Him\I

      Синдром Адели иногда бывает смертелен. Безумие по венам слишком сильно - капиллярное кровотечение, лопнувшие сосуды. Это ахинея - порядок нарушен, логика там, где присутствует её отсутствие. Не ищите смысла в бессмысленном наборе слов, смысла там, где его нет.       Калейдоскоп картин крутится перед глазами - ухватить разбегающиеся картины невозможно, иначе как ещё объяснить, что смыслом жизни Ильи Малинина в конечном итоге стало обладание и поклонение?       Потому что никак. Это несоизмеримо. Он не верит, не может поверить во что там: в удачу, в судьбу, счастье, - или что там блять такое, подарившее ему эту девушку.       Доза амфитоминов внутривенно, дофамины в кровь и подёргивающиеся пальцы: её улыбка. Лёгкий поцелуй в губы. Ногтем по линии челюсти. Сладость прахом оседает на языке: ёкает всё, что можно, зубы сводит. Всё острое.       Ему совершенно не совестно, что он желал, желает и будет желать то, что никак по праву ему не принадлежит. Просто Илья безбожник. Желает иметь, получить доступ, открыть, освободить, лишить идентичности в виде "самое себя" и впечатать шрамом под свою кожу. Чтобы его. Чтобы внутри.        Он готов умереть. Готов быть опозоренным. Секс для него больше - чем патология, больше, чем причина-следственная связь. Потому что Илья: больше, чем сумасшествие, когда причина его аддикции шепчет мягким голосом в губы, утянув за собой в кровать.       Его тянет на серость зелени глаз. Его тянет на вечное стекло. Саша - пограничье. Вкривь и вкось - шаг в сторону=пропасть. Илье хочется через её губы выпить душу: покажи мне своё нутро. Покажи мне свою отвратительность. Расскажи, отчего плачешь, заливая глаза коньяком. Расскажи мне, как всё закончится: мерзко, с дрожью, но, пожалуй, давай по светлее. Покажи свою изнанку, покажи где от мерзости кисло.       Покажи, где прячешь правду.       Из-за неё он выкуривает слишком много. Провокация, углы глазами. Хочется открыто. Хочется прямо. Так, чтобы до боли. Потому что о н а - бывший запрет, угодивший в руки. Хочется так, чтобы полностью. Растворение, KMnO4. Химические свойства кислорода. Хочется облизать с ног до головы. Это есть данность.       Не то, чтобы Илья хоть как-то пытается этому сопротивляться.       - Я люблю тебя.       - М?       - Люблю. Люблю, люблю, люблю...       Сброс до базовых настроек. Клише жалит его кожу иглами. Он ненавидит слабых, но гордость при ней выходит из-под кожи. Он ненавидит привязанность, но готов упасть ей в ноги. Ненавидит то, как она торчит в ванне по нескольку часов, но ещё больше ненавидит осознание, что всё это время хочет быть с ней там, рядом.       Потому что секс всему причина. Потому что Илья, видимо, животное. Потому что Саша ногтями прослеживает рельеф рук, опуская руку к ремню.       Ругань сквозь зубы.       Илья не просит слишком много, но забирает всё, что есть: честность, верность, эмоции, страсть. Получает, кажется, ещё даже больше: безграничное доверие, громкий смех по ночам, порванный капрон колготок на коленках и страданий с болью - а вот без этого, кажется, в любви не обойтись.       Он - она. Она - он. Форма симбиотического выживания. Они есть симбиоз. Правда э т о состоит из подчинения, и, в какой-то степени - мазохизм. Любовь к Саше делает из Ильи индивида. Он избавляется от чувства собственной никчёмности и изоляции от мира тем, что делает себя частью другого человека, впитывая её существования порами бледной кожи.       Этот человек для него - жизнь. Это его кислород. И то, Илья преувеличивает его значимость, поставив на одну линию с божеством. I was made for lovin' you.       У Ильи нет принципов - Илья есть беспринципность, потому что так надо. Будь сильным, будь тупым. Нет ни хорошего ни плохого. Вязь между ними - капающие слюни на место соединения пальцев - Илья собственник, наверное, больше чем сама Саша: она принадлежит ему целиком, от кончиков блондинистых волос, за которые он любит хвататься, когда Саша целует его горло, вниз, вниз, всё вниз, до жалобных всхлипов: пальцы внутри неё, россыпь пота на висках, ей не нравятся засосы на шее - поэтому Илья вечно оставляет их под грудью. Стон-треск. Стон-выдох.       - Будь честной, - просит Илья, когда Саша вплетает пальцы в волосы, растворяясь в сомнениях-терзаниях между чувствами и реализмом.       - Я постараюсь, - обещание-шёпот, и она хватает его за воротник рубашки, потянув на себя. Горячие губы. Губы-ожоги. Это плюш. Голова кругом идёт. Тепло. Но даже это тепло сжигает.       Она другой человек - ограничение сковывает по рукам и ногам. Тело - ничто. Илье хочется Сашей владеть так, как она владеет им. Что-то зигзагоподобно горчит в сердце.       Они против мира - мир против них.       Илья уничтожает собственное самомнение, прячет на кончике языка, которым после клеймит Сашу заживо. Рвёт осторожности быстрее, чем чужой капрон на бёдра, той, обещающей вести себя хорошо, быть послушной и существовать только ради Ильи.       Саша растворяется. Она, конечно, доверяет. Отпускает контроль - не может этого не сделать. Мир посылает к чёрту, делит с Ильёй одни слёзы на двоих, выпивает столько же, сколько и он, продолжает выводить парня из себя: наклоняется вниз, поднимая салфетку с пола, внаглую демонстрируя обнажённые участки кожи под короткой юбкой. Невинный взгляд, облепляющее кружево и жилистые руки парня, сжимающий её горло зубами до четких отметин.       Шумное дыхание через нос: солоноватый вкус чужих пальцев во рту, когда он бескомпромиссно нагибает её над кухонным столом: вандализм на сашином теле. Сочетание жестов сворачиваются змеёй, выливаясь в жуткое помешательство. От нехватки кислорода у неё виски наполняются кровью: наклонись, прощупай пульс. Отзвук шелеста ткани - съезжающая собачка молнии: у него даже терпения не хватает, чтобы обнажить её полностью. I love when you submissive.       Напряжённый, ребристый язык за ухом. Влажные следы. Скребёт кожу, кровавые следы сумасшедшей любви. Его имя оседает на его коже фалангов. Большие, тёмные, неподвижные глаза - горячая кожа. Скрип столешницы. Саша понимает - это пиздец.       Потому что это привычно. Это знакомо. Потому что это: их жизнь.       Илья называет её своей, ртутью отравляя собственной ревностью, запрещая Саше обниматься даже с подругами, говорит, что никогда не бросит и почти что клеймит обожанием, оставляя за собой укусы, и дрожание пальцев.       Саша ему клянется - перекрещивая сердце - что никогда не солжет, что будет с ним до самого конца, игнорирует взгляды других, когда не скрывает красно-фиолетовые пятна у своих ключиц.       И... в конце концов, это всегда были только он и она.       Это только Саша. Только Илья.       И их неизбежность.