждый в своих думах, они молча собрали свой нехитрый скарб и поднялись в путь, и до самого зноя продолжали дорогу, делая короткие постои на перекус. И так кряду четыре солнцестояния подряд, пока к рассвету вдали не появились дюжие башни Ведена и на высокой горе богато украшенный терем князя Ставра. Ставра Справедливого. Веден во всех пяти княжествах считался самым богатым городищем, имевшим прямой выход к Глинке. С трех сторон его окружала водица – сама Глинка на севере и ее притоки Пороженка да Уступка с востока и запада, различные суда непременно причаливали в его гавани и бывали приглашены к князю. Говаривали, что Ставр принимал гостей невиданных, темнокожих да плосколицых, из таких мест, куда не ступала нога ни одного местного. Да никто не ручался по здравому уму, что видел сих своими очами, а князь и кметы его о сем не распространялись. Славен светлый Веден: дворы его меж избами с изразцовыми ставнями широки и прямы, что древки у копья, да не так просто обойти его от стены к стене и остаться незамеченным. Город стерегли бережно, в людных местах да в толпе всегда можно было рассмотреть кого-то из князевой дружины. У каждого входа-выхода, а всего три их, сторожевые да караульные с топориками на поясах. Пройти слободки рабочие, охотничьи, кожевенные да плотниковые, кузнечные да самоцветные; потолкаться на раздольной базарной площади, поторговаться, подивившись товару местному да нездешнему; повидать дивный терем Ставра, что стоит на пригорке, и его дружинный городец, да оказаться в портовой стороне с ее домиками да лодчонками, изумиться челнам с ладьями щедро украшенным. Высоки у Ведена стены защитные, остры и могучи, нигде защиты лучше не сыскать. В каждой башенке, а их считай добрый двойной четверик таких, по зоркому караульному сидит, что издалече неприятеля приметит. Дружина князева грозна и верна, удальна да статна, гордость Ставрова, супостату на погибель. Да всяк местный знает, что князь выслушает и услышит все требы да по совести и чести поступит. Не проронив ни слова, путники проделали расстояние до ворот скоро, но, едва поравнявшись с дозорными, Огдей остановил Бурсу и обратился к тому, что стоял ближе: - Здрав буде, братец! А подскажи, как в князеву дружину попасть, коли воля есть? - И тебе не хворать, прохожий, - ответил тот, сверкая на солнце кольчугой с литыми вставками. Топорик на поясе звонко звякнул, а пика перекочевала из одной руки в другую. Освободившейся рукой, дозорный торопливо утер пот с нижней части лица. – Ежели правду баешь, то на площади, подле ремесленников, – мимо не проедешь, – увидишь воеводова подсобника в ратной одеже, к нему тебе надобно. Он с кметами будет. - Благодарствую, добр человек. Легкой службушки! – кивнул Огдей и догнал чуть ушедших вперед Дара с Ярвеем. Те уже спешились, и Дар на удивление молча вертел головой с такой силой, что, казалось, в любой момент она слетит у него с плеч да покатиться куда подальше. - Я на площадь к городцу, а вы можете пока осмотреться. Там сыщемся, - бросил очень серьезно настроенный Огдей и пошел в сторону тянущейся ручейком толпы, ведя за собой Бурсу. Дар был сражен и на какое-то мгновение растерял всякую охоту разговаривать. Никогда прежде он не видал такой красоты, такого размаха, такого гомона и такого количества люда. И одеты все были до того непривычно: в азямы, но куда как лучшего качества, чем самый сытый житель его деревни, в порты с богатыми поясами, в платья цветастые да платки нарядные. А бусы да серьги на бабоньках – он таких с роду не видывал, все с цветными камешками да узорами. Вертя головой по сторонам, он не следил за Ярвеем и очень скоро понял, что потерялся. Охнув, Дар начал озираться, но нигде не виднелась Ярвеева рыжая лошадка. Огдей говорил про площадь, значит, там они и встретятся. Привязав свою каурую кобылку к первой попавшейся коновязи, Дар влился в общий поток людской и тот понес его. Медленно протолкавшись вперед к площади, отдавив несколько ног и получив не одну брань в спину, Огдей вместе с Бурсой смогли найти то место, где размещались подсобник воеводы, писчик и несколько кметов из отряда дружины. Перед ним выстроилась очередь из доброго тройного четверика записывающихся желателей. - Здравия тебе, воевода. Ты в дружину князеву принимаешь? – дождавшись своего череда Огдей подошел ближе и воззрился сперва на невысокого крепко сбитого мужичка с окладистой седеющей бородой и мельком на его более субтильного соседа, стоявшего подле. На площади было шумно и говорить приходилось, повышая голос. - Здраве и тебе, служилый. Отчего ж не принять, коль способный. Кто такой? Откель? – поглядел он на Огдея светлыми, словно весеннее небо, очами. Пахло от него терпко и неприятно. - Из Белозерного княжества. Сын Полтава-древоруба, Огдеем кличут. Пришел наниматься в дружину к князю Ставру, - серьезно проговорил он. - Славно, Огдей. Я – Дерёма, воеводы Сермата правая рука. – Кивнул мужичок, украдкой посматривая, чтобы писчик сделал отметку в берестяной грамоте. – После обеденной будет смотр общий, игрища на площади городища. Лучших отберем мы с воеводой и кметами, остальные – домой отправятся. А потом князь на вас смотреть будет, вот за ним и последнее слово станется. - Славно, - понятливо кивнул Огдей, поправляя заплечный мешок и гладя Бурсу по крупу. Он чувствовал некоторое волнение, но очень не хотел, чтобы его заметил кто-нибудь еще. - При себе иметь меч да щит, латы какие, шлем да топорик, - перечислил Дерёма, цепко наблюдая за Огдеем маленькими умными очами. – А коня своего сможешь ставить в общих конюшнях после смотра. А пока, не обессудь, сам за ним приглядывай. - Уразумел, воевода. А не подскажешь, где у вас тут ночлег приличный найти можно да чтоб не втридорога? Дерёма задумался на краткий миг, почесав лысеющую маковку. - Корчма «Медяная горка». Комнаты там приличные, кормят сытно, корчмарь цены не заламывает, да и за лошадкой твоей присмотрят, путник, - неожиданно вклинился писчик. – Отсюда недалече, в самоцветной слободке стоит, саженей[1] тридцать. Там её каждый знает. - «Старая дровня» может подойти, получше «горки» будет, - косо глянув на резко замолчавшего писчика, проговорил Дерёма. – Одноэтажный терем с цветными ставнями сразу за площадью. Небольшая конюшня имеется. Не шибко обильно, да и не обмолотки. С местным корчмарем всегда можно договориться. - Благодарствую, - кивнул Огдей и тому, и другому, и, поведя за собой покорную Бурсу, пошел искать своих. Первым очень быстро нашелся Дар. Ополоумевший от людского гомона и разноцветья, он едва не сшиб Огдея с ног, лишь тот сделал пару шагов от подсобника воеводы и свиты. - Огдей! Хвала Перуну, нашел тебя, - Дар вцепился ему в руку, с трудом переводя дыхание. – Я потерял Ярвея и заблудился! Оббегал чуть ли не всю площадь, такого навидался – там гитане[2]! И такие шумные, такие веселые! Пытался спрашать у встречных, где находится городище, да все сторонятся, будто заразный. Насилу тебя сыскал! - Экий мимозыря[3] ты, струнник, - беззлобно отозвался Огдей, потрепав того по макушке. – В двух соснах заблудился. - И вовсе не мимозыря. Глянь, сколько люду! И все такие необычные да интересные, суть да дело, засмотрелся я, а Ярвей и ждать меня не стал, - обиженно пробурчал Дар. - Ладно, не обижайся, пошли подкрепимся да рассудим, что и как дальше делать, - Огдей был на удивление спокоен. Ярвей сам найдется, когда захочет, а ему надо подготовиться к игрищам. Огдей оказался прав, Ярвей нашелся сам собою. Едва они забрали лошадку Дара, и сели на ближайшую к площади лавку перекусить, как рядом с ними возник будто сам собою ведун. Выглядел он сурово-спокойным и под заинтересованными взглядами Дара ничем не выдавал, где был и чем занимался. Ели в молчании под нестихающий гул окружающих окриков и болтовни. Солнце, пекшее весь день, неуклонно садилось, и дневная духота сменялась легкой прохладой. Но люда вокруг не становилось меньше, наоборот, кажется, они все прибывали и прибывали. Дар с неохотой достал склянку с настойкой и отхлебнул из нее, и, как и все предыдущие разы, его лицо исказила гримаса гадливости. А потом Огдей в двух словах рассказал о дальнейших поверках боем и возможной встрече с князем в дальнейшем. Не став засиживаться и скоро собрав пожитки, они оставили лошадей недалече от входа, и все вместе пошли к месту игрищ. Огдей прибыл раньше других. Дару и Ярвею разрешили присутствовать и смотреть, но держаться подальше от поля. Они были не одни, и зеваки сходились поглазеть на состязания и скоро вокруг стало шумно и тесно. Рядом с Огдеем выстроились в ряд не более четырех четвериков бравых воинов. Стар и млад, с косой саженью в плечах и стройные аки девицы красные. Они не были равны ни ростом, ни обхватом, но в каждом чувствовалась гордая стать. - Здрав буде, ребятушки! – с заметной хрипотцой, но громко и отчетливо проговорил появившийся воевода Сермат. Он стоял на невысоком деревянном помосте, но даже оттуда казался приземистым, крепко сбитым. По беглому взгляду Сермат никак не тянул на прославленного воеводу, но прямая спина, лицо с несколькими заметными рубцами и шершавой бородой, разворот головы, цепкий взгляд темных, чуть раскосых очей, поставленный голос выдавали в нем военную выправку и многолетнее служение, – и они поприветствовали его в ответ. – Сильна и крепка дружина князева! За князя – горой! А Ставр поручится может за любого своего воина, как за самого себя. Плечом к плечу прошли мы службу нелегкую. Каждый кмет да каждый гридь верен до последнего вздоха князю да своим товарищам. Крепка наша порука. Я сам голову сложу за воина княжеского. От того отрадно видеть мне новоприбывших! Отрадно думать, что князева дружина пополнится преданными воинами, с которыми будет нестрашно смерть принять, коль потребуется. Князь Ставр отбирает в свою дружину лучших, а я в том ему первый подсобник! – закончив с прославлением княжеского войска, Сермат роздал указания: – А сейчас, братцы, вы будете показывать доблесть свою, силу да владение оружием. Изначала по отрядам, а потом каждый самостийно. Поначалу они, разделившись на несколько отрядов, подтягивались и приседали, потом кто быстрее и ловчее, умываясь потом, тягали тяжелые бочки с водой из стороны в сторону. Следующим поручением было перетягивание бечевы, где, работая слаженно под взявшим предводительство рослым, патлатым детиной, что назвался Растеем, отряд Огдея одержал уверенную победу. - Перемир! - крикнул Дерёма, что был подле Сермата все это время, и тоже внимательно смотрел за игрищами. Им дали перевести дух да испить водицы. Тяжело рассевшись вокруг одной из бочек своим маленьким отрядом, кто прям на землю, кто, подтащив бревна, перезнакомившись, они лениво завели разговор. Огдей не принимал в ней участия, но слышал все, о чем говорили. - Ставр – княже дельственны. Сермат правду бачил, всё так; да невезуки. Ни с жинками, ни с наследышами ему несподобно, - пылко сказал – и говор его поначалу звучал непривычно и даже неприятно – высокий, косматый Исъян с косой саженью в плечах, потерев заросшие щеки. Он понравился Огдею одним из первых, потому как показался простым, спокойным мужем, и по обрывкам разговора Огдей понял, что тот пришел откуда-то с Неоглядных гор. - Ставр – сильный князь, но уж больно милостив к дочери, - сплюнул Растей, что-то растирая меж пальцев. В следующий миг оно пылью осело на землю. – Она все жениха выбирала, никто не люб был, артачилась, вот и довыбиралась. Девке давно самое место за мужем, а не перед ним. Попадись она мне, я б ей показал крепкую руку да твердый дрын, - осклабился он, и послышались поддерживающие его смешки. - Не обломай дрына раньше времени, - осадил его Огдей и встал, намереваясь немного размяться. В этот момент поднялся Дерёма и огласил, что начинается следующая часть состязаний. Вокруг поля собралось еще больше зевак. Последним на сегодня испытанием стал бой на булавах один на один до первого касания земли. Огдей шел в первом четверике и достался ему Растей. Восемь мужей встали друг против друга и по маху руки Дерёмы начался бой. Растей не разменивался на любезности и сразу пошел в атаку. Двигался он споро, продуманно и хитро, делая быстрые выпады и короткие удары булавой то по одной стороне, то по другой, будто играючи, проверяя, где проседает оборона. Поначалу Огдей пропустил несколько атак, едва успевая защищаться, а позаимствованный хлипкий щит нещадно трещал в руках. Один удар едва не попал по голове, но он сумел прикрыться и уйти от него. И тогда Огдею выдался шанс нанести несколько резких и сильных ударов, что заставили Растея немного охладиться, но не сдаться. Пыл их боя, что с каждым ударом превращался в яростную драку, все нарастал. Они сражались, не уступая друг другу в мастерстве, не желая быть проигравшими. Огдей наносил свои удары и уклонялся от очередного удара, прикрываясь щитом, когда в следующий миг тот разлетелся на куски. Отбросив булаву и поломанную деревяшку в сторону, Огдей ринулся в ответ с кулаками. Кривая ухмылка скользнула по губам Растея, и он тоже отбросил свое оружие. Откуда-то раздался голос Дерёмы, но ни один из них не обратил на него внимания. Они будто потеряли над собою власть, ожесточенно молотя друг друга по тем местам, до куда могли дотянуться. Что-то лихое и стылое встало меж ними, застилая очи. В ушах шумело, ощущалась тягость во всем туловище, но Огдей видел перед собой лишь искаженное гневом лицо Растея и сам не замечал с каким остервенением наносил удары. И в какой-то миг их обоих резко окатило холодной водой. Задыхаясь и отплевываясь, они отпрянули в разные стороны. - Я сказал: бой окончен, - раздался отчетливый голос Дерёмы рядом. Все расплывалось перед очами, и Огдей не сразу сообразил, что стоит на коленях. Тяжело поднявшись, пошатываясь, весь мокрый, но под ободряющие хлопки по плечам и спине, Огдей с трудом передвигая ногами уступил место следующим желающим. Он тяжело плюхнулся на землю у их бочки и закрыл очи, то ли проваливаясь в дрему, то ли теряя сознание. - Подыся, Огде, пораб, - голос Исъяна вместе с ощутимым встряхом пробудили его. Огдей открыл глаза, принимая протянутую руку. После такого, подумал он с досадной мыслью, его не возьмут к князю в дружину. - Ребятушки, отрадно было видеть столько славных умельцев, сильных да ладных, – начал Дерёма, когда они выстроились перед ним и Серматом, и, коротко поблагодарив всех, назвал по именно оставшихся, а остальных отправил по домам. К своему удивлению, Огдей вошел в перечет, как и Исъян. Как и Растей. И заканчивая, Дерёма добавил, что у них будет возможность подготовиться и подлечиться, ибо представление перед князем случиться через два четверика. - Эка ты везун, Огде. Воевод да подсоба на вас особеннучи смотрели, шептовались. А вы никого незамечающи колошматились. Будь сторожен, дурнен энтот Расте, - чуть слышно сказал ему Исъян, когда они расставались. - Благодарствую, Исъян, - пожали они руки и Огдей, тяжело переставляя ноги, запнувшись и едва не падая, пошел к ожидавшим его Дару и Ярвею. Ярвей, не сказав ни слова, усадил его на первую попавшуюся кривую лавчонку, проворно ощупал грудь и лицо под едва слышное шипение Огдея, и ловко влил ему в рот какую-то неприятно пахнущую настойку, которую достал откуда из недр своей накидки. Огдей поперхнулся, долго и горячо откашливался, не чувствуя ничего, кроме острой горечи на языке. С нескрываемым восхищеньем Дар наблюдал за движениями Ярвея. - Как тебя энтот пакостник отделал! Ты как, Огдей? – спросил он, когда тот перестал кашлять и смог нормально вздохнуть. - Да… жить буду, - прохрипел Огдей, чувствуя, что усталость и боль, охватившие его, словно стали слабее. Теперь только хотелось спать и чтобы никто не трогал. Он сильно потер глаза пальцами, чувствуя, как от неловких движений снова поднимаются волны боли. Легко было представить, как Растей измял его, но и тот, когда Огдей бросил на него последний взгляд, выглядел сильно потрепанным. – Нам бы до корчмы добраться, иначе вам на себе меня нести придется, так спать хочется, – Огдей не смог побороть широкий зевок. – Есть тут одна, «Медяная… горка», не боле тридцати… саженей, в самоцветной… аааа… слободке, - Огдей снова широко зевнул и едва договорил фразу, потому что язык начал заплетаться, а перед глазами все поплыло. – Что просхдт? - Тише, тише, Огдей, - голос Ярвея раздавался будто разом со всех сторон. – Погоди чутка: боль сняло, теперь тулову покой нужен. Как они дошли до корчмы, Огдей уже не помнил. Перестало быть больно. Его качало и вело, он засыпал на каждом шагу, но ему не давали, дергая и понукая идти дальше. Смутными мазками осталось в его памяти и то, кто и как общался с корчмарем, как они оказались в каморе, поднявшись по кривой лестнице под самую крышу, и как его сгрузили на одну из лежанок. Тело не успело коснуться этой самой лежанки, а он уже крепко спал. - Огдей, соколик мой ясный, - позвали его, и Огдей не мог не отреагировать на этот голос, боле не разбирая вокруг ничего. Рея снова была рядом. Она подошла близко и подняла к нему руки, и Огдею показалось, что ладонями она коснулась его лица. Но прикосновение отдавало замогильным хладом. Прежде размытые очертания постепенно обретали форму, и Огдей не узнавал покоев: прибранные и богато украшенные рдяно-красными покровами они не походила ни на одни из тех, в которых они когда-то оба жили. Покои не выглядели обжитыми, но вот большой изразцовый зеленый сундук у закрытого ставнями окна и лежащее на нем серебряное зеркальце с поблескивающими в нем камушками казались тут инородными. В неверном тусклом свете Рея тоже чудилась такой же, да будто другой. Огдей не мог сказать с полной уверенностью, но что-то в ней изменилось с того последнего видения: то ли черты ее заострились, то ли появилась бледность сверх меры. - Рея… Рея… Я… не… Рея… - Огдей накрыл своей ладонью ее и явственно ощутил лед рук. Разглядывая нежные черты, очень захотелось поцеловать ее, но он не решался. – Ты замерзла, Рея. Согреть тебя? – В груди билось так отчаянно громко от радости новой встречи, что Огдею казалось, шум перекрывает не только его собственные мысли, но и их голоса. - Огдеюшка, стыло мне, - проговорила она, зябко ежась в тонком платьице, словно на пронизывающем ветру, и ему ничего не оставалось, как прижать ее к себе. В этот раз Рея была боле осязаема, и со всей возможной нежностью он обнял её. Хрупкая фигурка казалась чем-то инородным в его руках, нездешний хлад пробирался под кожу, коченели пальцы на руках и ногах, но не было сомнений в его душе, что он бы никогда не отпускал ее. - Я найду тебя, Рея, где бы ты ни была. Обещаю тебе. Жизнью перед тобою и всеми богами клянусь, что найду, - пообещал Огдей, касаясь невинным поцелуем ее макушки. Все потемнело вокруг, теряя очертания, и, утратив опору и словно куда-то падая, Огдей всю оставшуюся ночь спал без видений тревожно. - Дойдите до корчмы с Огдеем – она недалече, ты сразу ее признаешь, а я лошадей приведу. Там повстречаемся, - объявил Ярвей, не слушая никаких отговорок, и, оставив их двоих, растворился в наступающих сумерках. До корчмы действительно оказалось рукой подать, да Огдей отказывался стоять ровно и при ходьбе ноги его заплетались, поэтому почти всю дорогу Дару пришлось нести его на себе. Поминая недобрым словом ведуна, Огдея, лошадей и себя самого, он, часто останавливаясь и кряхтя от тяжести, переводил дух, но преданно шел дальше. Мешок и смык весь путь неудобно бились сзади. - Да стой же ты, окаянный, - Дар попытался облокотить Огдея о стену корчмы, до которой каким-то дивом они добрались быстрее Ярвея. Огдей пошатывался, с трудом держался на ногах, засыпал находу, бубнил что-то себе под нос, но стоять отказывался. Усадить его оказалось лучшим суждением. Ярвей появился быстро, завел лошадей в небольшую, полную конюшню, и вернулся оттуда с сумами, своей и Огдеевой. Лицо Ярвея вновь не выражало никаких эмоций, и Дар не мог не отметить, сколько и чего пришлось пройти ведуну, что он стал таким скрытным. Доволоча Огдея вдвоем до прилавка, Дар не лез в короткий деловой разговор между Ярвеем и корчмарем, лениво оглядывая едва различимую при свете огарка обстановку вокруг и ощущая, как сам очень устал и хочет спать. Камора под самой крышей, что досталась им, оказалось маленькой и тесной, с крохотным окошком. Пыльная, с душком, да с тремя отдельными лежанками, она все равно показалась Дару много лучше их лесных привалов. Поставив свечной огарок на трехногую подставку, они аккуратно уложили Огдея, и, кажется, он уснул, даже не коснувшись лежанки. Отворив ставню и впустив в светелку немного свежего ветра, Ярвей достал из своей сумы какие-то склянки и две из них протянул Дару: – Это на подмену, пить и смазывать ушибы, чтоб начисто сошли. И чтоб спалось легче. Для Огдея такие же. Никаких запасов на вас не напасешься, - сварливо добавил он, однако Дар заметил, что на его лице не отразилось неприязни. – Надо Огдеевы садны смазать. Дар краем глаза лениво следил за действиями ведуна: быстро и ловко Ярвей смазал Огдею все открытые части тела, обмотав его белыми льняными подвязками, стараясь не шибко ворочать и не разбудить. Залил в рот немного своего пойла, отчего Огдей поморщился, но не проснулся. Затем отошел от него к своей лежанке и начал рыться в суме. Устало стянув рубаху и бросив ее на бережно пристроенный к лежанке смык, Дар отхлебнул дурно пахнущую настойку и поморщился от горечи. Затем достал другую склянку и начал смазывать все места, до которых мог дотянуться, ежась от неприятного холодка. Глубокая синева с рук, боков и груди почти сошла, оставив после себя желто-зеленоватые пятна, что при чужом недбалом[4] прикосновении могли еще болеть. – Ну вот, – Дар вытер жирные руки об порты, укладываясь лицом вниз на своей лежанке. – Поможешь со спиной? – Спросил он, обернувшись к Ярвею, пока тот был занят свитками. Ответа Ярвея он уже не дождался, провалившись в крепкий сон. Огдей открыл глаза и в голове резко и неприятно зашумело, ударяя куда-то в самое темечко. Дождавшись, пока немощь немного отступит, он тяжело поднялся на сгибах и сел, придерживая тяжелую голову плохо слушающими руками. Следом медленно ощупав себя, Огдей обнаружил, что крепко обмотан тряпками поперек тулова, которое неприятно ныло от любых прикосновений. Они не мешали и не казались лишними, и Огдей не стал их трогать. Очень хотелось пить, и на свою радость он заметил на полу, в ногах лежанки, кувшин и краюшку хлеба. Неудачно потянувшись, он едва не упал. Почувствовав тягучую боль в грудине, Огдей все-таки смог сделать несколько глотков воды и несколько укусов – краюшка оказалась мягкой и ароматной. Усталость тут же навалилась волной, лишая сил. Он еще немного полежит, и хворь перестанет мучить его, решил он, и пойдет набивать руку перед смотрами у князя. В следующий раз Огдей проснулся от жгучего желания облегчиться. За окном было еще светло, и он смог найти ведро в углу. На нетвердых ногах добравшись до него, он с таким же трудом вернулся к своей лежанке и, найдя удобное положение, от которого нигде не болело, тут же забылся сном. Несколько солнцестояний он просыпался и не находил никого рядом, но каждый раз в ногах стоял кувшин, а сверху краюха с куском сухого мяса. И каждый раз Огдей был этому благодарен. - Рад видеть, что ты все чаще приходишь в себя, - услышал Огдей, когда в очередной раз открыл глаза. В каморе стояла темнота, едва рассеиваемая крохотным свечным огарком, пристроенным каким-то дивом на сгибе ноги, с помощью которого, Ярвей читал свиток. Снизу доносились шумы и громкие голоса. Голова казалась ясной, а, ощупав себя, Огдей не нашел повязок, да и грудина уже не так болела. – Сколько прошло? – хрипло спросил Огдей, с трудом поднимаясь с лежанки и спуская ноги на пол. – Почти четверик, без одного солнцестояния. – А где наш струнник? – Огдей огляделся и не увидел ни Дара, ни его смыка. – Внизу. Почитай четверик услаждает слух публики своими незамысловатыми песенками, – пожал плечами Ярвей, вновь утыкаясь в свиток. – Бед он там не натворит? – усомнился Огдей, почесывая отросшую бороду. – Да кто ж его разберет. Только сладу с ним нет, пусть уж лучше захожих развлекает, чем тут под ногами вертится. Опосля проверю, – отмахнулся ведун. Огдей с трудом встал, но пошатнулся и едва слышно охнул, чувствуя подкатившую боль. – Тебе помощь нужна? – тут же донеслось со стороны Ярвея. – Да должен сам сдюжить, – ответил Огдей, но, попытавшись переставить ноги, едва не упал. Ярвей мгновенно оказался рядом и помог ему добраться до ведра. – Благодарствую, – откликнулся Огдей, когда уже сел на свою лежанку и пригубил воды, смыв неприятную пригорь во рту. – Что со мной стряслось? – Не велика беда: пару сломанных костей в грудине да садны от макушки до пяток, – пожав плечами, ответил Ярвей, цепко оглядывая с головы до ног Огдея. – Для этого нужна была перетяжка. Пару настоек. И костокрой. После струнниковых похождений пришлось им вволю запастись. Да вот не зря. Быстрее и надежнее любую варедь заживляет. Вершок[5] за вершком Огдей ощупал самого себя – боль еще не ушла и в грудине чувствовалась особенно сильно. От верти заломило шею, голова потяжелела, а глаза сызнова начали слипаться. – В сон меня клонит, ведун. Уж и спать сил нет, а все никак не проснусь. – Ничего, Огдей, все до поры. Заживет; кости безмала сошлись. Ты не серчай, до встречи с князем пройдет непременно. Надобно самую толику обождать. Покой все лечит, – и Огдей, только что внимательно слушавший, снова погрузился в сонную тьму. Спустившись в корчму поутру, Дар попросил кашу и холодный кисель. При свете солнца трапезная оказалось большой, с низким потолком и выступающими матницами[6], с узкими окнами и широким пустым прилавком. Крепкие двери за ним вели на поварню и в подпол. С улицы из-за открытой двери слышался разноголосый шум: окрики прохожих и лавочников, ржание лошадей, кудахтанье куриц, лай собак. Мебель корчмы – крепкие столы с толстыми ножками и длинные лавки – добротная и крепкая, была покрыта чем-то, отчего блестела под солнечными лучами. На нескольких выступах в стенах стояли кувшины и бутыли с плошками. То тут, то там в глаза бросался какой-нибудь оберег, где поновее, а где постарше: Веселово колесо, молот Сварога, Ратиборец, Медвежья лапа, Алатырь. Корчмарь, высокий, скуластый, черновласый малый, со знаком Духобора на толстой веревке на дюжей шее косо глянул на Дара, но послушно принес требуемое. Дар хотел поблагодарить и завести разговор, но тот, шумно выдохнув, повернулся к нему спиной. Пока Дар жевал, сидя с краю прилавка, в дверь вошел седой кудлатый мужик в красном азяме нараспашку, прошел сразу к корчмарю и тихо заговорил с ним. Дар услышал лишь обрывки: – … намечается… – … да кто ж его разберет? Илиан, засерун энтот, сбежал, а бренчать… будет? – Не може… отменяться… коль так, без него буде… Они еще пошептались какое-то время, и мужик, кивнув напоследок, ушел, а корчмарь, ничего не сказав и усиленно натирая прилавок, проводил его тяжелым взглядом. Дар недолго раздумывал. Что-то непривычно искристое бурлило в нем, что-то подталкивало. Он поднялся наверх, прихватил смык и снова спустился вниз. Сел на тоже место и принялся негромко наигрывать одну из песен, что исполнял на свадьбе княжны, без слов подпевая себе. Ушедший от прилавка корчмарь шумел чем-то в подполе, отдавая каике-то указания своим подмастерье, но едва раздалась мелодия, как все смолкло под шумное шиканье. Всё то время, что Дар играл, корчмарь не появлялся, но едва мелодия смолкла, как голова хозяина возникла в дверях. – Энто ты бряцал? – с недоверием спросил он, оглядывая того внимательно. – Я, – кивнул Дар, улыбаясь и поднимая свой смык. – Ты откель же такой певучий взялся? – корчмарь полностью показался в проеме, складывая руки на широкой груди. – Да проездом, – мелькнула мысль умолчать, да Дару не захотелось в этот раз ничего сочинять, – а сам деревенский я. – Не один ты тут, как помнится мне. Как звать тебя? – Дар, - он улыбнулся. – Гой еси, добрый молодец, – он признательно прижал ладонь к груди. – Меня Солокеем кличут. Ты – ладный игрун, нам такой надобен. Гости будут здесь к вечерней заре, а затейщик самый важный сбежал, прихватив с собой всю уплату. Не возьму с вас ничего за постой все дни, коли выручишь, коль согласишься. – Согласен, – ни мгновения не раздумывая над ответом, проговорил Дар, взлахмачивая и без того не лежащие вихры. – Славно, славно, – Солокей растянул губы в довольной широкой улыбке. – Потешники придут перед представлением, там вас и зазнакомлю. Дважды с вечерней зари до темна Дар развлекал гостей «Медяной горки» вместе с потешниками – лысоголовым гусляром Миладом, рыжей голосистой Заряной и чернявым дударем Истиславом. По первости Дар осторожничал, больше осматривался, замечая первостепенных гостей, а после в задоре не замечал никого, ликуя от теплого приема. Посещатели приходили разнородные: простой да рабочий люд, местные именитые купцы из самоцветной слободки, торговцы из соседних областей, даже поговаривали, что кто-то от княжьего двора. Никому не отказывал Солокей в гостеприимстве, привечал, накрывал на столы, а потешники развлекали да веселили. Их маленькие потешьи забавы имели большое одобрение собравшихся, люд плясал и пел вместе с ними. А когда приходил срок закрывать двери, Солокей довольно потирал широкую бороду, подсчитывая прибыль, и им даром перепадало что-то съестное после представлений. И теперича собралась развеселая толпа, что принимала участие в потешных песнях и шумных плясках. В корчме стоял тяжелый смрад от выпитого и съеденного и все окна были нараспашку. Дар перемещался меж посетителей, весело наигрывая на смыке и подпевая, когда заметил, как один из уже нетрезвых гостей в окружении своих приятелей несколько раз подзывал Заряну, что-то говорил ей, хватал ее за руки и пытался утянуть на себя. Та все больше терялась: замирала, с трудом что-то отвечала, но усадить себя рядом не давала. Не сразу оказавшись у их стола, Дар не перестал играть и улыбаться, присматриваясь, прислушиваясь. Из-за общего шума разговора почти не было слышно, но по искривившемуся в испуге лицу Заряны Дар прекрасно все понял. Он остановился у их стола, нагнулся и отчетливо произнес, чтобы все собравшиеся слышали: – А, вот ты где. Чего расселась? Тебя Солокей зазывает, – и в миг Дар подхватил бледную девицу под локоть и, подняв ее с лавки, слегка подтолкнул в спину. – Иди скорее да не обертывайся, – шепнул он ей вслед. В быстром взгляде Заряны промелькнула благодарность, и ее будто ветром унесло. – Экий ты хлюст, струнник! – Едва сделав полшага от стола, Дара так резко дернули за руку, что он оступился и едва не упал. – Ладный да взрачный! Присядь да гостем будь, – медовый голос говорившего никак не вязался с холодными светлыми глазами, в которые Дар заглянул. Присмотревшись внимательнее, Дар понял, что весь его облик отличался от прочих присутствующих: в кудрявых волосах до плеч в две косицы по краям лица были вплетены несколько дорогих бусин на бабий манер, с ухоженной короткой бородкой, высоким лбом и тонкими бровями, с золотой серьгой в ухе, в распахнутой, богато расшитой алой свите с высоким воротом, с перстнями да браслетами на холеных руках, он выделялся даже среди своих невзрачных соглядатаев. – Благодарствую, да я сюда не отдыхать пришел, – Дар снова попытался отойти от стола, но лысый детина, сидевший на противоположной стороне лавки, встал и без всяких слов с силой усадил его. Дар вцепился в свой смык и поставил его между собой и наглецом. – Строптивый какой! Люб мне такой. – Потрепав его по волосам, неведомец расхохотался. – Как звать тебя, струнник? – А тебе по что? – Дар глянул в сторону прилавка, но Солокей, занятый с другими, не спешил ему на помощь. – Пошушукаться хотел с глазу на глаз. – Неведомец попытался подсеть ближе, но смык все еще был меж ними, тогда он положил Дару руку на плечо. – Хочешь, озолочу тебя? – Мне чужого не надо, - ответил Дар, выглядывая потешников, но каждый из них был занят своим делом, и никто будто нарочно не оборачивался в его сторону. – Так, то не чужим, а твоим будет, - глянув исподлобья заговорчески, неведомец открыл ладонь, на которой лежал блестящий крупный камушек, переливающийся в неверном свете догорающих свечей. Повертел его перед всеми под завистливыми взорами и убрал обратно. – Выпей со мной пару чарок да подарю, – он растянул губы в злой, холодной гримасе, и похлопал себя по ногам. Дар дернулся как от удара, растеряв весь свой пыл. Сердце в груди будто дрогнуло, ладони вспотели, и смык то и дело норовил выскочить из них, но он оставался единственной преградой меж ними. – Что я, баба что ли, чтоб на цацки западать? – голос в начале чуть дрогнул, но злость взяла свое. Он попытался отодвинуться, как можно дальше. – Дурень! – почти ласково прозвучало в ответ. Впившись пальцами в шею со спины, силой притянули ближе, и горячее дыхание опалило ухо: – Куда им до тебя, такого лакомого и пригожего? – и влажный язык коснулся шеи. Дар вскрикнул, пытаясь оттолкнуть наглеца. В этот миг по трапезной прокатилась волна хлада – пламя свечей дрогнуло, голоса разом стихли и все замерли вмиг. У подножия лестницы стоял Ярвей. Он смотрел на них. Перехватив его уверенный взгляд, Дар всем телом почувствовал облегчение и смог немного отодвинуться. В повисшей тишине Ярвей неторопливо приблизился к их столу, обвел взглядом присутствующих и отчетливо проговорил, обращаясь к неведомцу: – Отпусти мальца, – его голос прозвучал пугающе спокойно. – Ведун, – растягивая слова, приторно ласково протянул неведомец, разворачиваясь к нему всем телом. – Давненько не встречался с вашей братией. Какими путями, какими ветрами в наших краях? – Мимо шел. Дай, думаю, загляну, – Ярвей вел разговор с привычным ему холодцом, но в глазах у него металась буря, а вокруг – собиралась гроза. Люд вокруг испуганно замер, сотнями глаз, прикованный к невиданному зрелищу. – Так и иди себе мимо, не мешай гуляньям, – повернувшись и сверкнув глазами, он подмигнул, глядя на Дара. Ярвей тоже посмотрел на Дара открытым взглядом и спокойно сказал: – Он со мной. – И что с того?! Себе не возьму. Так, поиграю немного да отдам. Мне чужого не надо, – скабрезно осклабился наглец. – Я сказал, он со мной. А что в ведуновом круге, то никто живой без его воли трогать не смеет. Али не знаешь, что за это бывает? – Ярвей даже не пошевелился, но стылый ветер промчался по трапезной: часть свечей погасла и покрылась инеем. Понеслись отовсюду вскрики да охи, неведомец скривился, как будто горечь какую проглотил, ослабив хватку, а Дар, не дожидаясь исхода, бочком да по стеночке дал стрекача до их каморы. Глянув на спящего Огдея, Дар на скорую руку разложил вещи и улегся на лежанку ни жив ни мертв. Все смолкло, снизу больше не доносился веселый шум. Сколько Дар так пролежал, сказать было трудно, но дверь тихонько отворилась и в камору прошел кто-то. Он дошел до лежанки Ярвея и тяжело на нее опустился. – Бессонничаешь, вижу, – глухо шепнул ведун, щелкнув пальцами и зажигая огарок. Крохотное пламя подсветило уставшее лицо с залегшими под глазами тенями, сгорбленные плечи. – Спи. Уговорился с корчмарем до зари пробыть, а там решим, куда идти. Дар подскочил и с жаром затараторил, хватая его руку обеими своими, слегка их потрясая: – Не знаю, как тебя благодарить, Ярвей. Второй раз меня из беды выручаешь. Проси, что хочешь, – все сделаю! Уж не знал, как от этой погани избавиться, разрази его Перун! Чтоб ему провалиться, окаянному! В миг разгладилось чело, а в светлых глазах ведуна мелькнула какая-то мысль, но тут же погасла, и Ярвей торопливо освободил руку: – Ничего мне от тебя не надо, Дар. Ложись спать [1] Сажень – мера измерения, 1 сажень = 2,13 метра. [2] Гитане – цыгане. [3] Мимозыря – зевака, разиня, безалаберный, нерасторопный человек [4] Недбалый – халатный, неаккуратный [5] Вершок – мера измерения равная приблизительно 4, 45 см. [6] Матница – сволок, балка, толстый поперечный брус на потолке, поддерживающий накат из бревен или их половинок