in burning red

      Прошло пять месяцев с того момента, как они расстались, когда Максу пришлось тащиться в Марракеш на церемонию вручения наград FIA, куда, по сути, он не был приглашен. Всё это было для него в новинку — настолько он привык быть главным героем. Теперь он даже не знает, что хуже: быть здесь или нет.              В прошлом году он финишировал четвёртым в личном зачете — результат, которым он крайне недоволен — но, учитывая, на какой машине он ездил, другого он и не ждал. По крайней мере, удалось одержать несколько побед, так что сезон не обернулся полным провалом.              Но это привело к отсутствию официального приглашения на церемонию награждения и необходимости бороться за билет на мероприятие. Возможно, его появление будет слишком неожиданным и потенциально вызовет всплеск в СМИ, поэтому на самом деле Макс не собирался сидеть где-то, где его могли бы увидеть. И где он отвлечет внимание от церемонии. Он даже не собирался идти по красной дорожке, он нашёл одного из официантов мероприятия на LinkedIn и подкупил его, чтобы тот позволил Максу незаметно проскользнуть через чёрный ход.              Он старался не чувствовать себя таким уж жалким, но… Что ж… Ему просто необходимо было быть здесь.              Потому что давным-давно, в постели, на другом берегу Средиземного моря, Макс дал обещание.              «Когда однажды я выиграю, обещай мне, что будешь там, среди зрителей, и увидишь, как я буду держать трофей. Обещай мне, что будешь там и будешь рад за меня. Ты можешь немного погрустить, если придётся, но обещай мне, что больше всего будешь рад за меня».              По крайней мере, Шарль разрешил ему грустить из-за всего этого. В тот момент он вряд ли мог представить, что причиной этой грусти станет разрыв и чувства, которые Макс так и не сможет раскрыть, но так все и произошло. Боже, именно так все и произошло.              Макс не знает, станет ли Шарль винить его в нарушении обещания, учитывая обстоятельства, но он не хотел бы рисковать, чтобы узнать это. И вот он здесь.              Он вылетел коммерческим рейсом, чтобы Шарль не узнал, что его частный самолёт покинул Монако. Ему пришлось тщательно прятаться, натягивать капюшон, и не высовываться весь перелёт. Он вздохнул с облегчением лишь тогда, когда за ним закрылась дверь гостиничного номера, и он смог прислониться головой к деревянной двери.              Что я вообще делаю?              Они расстались внезапно.              Они были в Спа, в последние гоночные выходные перед летом, когда Макс вылетел с трассы и сильно врезался в ограждения. Слишком сильно, чтобы остаться невредимым. Он обзавелся синяками, сломанными рёбрами и лёгким переломом запястья, который, по надежде Макса, должен был срастись за летние каникулы. Шарль ждал его в своём автодоме, сгрызая ногти от беспокойства, пока не заметил Макса и не вскочил, чтобы обнять его.              Он спрятал дрожь, уткнувшись в ключицу Шарля, и обнял его за спину одной рукой, той, что не была сломана, чтобы его тепло успокоило Макса и вернуло его к реальности.              Он не знает наверняка, что произошло потом.              Он так устал от лекарств, которые ему прописали в больнице и так не хотел волновать Шарля, что тогда ему казалось логичным умолчать о своих травмах в первые пару недель летних каникул. Он хотел от Шарля только одного: чтобы тот был как можно счастливее и беззаботнее. Он сам не хотел стать обузой. Шарль всё ещё гнался за своим первым чемпионским титулом, и Макс не мог его от этого отвлекать. С его стороны это было бы эгоистично.              Оглядываясь назад, можно сказать, что это, вероятно, стало первой ошибкой. Когда Шарль всё-таки узнал (а он, конечно же, узнал), попытки Макса оправдаться, вероятно, стали ошибкой номер два. Если бы он только мог предположить.              Последней каплей стало то, что вернувшись из Нидерландов, Макс обнаружил, что его квартира совершенно пуста, и от Шарля не осталось никаких следов. Зубная щётка исчезла из стаканчика на раковине в ванной, а браслеты – с тарелки на стороне кровати Шарля. Когда Макс открыл шкаф, просидев минут тридцать на их, на его кровати, страшась этого, почти вся одежда Шарля исчезла оттуда, за исключением нескольких толстовок RedBull, которые он украл у Макса с тех пор, как они начали встречаться.              Вот что действительно ощущалось концом. Вид скомканных в углу толстовок чуть не лишил его сознания.              Через несколько дней они встретились, чтобы поговорить, и Макс лелеял надежду тем, что Шарль выглядел таким же разбитым, каким себя ощущал он сам.              — Ты никогда на самом деле меня к себе не подпускаешь, Макс.              — Прости.              — Я больше не знаю, как двигаться дальше. Я не знаю, как быть тем, кто нужен тебе, когда ты даже не даёшь мне попробовать.              — Прости.              — Я уезжаю из Монако сегодня вечером и останусь в Маранелло до конца перерыва. Мне нужно время.              — Хорошо, — ответил Макс, сдаваясь. «Пожалуйста, возьми меня с собой», — этого Макс не сказал.              Он почти ничего не помнит из того разговора, если вообще что-то можно было помнить. Шарль вышел за дверь, а к тому времени, как они снова встретились в Зандворте, Шарль выглядел счастливым. Он загорел в Италии и проводил гоночный уикенд то с Гасли, то со своими инженерами. Однажды Макс по ошибке посмотрел на прямую трансляцию на одном из экранов и увидел, как Шарль подмигивает камере в своей ужасно очаровательной манере. Максу пришлось вернуться в свою водительскую комнату и десять минут глубоко дышать, чтобы сдержать нарастающую панику.              Он помнит, как однажды днём, в перерыве между гоночными уикендами, он гулял по холмам Монако и присел на какой-то камень, чтобы полюбоваться видом на княжество. Листья уже начали приобретать мандариново-оранжевый оттенок, и это показалось ему поэтичным и одновременно трагичным.              Когда эти листья только начинали зеленеть, Макс тайком ездил в Италию, чтобы купить подходящие обручальные кольца. Теперь листья вот-вот станут ржаво-оранжевыми, а потом и вовсе потеряют цвет: обручальные кольца тяжёлым грузом лежат в одном из ящиков комода Макса, а листья вянут и умирают на тропинке у подножия холма, люди будут ходить по ним, пока наконец не выпадет снег, скрыв их и позволив им вернуться в землю целыми и невредимыми. Вот вам и жизненный цикл, а?              Когда Макс понял, что сравнивает свои неудачные отношения с Шарлем с жизненным циклом листа, то решил обратиться к психотерапевту, когда вернётся домой. Он не стал включать свет, позволив тёмно-серой пелене окутать его, записался на приём на следующую неделю и лёг спать.              Остаток сезона прошёл более-менее стабильно, но накал страстей поутих по мере того, как приходило смирение. Шарль стал лидером в чемпионате в Мексике, а Пиастри не удалось даже приблизиться к нему. Когда Шарль пересек финишную линию в Абу-Даби, Максу казалось, что он отстает от него на двенадцать секунд, что их разделяет целая планета.              Не помогло и то, что он финишировал третьим после схода Ландо, а это означало, что Макс оказался рядом с Шарлем на подиуме. Год назад это было одной из их общих мечт. В тот вечер это казалось ему жестоким наказанием. Тем не менее, он сдержал обиду и облил Шарля шампанским, как чемпиона мира, заслуживающего такого обращения, прежде чем передать его товарищу по команде на втором месте для всех командных празднований, которые, несомненно, только еще ждали его.              Солнце Маранелло. Принц Феррари. Il Predestinato. Любимый сын Феррари. Все эти имена, которыми Макс дразнил его, наконец-то воплотились в реальность, и Максу пришлось наблюдать за этим издалека.              Да. Жестокое наказание.              Но в глубине души он всё ещё был так горд. Это была самая большая мечта Шарля, наконец-то сбывшееся пророчество. Обещания, данные более десяти лет назад, наконец-то сдержаны. Старинные инвестиции наконец-то окупились. Макс помнит, как думал: «Никто не достоин этого больше».              Вместе на подиум они поднялись задолго до того, как впервые оказались в одной постели.              Решение поехать в Марракеш далось ему легко. Пришлось пропустить большую часть победного тура Шарля, но только это событие могло принять его в качестве участника. Он бы слился с тенями в глубине зала, где Шарль его не увидит, и ушёл бы до того, как алкоголь польется рекой. Всё было бы хорошо. Шарль не узнал бы о его присутствии, а Макс смог бы успокоить ту дикую часть себя, которая отчаянно жаждала хоть ненадолго быть рядом с Шарлем. Хватило бы, чтобы продержаться до начала сезона.              Действительно выигрышный вариант, если учесть все обстоятельства.       

***

      

      Что касается гоночной стратегии, Макс хотел бы считать себя весьма ценным активом для своей команды. Он не утверждает, что превосходит настоящих стратегов, хотя иногда у него есть своё мнение, но бывали моменты, когда его вклад обеспечивал Red Bull победы в сложные уик-энды.              Тем не менее, его стратегическое мышление говорило, что сегодняшний вечер будет легким.              И, возможно, так оно и было какое-то время. Он пробрался внутрь достаточно легко, даже несмотря на то, что ему пришлось раздать восемь автографов в качестве взятки, чтобы официанты не узнали о его присутствии. Ему пришлось опоздать, чтобы его не засняли камеры на красной дорожке, так что он не уверен, что автографы получились такими уж удачными, но что есть, то есть. Жалоб на него не поступало, но он и не задержался достаточно надолго, чтобы их услышать.              И все же, Макс отвлекся.              Он попал в банкетный зал как раз в тот момент, когда крутили нарезки моментов сезона, в котором Шарль завоевывал титул. Тот самый тип нарезки лучших моментов, который, как известно Максу, Шарль считает нелепым, но, возможно, всё иначе, когда он сам — звезда.              Макс, конечно же, тоже там есть. Обгон за обгоном, некоторые из них принадлежат Максу, но большинство на этот раз — Шарлю.              Всё верно. Ты никогда полностью от меня не избавишься, — мелькнула в голове Макса мстительная мысль, а потом ему стало ужасно не по себе.              Макс считает, что больше не имеет никаких прав на Шарля как на человека, но он навсегда останется частью его карьеры как гонщика. Сейчас он готов забрать всё, что ему выпадет.              Видео наконец заканчивается, и зал взрывается аплодисментами и овациями. Макс тихо присоединяется, не желая рисковать, чтобы кто-то в заднем ряду не услышал его и не обернулся. Он не хочет отнимать у Шарля этот момент. Его момент.              Он забывает, как дышать, когда видит, как Шарль поднимается на сцену в облегающем чёрном костюме с жёлтым логотипом Ferrari, вышитым на груди. Недостаток идеального зрения, необходимого гонщикам Формулы-1, заключается в том, что даже издалека Макс видит его так же хорошо, как если бы Шарль стоял прямо перед ним. Настолько близко, что можно дотронуться.              Но он не может, так что... Ладно.              Шарль сияет, когда пожимает руку и подходит к микрофону. Его окружает сияние, сияние, которое как Макс всегда думал, видит только он, и он выглядит таким непринужденным, стоя рядом со своим трофеем. Однако прямо перед тем, как он поправляет микрофон, его взгляд слегка затуманивается. Стоит моргнуть и можно не заметить его реакции, но… ну что ж. Макс умел читать Шарля ещё до того, как им исполнилось двадцать, так что…              — Привет всем, — начинает Шарль. — Я очень долго ждал возможности оказаться здесь с вами, и сейчас я очень счастлив. Это мечта, воплотившаяся в реальность. Даже не знаю, с чего начать эту речь, потому что мне нужно так много сказать, а времени на всё не хватит — мы бы просидели здесь всю ночь.              Толпа внезапно начинает смеяться, а Шарль ухмыляется, как настоящий любимец публики, каким его знает Макс.              — Начну с очевидного. Спасибо команде Феррари, которая поверила словам подростка, когда он посоветовал им дать мне шанс. Спасибо команде Феррари, которая слушала меня и никогда не сдавалась. Спасибо моему менеджеру Николасу, который всегда был честен со мной и помог мне стать тем гонщиком, которым я являюсь сегодня. Спасибо моим механикам, инженерам и всем нашим сотрудникам: вы должны быть здесь, на этой сцене, вместе со мной, вы так же достойны этого трофея, как и я. Даже если вы работаете в гонках на выносливость, ваши триумфы последних лет невероятно вдохновляют нас, участников Формулы-1.              Внезапно из-за одного из столиков, стоящих относительно близко к сцене, раздаются аплодисменты, и Макс понимает, что Фуоко и Джовинацци, должно быть, тоже купили себе билет. Шарль улыбается им сверху вниз той искренней улыбкой, которая так отличается от той, что он обычно использует перед камерами.              — Я хочу поблагодарить свою семью, из которой сегодня здесь только один мой брат, но не волнуйтесь, я люблю вас всех одинаково, обещаю. — Снова раздается смех, хотя и чуть приглушённый. Макс гадает, кто это, Лоренцо или Артур. — Когда я сомневался, вы всегда возвращали меня на верный путь. Путь, который привёл меня сюда сегодня вечером. Я ничто без вас шестерых. Но, на самом деле, только у двоих из вас есть оправдание не быть здесь сегодня вечером, а что до остальных… — Он оглядывается, словно ищет камеру, и делает вид, что раздражён, прежде чем ткнуть в неё пальцем. — Какой позор.              И снова смех. Толпа никогда ещё так над ним не смеялась, но, с другой стороны, у Макса нет того очевидного обаяния, что есть у Шарля. Того, из-за которого в него так легко влюбиться.              — Мне нужно поблагодарить Себастьяна, которого я сегодня вечером притащил сюда из его дома в Германии. Я пришёл в нашу команду очень, ну… Я бы назвал себя неопытным, а он, вероятно, назвал бы меня наивным или невинно-неискушённым.              Снова смех, Себастьян теперь отчётливо заметен, когда Макс знает, что он здесь.              — Но когда он ушёл, он сказал мне, чтобы я не тратил время попусту. Все думают, что он говорил о моей карьере. Я тоже долго так думал, но он сказал мне, когда мы разговаривали после Абу-Даби, что на самом деле он говорил просто о возможности ездить за Ferrari. Я сейчас процитирую тебя, Себ, так что если ты не хочешь, что ж. Ты не можешь приехать сюда и остановить меня, так что это твоя вина, что я такой неискушённый, — Шарль ухмыляется.              — Бороться за чемпионство с Ferrari тяжело, гораздо сложнее, чем с любой другой командой. Только гонщики Ferrari знают это, поэтому нам часто не верят, но это правда. Вы несёте на себе груз истории, как чемпионатов, так и гонщиков. Вы несёте наследие Михаэля, Лауды, Аскари, Вильнёва и всех, кто был между ними. Это тяжело, порой это изматывает, но именно это делает всё таким увлекательным. Выступая за них, вы одновременно гоняетесь и вместе с ними.              Шарль замолкает всего на мгновение, но Макс знает, что эмоции переполняют его изнутри и давят на него.              — Он не добавил себя в этот список, но я добавлю, когда Берман наконец окажется с нами. Я бы не смог выиграть эту гонку, если бы не то, чему ты меня научил, когда мы были товарищами по команде, — Шарль снова коротко улыбается толпе, прежде чем снова посмотреть на неё. — И я больше не настолько наивен, чтобы думать, что просто гоняться за Ferrari — это привилегия, — Шарль останавливает Вассера, поднимая руку. — Поверь мне, Фред, я знаю к чему я веду.              В зале раздаётся смех.              — Настоящая привилегия — работать с этой командой каждый день. Эта привилегия в деталях, в отчётах, на тестовых сессиях во Фьорано и в заводских часах в Маранелло. В каждой гонке наши болельщики доверяют мне, что я доведу его… — он указывает на кубок. — До дома. Видит Бог, все эти годы было непросто, но мы наконец-то справились. Я никогда не смогу в полной мере отблагодарить вас всех за то, что вы мне дали, но я всегда буду стараться. Спасибо.              Шарль складывает руки над эмблемой Ferrari на груди, и снова раздаются аплодисменты, его лицо расплывается в широкой улыбке. Он оглядывает зал, словно видит каждого из присутствующих, в то время как Макс наблюдает за ним. Когда аплодисменты стихают, Шарль наконец покидает сцену и снова исчезает из поля зрения Макса.              И тут Макса словно ударяет прямо в грудь. Он здесь не в том смысле как это всегда было важно для них. Да, он здесь. Возможно, однажды он расскажет Шарлю, что был здесь. Но он не рядом с ним.              Не в качестве его партнёра хотя они были вместе несколько лет. Но, что ещё важнее, он здесь не в качестве самого давнего соперника Шарля. То, что зародилось на западе Франции пасмурным днём больше десяти лет назад, медленно умирало уже несколько месяцев, но Макс был слишком занят, оплакивая их отношения, чтобы даже не задумываться о степени их соперничества.              В то время как он стоит, скрытый от посторонних глаз, осознание этого снова разрывает его сердце.              Ему нужно убираться отсюда.              Он выбегает из холла, из которого пришел, и на ощупь пробирается по коридорам, пока не добирается до одного, заполненного, по всей видимости, кладовыми, достаточно далекого от шума, света прожекторов и всех этих мужчин и женщин в самых красивых нарядах, которые открыто восхваляют Шарля, в то время как Максу приходится, черт возьми, прятаться.              Все так чертовски несправедливо.              Он говорит себе, что ему нужно всего лишь мгновение, хоть капля покоя, и прислоняется к стене. Ещё секунда, и он выйдет отсюда и возьмёт такси прямо в аэропорт, чтобы успеть на рейс домой. Всего одна секунда.              Он стоял там с закрытыми глазами и глубоко дышал уже минут десять, когда дверь в коридор открылась, и Макс замер. «Наверное, это официант», — думает он, прижавшись к стене. И надеется, что его просто оставят в покое.              — Так вот где ты прячешься, — явно не официант, а Шарль. Макс резко открывает глаза и поворачивает голову вбок, чтобы посмотреть на него, стоящего не дальше чем в десяти метрах. Они не были так близко со времён Абу-Даби, и даже тогда их близость была вызвана подиумом.              — Выглядишь одиноко, — продолжает он, как будто поддерживать разговор — это нормально для них. — И рискованно. Ты явно пытаешься от меня спрятаться, так что тебе следовало бы быть предусмотрительнее и спрятаться в одном из чуланов, а не в открытом коридоре, где тебя все могут увидеть. Возможно, мне потребовалось бы больше времени, чтобы найти тебя.              Макс просто смотрит на него, и в конце концов Шарлю, должно быть, это надоедает, потому что он подходит к нему, хватает за запястье, а затем сам тащит Макса в одну из кладовок и захлопывает за собой дверь.              Что вообще происходит?              — Что ты делаешь? — спрашивает он, слегка запыхавшись.              — Я думаю, лучше спросить: что ты здесь делаешь?              Да, возможно.              — Я имею в виду, здесь, со мной. Ты должен быть там, — Макс указывает на дверь, — купаться в похвалах, которыми как минимум половина людей здесь жаждут тебе одарить. А не быть здесь, со мной. Ты даже не должен был знать, что я тут.              Шарль сухо усмехается.              — Да, ты ясно дал это понять. Зачем ты вообще здесь, если не из-за меня?              — Конечно, это из-за тебя! — отвечает Макс внезапно раздражённо и слишком громко. — Конечно, я здесь из-за тебя, — повторяет он ровным голосом. — А иначе для чего бы я, чёрт возьми, полетел в Марокко?              — Не знаю, Макс, ты мне, блядь, никогда ничего не рассказываешь. Merde, как ты вообще сюда попал? Я проверил, твой личный самолёт уже несколько недель не вылетал из Ниццы.              Макс был прав! Он знал, что Шарль проверит, знал. Он чувствует себя правым в своём решении лететь коммерческим рейсом, по крайней мере, оно того стоило.              Шарль продолжает, не давая Максу ответить.              — В этом вся твоя чёртова проблема. Ты мне ничего не рассказываешь. Ты не сказал мне о своей руке, ты не сказал мне о сломанных рёбрах, ты не сказал мне, что будешь здесь. Ты никогда ничего мне не говоришь, просто игнорируешь всё и заставляешь меня чувствовать себя идиотом, который ничего не понимает. Ты что, рассчитывал, что я не узнаю, что ты здесь?              — Я сделал все, чтобы ты не узнал, так что да! Именно на это и был расчет.              Не стоило этого говорить. Макс понял это по тому, как Шарль посмотрел на Макса так, будто хочет вырвать ему все волосы с корнем.              — И как, скажи на милость, это вообще сработало бы? Я, черт возьми, словно запрограммирован искать тебя в любой комнате, где бы мы ни были вместе. Даже с закрытыми глазами, я мог бы бы узнать твой силуэт. Черт возьми, я тебя наизусть выучил, Макс! Я знал, что ты здесь, ещё до того, как начал свою речь.              Шарль краснеет, и Макс отчаянно хочет обнять его, обнять и прошептать ему на ухо успокаивающие слова. Пока что Максу остаётся лишь выдохнуть — он даже не осознавал, что задержал дыхание — и тихо прошептать:              — Вот как…              По какой-то причине это еще больше расстраивает Шарля.              — Почему ты здесь? Ты говоришь, что ты здесь из-за меня? Почему? Ты избегал меня, словно чертову чуму, с летних каникул, а теперь что? Покупаешь билет на это мероприятие под каким-нибудь чужим именем, чтобы прокрасться сюда, постоять десять минут в конце зала и просто уйти?              У Шарля нет никакого права бросаться такими словами.              — Я избегал тебя? Ты избегал меня! Ты уехал в Маранелло, сказав, что тебе нужно время, а потом вернулся в Зандворт, словно все наши отношения были просто моей галлюцинацией, каким-то годичным психозом.              — Ты такой гребаный лжец, Макс. Это ты не позвонил на твой день рождения. Каждый год, начиная с гребаного 2023-го, мы проводили дни рождения вместе. Я всю неделю ждал, что ты позвонишь и пригласишь меня приехать, всю эту гребаную неделю, а потом увидел, как Ландо Норрис выложил твои фотки в свой гребаный инстаграм из какого-то клуба в Нидерландах за неделю до окончания летних каникул. А чего ты ожидал от меня? Что я приползу обратно, когда ты, очевидно, был не против окончания наших отношений?              Когда Шарль заканчивает говорить, у него перехватывает дыхание, но Макс не даёт ему продолжить.              — Я не был с Ландо в свой день рождения, и, кстати, тебе не стоит говорить о нём так, будто он какой-то незнакомец. Но нет, меня с ним не было. Я не знаю, что он выкладывал, потому что я удалил Инстаграм в ту же секунду, как увидел твой пост, все эти улыбающиеся фотографии с твоей фабрики, пока я лежал у себя в квартире, которая, кстати, была фактически нашей квартирой, если ты забыл, и оплакивал наши отношения. И прости меня, Шарль, что не подумал, что ты захочешь провести мой день рождения со мной. Мне напомнить тебе, что это ты сказал, что тебе нужно время?              Шарль свирепо смотрит на него.              — Это были рекламные снимки Ferrari, Макс! Ты, как никто другой, должен знать, что я делюсь доступом ко всем своим аккаунтам в социальных сетях.              Макс отшатывается назад, ударяясь спиной о дверь позади себя. Он знал это. Как он мог забыть?              — Ну да, — сглатывает он. — Ты и все твои вещи пропали, а я остался один. Гребаная пиар-стратегия Ferrari тогда не была для меня приоритетом номер один.              — Ясно, — резко отвечает Шарль. — Putain, Макс. Тебе действительно не стоило быть здесь. Это должен быть мой вечер. Мой! У тебя было пять таких вечеров, и, за исключением двух, на которых мне пришлось присутствовать, я ни разу не испортил ни один из твоих!              Внезапно мысль о том, чтобы сказать Шарлю, что это он, чёрт возьми, заставил Макса пообещать, что он будет здесь сегодня вечером, заставляет Макса сглотнуть горечь, которая вот-вот подступит к горлу. Мысль о том, что Шарль совсем забыл об обещании, вызывает тошноту.              Он не может ему сказать. Он не может сказать Шарлю, что прилетел в Марокко и пробрался сюда, раздавая взятки, потому что так чертовски влюблён в него, что дал это обещание и думал об этом каждый гоночный уик-энд на протяжении трёх лет, надеясь, вопреки всем обстоятельствам, которые всегда казались неблагоприятными для Шарля, что сможет сдержать его.              Не тогда, когда Шарль даже не помнит.              Он перенаправляет горечь в ярость.              — Ну тогда уходи! Я тебя сюда силой не запихивал! Честно говоря, я изо всех сил старался этого избежать, и ты сам пошёл искать меня и затащил в чёртову кладовку! Мог бы просто не обращать на меня внимания!              Шарль действительно смеётся, и это звучит безумно. Он снова и снова проводит руками по своим кудрям, пытаясь остановиться, но не может. Макс просто смотрит на него, отпечатывая в памяти весь его гнев. Даже сейчас какая-то часть Макса просто рада его видеть.              — Не обращать на тебя внимания? Уйти? Я не могу тебя бросить, Макс, в этом вся проблема. Даже сейчас, спустя пять месяцев разлуки, я вижу тебя тут, хотя неделями готовился к тому, что тебя здесь не будет, и мне приходится бороться каждой клеточкой своего тела, чтобы не прижать тебя к двери за твоей спиной и не поцеловать так, что ты будешь помнить об этом ещё много дней.              Макс сразу понимает, что Шарль не собирался произносить эту последнюю фразу вслух. Его лицо краснеет ещё сильнее, чем прежде, но на этот раз Макс понимает, что это от смущения, а не от раздражения.              Поэтому Макс тоже говорит первое, что приходит в голову. Он полагает, что это хоть как-то уравняет их, и делает вид, что это не имеет никакого отношения к тому, что он готов взять от Шарля все, что сможет, даже если это будет месть.              — Ну так сделай это.              Нить судьбы, которая всегда существовала между ними и держала их на одной орбите в картинге и юниорских категориях, в Формуле-1 и ленивыми утрами в Монако, снова натягивается. Макс уже забыл, каково это, но это чувство возвращается к нему, словно мышечная память.              Проходит всего секунда, прежде чем Шарль преодолевает разделяющее их расстояние и прижимается губами к губам Макса. Макс поднимает руку и хватает Шарля за волосы, чтобы поудобнее наклонить его голову, отчего Шарль тихо стонет ему в губы, пытаясь проникнуть языком глубже. Макс слышит, как Шарль поворачивает замок на двери, и механический щелчок отдается в ушах Макса, когда он притягивает Шарля ещё ближе к себе.              Когда Макс протягивает руку, чтобы неуверенно обнять Шарля за спину, тот наклоняется сильнее, обхватывает его затылок, а затем впивается пальцами в тёплую кожу, заставляя Макса ахнуть от давления. Прежде чем Макс успевает опомниться, Шарль проводит другой рукой по животу Макса, вытаскивает его рубашку из пояса джинсов и надавливает на его пресс, сильнее прижимая Макса к двери.              Господи, как он мог обходиться без этого так долго?              Он отпускает волосы Шарля и вместо этого хватается за лацканы его костюма, впиваясь в них пальцами, пытаясь удержаться на ногах, голова кружится от вновь ощутимого вкуса Шарля во рту. Он крепко зажат между Шарлем и дверью, и, возможно, это всего лишь его заблуждения и надежды, смешанные в опасный коктейль, но то, как Шарль прижимает к себе Макса, создаёт ощущение, будто он боится, что Макс исчезнет, ​​если он его отпустит.              Шарль в панике скользит рукой по бедру Макса, прижимает большой палец к ложбинке на позвоночнике, проводит ладонью вверх по спине Макса и стонет, когда их грудные клетки полностью прижимаются друг к другу. Макс скользит своими дрожащими руками под пиджак Шарля, чтобы почувствовать биение его сердца, отчаянно желая убедиться, что оно бьётся в том же бешеном ритме, что и сердце Макса.              Так и есть.              Это ведь что-то значит, правда? Что бы они сейчас ни делали, это наверняка не единичный случай. Просто не может, это убьёт Макса. Разрушит его и погубит для всех остальных в будущем.              — Эй, — выдыхает он, между вздохами, когда Шарль начинает целовать его, спускаясь к подбородку. — Шарль, Шарль, детка. Мне нужно тебя кое о чём спросить.              Шарль прикусывает кожу на шее Макса.              — Именно сейчас ты хочешь начать эффективно общаться со мной?              Макс, задыхаясь, смеется. Его терапевт, честно говоря, очень бы им гордилась.              Немного сложно думать, что когда Шарль втягивает его кожу в рот, скорее всего, оставляя след, который Макс увидит завтра в зеркале и будет обводить его контуры, пока он либо не исчезнет, ​​либо он не сделает себе татуировку.              — Шарль, — скулит он, прежде чем снова притянуть его лицо к своему. На этот раз их разделяет всего несколько сантиметров, но это словно океан, ведь на языке всё ещё остаётся вкус Шарля. — Мы не можем сделать это, если для тебя это всего лишь история на один раз. Последний раз или что-то в этом роде. Это меня сломает.              Шарль отклоняется назад, чтобы лучше рассмотреть его, и в его взгляде читается задумчивость, которая беспокоит Макса. Он не может понять, что это такое — ещё один побочный эффект их разлуки. Макс ненавидит себя ещё больше, когда Шарль полностью убирает руки от него и делает шаг назад.              Он скучает по теплу тела Шарля, но подавляет это чувство, как только оно нарастает. Все в порядке, пытается убедить он себя. Если Шарль больше ничего не хочет, то хорошо, что Макс остановил его прежде, чем всё стало ещё хуже.              — Почему ты здесь, Макс? — снова спрашивает Шарль. — Чего ты от меня хочешь?              — Ты знаешь, почему я здесь, — шепчет Макс, и даже ему самому слышится поражение в его голосе. — Ты должен знать.              — Мне нужно, чтобы ты мне это сказал. Мне нужно услышать это от тебя.              Максу приходится приложить титанические усилия, чтобы вымолвить следующие слова, но ему удаётся. Он вздыхает:              — Потому что я обещал тебе, что буду здесь.              Шарль выглядит так, будто его только что ударили в грудь, когда он отшатывается назад, опираясь на противоположную стену, чтобы не упасть. Макс наблюдает, как он наклоняется вперёд, опираясь ладонями на колени. Комната настолько мала, что Макс всё ещё слышит со своего места у двери, как Шарль глубоко дышит.              Через некоторое время Шарль снова поднимает голову и смотрит на Макса.              — Ты действительно сбиваешь меня с толку, Макс. Ты говоришь так, будто всё ещё… — Шарль вздыхает и, кажется, передумывает. — Что это сломает тебя, если это будет всего один раз, но ты даже не сказал мне, что будешь здесь. Ты не хотел, чтобы я знал, что ты здесь. Я не знаю, что с этим делать.              Ладно, — думает Макс. — Вот к чему его готовил психотерапевт. Что бы сделала Мелисса?              — Я не хотел, чтобы ты знал, что я здесь, потому что чувствовал себя жалким, гоняясь за тобой на мероприятии, на которое меня не пригласили, только из-за обещания, данного много лет назад. Я чувствовал себя жалким и не хотел, чтобы ты считал меня таковым, потому что думал, что тебе всё равно. Я думал, что у тебя всё хорошо, что ты уже двигаешься дальше или что-то в этом роде, — Макс внезапно морщится, — и что то, что ты узнаешь, что я здесь, не принесёт нам обоим никакой пользы.              — Не называй себя жалким, — Шарль почти рычит, и это застаёт Макса врасплох. Он, кажется, спохватывается, потому что продолжает более сдержанным тоном, добавляя: — Я не считаю тебя жалким.              Ладно, хорошо, черт возьми. Он продолжит говорить. Он надеется, что Мелисса будет им гордиться, когда на следующей неделе ему придётся ей всё это рассказать. По крайней мере, хоть кто-то этому обрадуется.              — Я люблю тебя. Я никогда не переставал любить тебя. Прости, что не рассказал тебе о травмах. Я не хотел портить тебе лето, потому что врезался в барьеры в Бельгии, но теперь я понимаю, что поступил неправильно. Каждый день я хотел позвонить тебе, но ты просил немного времени, и я хотел проявить к тебе больше уважения. Потом я подумал, что ты счастлив в Маранелло и совсем не думаешь обо мне, и я растерялся, потому что не думал, что ты мог так со мной поступить. Но потом я приехал в Зандворт и хотел попытаться поговорить с тобой, но ты не отходил от Пьера, и я понял, что это, вероятно, намёк, и я мог бы, по крайней мере, уважать твои желания. Или то, чего, как мне казалось, ты хотел.              Шарль просто смотрит на него, и Макс чувствует себя немного потерянным. Как будто он тонет, слепо пытаясь ухватиться за хоть что-то, чтобы вытащить себя наверх. Он не знает, что ещё сказать, чтобы попытаться всё исправить, что бы от них ни осталось, а Шарль просто смотрит на него, вместо того чтобы предложить что-то взамен. Макс чувствует, что теряет самообладание.              Он не знает, что делать. Он, черт возьми, не был к этому готов, да? Это Шарль его искал, это он притащил их сюда, это он поцеловал его, а теперь он заставил Макса говорить о его гребаных чувствах, потому что именно это и разрушило их отношения в первую очередь — то, что они не разговаривали друг с другом. И, честно говоря, довольно грубо с его стороны ничего не отвечать. Будто это превращает Шарля в лицемера.              О, вы только посмотрите! Макс снова злится.              — Ладно, пошел ты, Шарль, — он вскидывает руку в воздух. — Теперь ты доволен? Могу я уйти? Я пришёл сюда, потому что обещал тебе это много лет назад, и теперь между нами не осталось никаких обязательств, так что, думаю, мы наконец-то закончили. Нам придётся как-то найти новые нормы, потому что я не собираюсь заканчивать карьеру, а ты не собираешься вести себя в стиле Нико Росберга, так что… Назови год, и мы вернёмся к тому, как относились друг к другу тогда.              Это наконец-то вызывает у него реакцию. Шарль смеётся, вот ублюдок, но его смех звучит недоверчиво, возможно, даже безумно. Точно так же, как перед тем, как он поцеловал Макса, хотя сейчас кажется, что это было целую вечность назад.              — Доволен ли я? Я неделями не мог спать, Макс, потому что меня тошнило от одной лишь мысли о том, что тебя здесь не будет. Ты облил меня шампанским в Абу-Даби, и я подумал: «Может, теперь всё будет хорошо», а потом ты снова бросил меня. Я подумал, что, может быть, ты мне не доверяешь, потому что больше не считаешь меня равным себе.              Теперь пришла очередь Макса вздрогнуть и уставиться на Шарля, который, все еще согнувшись, говорил, казалось бы, в пол.              — Я думал, что ты не можешь подпустить меня, потому что не доверяешь, что ты думаешь, будто я не пойму, потому что я никогда не выигрывал чемпионат или что-то в этом роде. Я подумал, может быть, если я выиграю в этом году, то смогу тебе что-то доказать. Чёрт, это звучит так глупо, когда я говорю это вслух, я знаю это, понимаешь? Но потом, в Абу-Даби, я повернулся к тебе, а ты уже уходил. Снова. Тебе было всё равно. Так что, если кто-то из нас жалок, что ж, — Шарль смеётся, но в его смехе нет ни капли юмора. — Это не ты, Макс.              Он пытается подобрать слова, чтобы описать эмоциональный всплеск, который сейчас переживает, но безуспешно. Вместо этого Макс делает неуверенный шаг вперёд. От двери, к тому месту, где, скорчившись, всё ещё сидит Шарль. Когда Шарль не реагирует, Макс делает ещё один шаг, и ещё один, пока не оказывается вне его поля зрения. Шарль всё ещё не обращает на него никакого внимания, когда снова продолжает говорить.              — Я так упорно боролся за это, и не только ради тебя. Это не могло быть только ради тебя. Прежде всего, ради меня. И ради Феррари, и ради моего отца, и ради Жюля, и ради всех, кто ждал своего часа, ждал, когда я привезу победу домой. Я не могу об этом сожалеть, потому что это сделало так много людей, особенно меня, такими счастливыми, но, чёрт возьми, Макс. Так эгоистично с моей стороны говорить это, но я действительно хотел, чтобы ты был рядом, когда я это сделаю.              Шарль не поднимает глаз, даже когда делает неопределенные круговые движения пальцем. Макс не думает, что он имеет в виду конкретно кладовку, но он слишком занят мыслями о тепле, которое медленно возвращается в его вены, чтобы думать о чем-то другом.              — И когда ты бросил меня в Абу-Даби и не купил билет на сегодняшний вечер, ну… — Шарль продолжает нести чушь, а Макс не может его остановить, потому что Мелисса преподала ему ещё один урок: нужно дать Шарлю возможность ответить, когда ты ему что-то говоришь. Общение — это улица с двусторонним движением, так что…              Несмотря на то, что Макс изнывает от желания протянуть руку и расчесать волосы Шарля, откинуть пряди, которые, должно быть, прилипли ко лбу Шарля из-за долгого наклона, он одергивает себя, лишь слегка вытягивая пальцы в пустоту.              — Я даже сказал Лоренцо, я сказал, что Макс будет там, он должен приехать, не может же он не приехать, но потом твой дурацкий самолет не вылетел из Франции, и я бы знал, потому что, боже мой, — Шарль тяжело дышит. — Потому что я включил уведомления от этого дурацкого аккаунта в Твиттере, который отслеживает, когда твой самолет приземляется и взлетает, понятно? Но уведомления не было, поэтому я в панике провел час в гостиничном номере Себа, прежде чем приехать сюда сегодня вечером, а теперь ты все равно здесь, и я чувствую себя таким потерянным, Макс. И я все еще так злюсь на тебя.              Макс больше не может сдерживаться. Он почти уверен, что полностью утратил контроль над своей нервной системой. Возможно, он сделал это подсознательно. Так или иначе, он протягивает руку, чтобы провести большим пальцем по изгибу челюсти Шарля, испытывая удовлетворение от того, как быстро Шарль поднимает голову, чтобы посмотреть на него. Он не пытается встать, поэтому Макс делает единственное, что может, чтобы устранить их разницу в росте.              Он опускается на колени.              Шарль пищит, когда он это делает, а Макс обхватывает его лицо обеими руками, чтобы удержать его самого на месте, как будто Шарль — дикое животное, которое может убежать, если Макс его не схватит.              — Эй, посмотри на меня. Я всегда тебе доверял. Дело было не в доверии, совсем нет. Дело было во многом, но не в доверии. Если хочешь, я всё тебе расскажу. Нам очевидно нужно поговорить, но мы не можем сделать это здесь и сейчас, потому что, думаю, это будет долгий и эмоциональный разговор, и я хочу поговорить с тобой, правда, но сегодня твой вечер. Я не хочу, чтобы ты провел его здесь, запершись со мной. Ты заслуживаешь похвалы, малыш. Я хочу, чтобы у тебя это было. Всё это.              — Малыш? — повторяет Шарль почти ошеломленно, наконец снова глядя на Макса.              Макс улыбается ему.              — Всегда. Пока ты этого хочешь. Если ты хочешь меня, ты всегда будешь моим малышом. Даже когда ты злишься на меня. Боже, называй меня как хочешь, Шарль, злись сколько хочешь. По крайней мере, тогда я для тебя что-то значу.              Шарль издаёт низкий горловой звук, который Макс не знает, как интерпретировать, но ему это и не нужно. Секундой позже Шарль опускает руку, чтобы провести пальцами по челюсти Макса, и Макс тянется к нему, инстинктивно, словно повинуясь его прикосновению.              — Чёрт, как же я тебя люблю! — теперь уже Макс не может вспомнить, как дышать. — Спасибо, что ты здесь. Когда ты уезжаешь из Марокко?              — Ну, — говорит он, наконец найдя нужные слова. — Я летел сюда коммерческим рейсом, так что. Наверное, зависит от расписания рейса.              — Останься, — говорит Шарль, прежде чем начать искать что-то во внутреннем кармане, его взгляд снова становится почти безумным, прежде чем он находит то, что ищет. Через мгновение Максу в руку суют ключ-карту от отеля. — Vista обеспечила мне перелет сюда, так что я могу остаться на сколько захочу. Дождись меня сегодня вечером. Ты прав, нам нужно все исправить, я хочу все исправить. Я никогда не хотел, чтобы мы расставались, я был таким…              На этот раз Макс не дает ему договорить, прежде чем податься вперед, целуя Шарля и не давая ему произнести ни слова.              В этот раз всё медленнее. Макс не торопится, снова запуская руку в волосы Шарля, слегка поворачивая их, чтобы Шарль полностью открылся ему, и в ответ слышит стон. То, как Шарль переплетает пальцы на затылке Макса, приподнимая его для лучшего ракурса. Благоговение, очевидное в том, как Макс не может удержаться и нежно проводит пальцем по острой линии подбородка Шарля. Это любовь, любовь, любовь, любовь, настолько очевидная, что Макс не понимает, как они могли упустить её из виду. Теперь всё это кажется таким глупым.              — Позже, — обещает он, отстраняясь. — Я буду ждать тебя в отеле. Но тебе нужно вернуться, малыш, ты — главное событие сегодня вечером.              — Я сделаю всё, что ты хочешь, — не говорит он. Он почти уверен, что Шарль всё равно это слышит.              — Да, — шепчет Шарль. — Да, хорошо. Подожди несколько минут, а потом возвращайся в мой номер. Я буду там, как только смогу.              Макс качает головой.              — Нет, я не хочу, чтобы ты торопился. Не торопись сегодня, это твоя ночь, детка. Я подожду столько, сколько потребуется. Ты так долго ждал.              — Ты уверен? — спрашивает Шарль.              — На сто процентов. Никогда не думал, что все это будет у меня снова. Я могу подождать ещё несколько часов ради тебя.              — Боже, — Шарль прижимает их лбы друг к другу. — Ладно. Ещё несколько часов.              Они остаются так ещё минуту, довольствуясь тем, что впервые за полгода просто дышат друг другом. Он слышит каждый вдох, каждый выдох, когда Шарль успокаивается, прижавшись к нему. Он больше никогда не позволит себе принимать это как должное.              Слишком быстро Шарль кладет обе руки на плечи Макса, чтобы тот выпрямился. Макс поднимается с колен и следует за ним к двери. Двери, к которой Макса прижимали пятнадцать минут назад, а Шарль засовывал язык ему в глотку.              Он обрывает этот поток мыслей, прежде чем снова возбудится. Ему не нужны такие заголовки, если его поймают по пути отсюда.              Механический щелчок замка, когда Шарль его отпирает, почти такой же резкий, как и в тот раз, когда Шарль запер их, и Максу кажется, что с тех пор он прожил целую жизнь.              Шарль оглядывается в последний раз, дверь за его спиной слегка приоткрыта, и поворачивается к Максу.              — Закажи еду в номер, когда вернёшься. У них есть паста, которая тебе понравилась в Греции, я видел её в меню сегодня утром.              Шарль уходит, не дожидаясь ответа. Дверь между ними закрылась, и Макс остается один, смеясь от удивления и пытаясь осмыслить последние пятнадцать минут своей жизни. Ключ-карта от отеля словно выжигает свой отпечаток на ладони Макса, когда тот вспоминает, что держит её в руке, и быстро сует её в задний карман.              Он мысленно считает до шестидесяти пяти, прежде чем выйти обратно в теперь уже безлюдный коридор. Однако облегчение длится недолго, потому что, едва выйдя в главный коридор, он тут же натыкается на чью-то спину.              Спину Шарля. Потому что вселенная, очевидно, их ненавидит.              Шарль слегка спотыкается, когда Макс по инерции врезается в него, и затем замирает, как будто может прятаться за Шарлем достаточно долго, чтобы стать невидимым.              — Ну, конечно же, — медленно протягивает слова Себастьян Феттель. — Просто хотел немного подышать воздухом, да, Шарль? Нужно было ненадолго скрыться от толпы? — Затем, через плечо Шарля, он добавляет: — Рад тебя видеть, Макс. Нашёл там что-нибудь интересное?              — У нас тут что, поиск сокровищ? — спросил Шарль, прежде чем Макс успел что-то ответить. — Меня не так долго не было, мы что, жить друг без друга не можем?              Этого достаточно, чтобы Себ усмехнулся.              — Надеюсь, что нет. Ты висел на мне, как утёнок, в 2019-м и был таким невыносимым. Я просто хотел убедиться, что у тебя всё хорошо, но, вижу, ты нашёл себе компанию получше. Но мне придётся тебя увести, они там тебя спрашивают. Ты же понимаешь, Макс?              — Не разговаривай с ним, — говорит Шарль, отступая от Макса и таща Себа по коридору обратно в сторону шума. Затем, уже мягче, когда они уже на полпути по коридору, Шарль обращается к Максу: — Тебе не обязательно с ним разговаривать. Увидимся позже, хорошо? Ты обещал.              Они исчезают из виду прежде, чем Макс успевает ответить, но это, пожалуй, к лучшему. Он стоит там, словно в бреду, считая до шестидесяти пяти, прежде чем сможет хотя бы подумать о том, чтобы снова улизнуть и попытаться выкинуть из головы воспоминание о том, как Шарль сказал: «Чёрт, я так сильно тебя люблю». Закрывая глаза, он всё ещё видит нежность в глазах Шарля, когда тот чуть не расплакался, когда Макс снова назвал его малышом.              Впервые за полгода Макс может дышать, не чувствуя, словно каждый вдох вытягивают из него силой.              Он снова откидывает голову назад к стене, вспоминая то, каким Шарль нашел его раньше, но в то же время совершенно другим, и думает, почти истерично, что обручальные кольца все-таки не были пустой тратой.              Максу кажется, что листья снова зеленеют, когда он крадётся обратно через служебный вход, раздав ещё несколько автографов по пути к выходу. Он думает, что мы не начнём следующий сезон как чужие, наблюдая за мелькающими зданиями Марракеша, сидя в такси по дороге в отель Шарля. Он думает, что Шарль не выбирал год, в который хотел бы вернуться. Значит, он, должно быть, хочет этого года так же сильно, как и я, стоя в лифте, натянув капюшон на лицо, чтобы его не заметили, он выходит на этаже Шарля, проводит ключ-картой от номера Шарля, оставляя обувь у двери.              «У нас всё будет хорошо», — думает он, переодеваясь в одежду Шарля. Запах стирального порошка Шарля ошеломляет, ​​и Максу хочется запечатлеть его на своей коже так глубоко, чтобы он никогда больше не смог его смыть.              «У нас всё будет хорошо», — думает Макс, садясь на диван. Вся накопившаяся тревога наконец-то покидает его, мышцы расслабляются. Через несколько часов Шарль войдёт в комнату, они поговорят, и Макс применит все навыки общения, которым его научила Мелисса. Он надеется, что Шарль увидит, что Макс стал лучше, чем был. И если это произойдёт, Макс больше никогда его не отпустит.              «У нас всё будет хорошо», — снова повторяет он про себя, и эти слова становятся мантрой, в которую он наконец-то верит. Макс улыбается. У них всё будет хорошо.