Отрицаю тебя как явление

Это так глупо. Всё, что она сейчас делает — одна сплошная глупость. Играет музыка какая-то неторопливая, оседает мутью на дне бокала дешёвое вино. Ей ведь его, да вообще алкоголь с таблетками мешать нельзя. От этого мозги последние затуманиваются, ведёт, как от героина, только глюков весёлых нет. Одни лишь страшные, а жаль. Вот одна из них — сидит рядом, пытается её раздеть, пока руки бьёт мелкая дрожь. Глаза за стёклами очков перепуганные и без эффекта диоптрий. Зайчонок и есть, несмышлёный, с румянцем и лихорадочной чернотой вместо радужек голубых. Зачем только выпить согласилась, если не умеет толком, как и себя контролировать? Ксюша пьянее в разы, только всё равно видит её насквозь. Жаль, что тело вот непослушным стало, заплёлся окончательно узлами язык. Он приятно неповоротлив, хоть и бесит этим слегка, зато не получится лишнего наговорить. Скворцовой совсем не обязательно знать, какого хрена её начальница валялась на полу звёздочкой с блистером из-под антидепрессантов и вином а-ля столетние традиции Молдовы. Виски дома кончился, а в магазине торчать ей не хотелось. Вот и сдёрнула первую попавшуюся бутылку, иногда Ксюше бессовестно пофиг, чем себя травить. Понятно, что работникам магазина Нечаева наверняка показалась типичной одиночкой сорокалетней. Как в мыльной опере, где не хватает полноте образа ещё трёх-четырёх котов и ребёнка, которого удобно к бабушке сбагрить, чтобы расслабиться не мешал. Ребёнка у Ксюши нет и слава богу — он бы до школы с её-то образом жизни не дожил. Котов бы постигла та же участь, а о собственной матери она не знает ничего много лет. Жива ли, умерла, остался только фантом где-то на задворках Ксениной памяти, изредка вспоминаемый у психолога. Не то чтобы дочь вообще рада её вспоминать. Для неё мать это: Цюрих, повязывание галстука отцу по утрам и негромкое «не вертись, Ксеня», а ещё самолёт с белым крестом на красном фоне — в один конец до Москвы. Только от того, что Ксюша мысленно воспоминания проиграла, оплачивая нехитрую покупку, легче от «понимающего» взгляда кассира не стало. Обычно плевать ей на мнение и более статусных людей, да тут что-то подломилось, вышло за края, как отвратно спиртом пахнущее пойло в бокале для виски. Ксюша вино редко пьёт, поэтому бокала нужного у неё нет. Как и смысла в нём, и в том, чтобы переодеться в домашнюю одежду. Ведь такая же футболка белая, только на смену брюкам спортивные штаны были. Вместо этого она устроилась поудобнее, включила музыку, и по-нес-лось. «Вино молдавское, а глюки свои, родные», — обронила она мысль, когда в открытую дверь голова Скворцовой робко просунулась. Ксеня даже подумала на секунду — неужели ей путь до дома привиделся? Тогда как что, она на самом деле в офисе забухала? А с кем и чем? Почему — это Нечаева к сожалению знала. И забыть хотела, залить кислой смесью компота со спиртом, но не свезло ей и в этом. Фенибут, предатель, тоже не помог, только голову закружил вертолетиком. — Выпить хочешь? — она безразлично спросила, всё-таки практикантка видением казалась, эдакой белочкой альтернативной. Но нет, присела рядом и осмелела настолько, что пригубила «напиток» из Ксюшиного бокала, тут же закашлявшись. «Значит, не белочка. Реально Скворцова», — резюмировала Ксюша, пытаясь себя в вертикальное положение перевести — без особого успеха. Накрыло её всё-таки знатно, успеть бы до ванной в случае чего дойти… Вот тут Сонин приход ей, может, и кстати. «Стоп, а зачем вообще пришла?», — озадачилась Нечаева, ещё больше удивившись, когда она ответила, точно телепатом резко стала: — Я дозвониться пыталась, а телефон ваш вне зоны доступа, но Евгению Александровичу срочно понадобилась помощь. Он сам приехать не смог, послал меня, и вы дверь не закрыли, Ксения Борисовна… — с каждым словом всё тише говоря, Соня голову опускала понуро. Смешная такая, будто её вина в том, что Тихомиров — идиот, телефон начальницы на беззвучном, а сама Ксюша забыла дверь закрыть и пьяная в сопли слушает какую-то попсу заунывную, из которой ни слова разобрать не может. Отобрав у неё бокал — за рукой смазанный след потянулся, словно кадры в замедленной съёмке, Ксюша допила остатки, не поморщившись. Хороший знак, что вкус омерзительный больше не чувствовался. Он же и плохой: если выпивка идёт как водичка, то лучше прекратить пить. Но ей-то никуда завтра не надо идти, так к чему себя любимую тормозить? Из-за этого они и оказались в этом идиотском положении. Нечаева, Скворцова и Ксенина одежда, вином залитая, которую Соня всё пытается сейчас снять. Борясь со смущением, взгляд отводит, а Ксюша ей не помогает совсем. То заваливается в сторону, вяло руки поднимает или тянет их и дальше к молдавскому, что не до конца разлилось по ней, Сониному пальто и ковру. — Ну, Ксения Борисовна, дайте я вам помогу, только сядьте ровно хоть на минуточку, — чуть ли не пищала Зайчонок, беспомощно так, аж хотелось за щеку потрепать умилённо. — Вы переоденетесь, дверь за мной закроете. Евгению Александровичу я скажу, что вас не было дома. — Можешь ему вообще передать, пусть нахрееен идёт. Я через месяц уволюсь, и ебитесь вы со своим МПП как хотите, — Ксюша всё-таки на неё упала неуклюже. Скворцова в отчаянии, к гадалке ходить не надо, её приподнять попробовала, да без толку. У неё руки холодные, в другом настроении Ксеня обрадовалась бы «компрессу» — так жарко невыносимо в процессе выпивания стало. Но сейчас ей только чудилось, что совсем не Зайчонок с тряской невыносимой стягивает-таки с неё футболку. Без тряпки дурацкой, шею сдавившей, дышать легче, а от прохлады рук чужих вдруг резко стало плохо. Ксеня жмурится, когда её голову многострадальную перекладывают с чужих колен. Соня бормочет что-то об одежде сухой, ну её вряд ли удивит монохромный гардероб начальницы. Зато Ксюша может сквозь расплывчатую пелену перед глазами смотреть и в алкогольном угаре представлять со спины другого человека. Плечи бы не были так ссутулены, вместо пальто чёрный кожаный плащ — Нечаевой нравилось подкалывать, что оно вылитое нквдшное. И волосам не хватило бы длины, чтобы забрать их в пучок. Они тёмно-русые у макушки и светлые на концах, обрезаны чётко по линии челюсти и прямые просто от природы. У Ксени самой такие же, только она забывает их подравнивать, поэтому иногда отпускает длину. Соня оборачивается, держа победно за плечики чёрный верх от пижамы, и всё призрачное сходство рушится. Слезает с румяного личика, как облупившаяся краска под скребками шпателя. Ни острых скул, что тронешь — порежешься, ни тусклой стали вокруг узкой точки зрачка. Нечаева упрямо держит зрение расфокусированным, благо, усилий ей сейчас прилагать к этому не надо, а толку всё равно никакого. Зои здесь нет и не было никогда. Только Соня, птенцом голодным ей в рот заглядывающая. Даже остров её ничему не научил, она вместе с ним в глазах первого зама утонула. Вернее, тонет медленно, вот-вот погрузится под воду с головой, пуская пузыри. И те скоро затихнут, стоит лишь Зайчонку осознать, что у неё к Ксюше даже не любовь. Подражание бездумное, ориентир единственный чёткий в этом болоте их политической системы, где коготок увяз — всей птичке пропасть. Только Нечаевскими стараниями их «птичка» ещё судьбу Титаника не разделила, хотя перемазалась в тине по самые уши. Добавить к этому то, как замечать стали наконец-то, да похвалу скупую, вот вам и «влюблённость», что пахнет ежевичным джулом и аптечным духом, который ни один парфюм не в состоянии перебить полностью. У Ксюши запасы таблеточные по всем укромным местам запрятаны: в рабочем столе, подлокотнике машины, одна пачка в кармане «ходит» и ещё сколько-то дома валяется. Как бы объяснить, что не удержать её такую, даже пробовать не стоит. Ни к чему хорошему их блеклая ниточка связи не приведёт, доломает-добьёт только обеих. Ксюше себя не жалко, но девочку ещё да, её можно отвадить — от бедоносности своей спасти. А она упрямо пытается сову на глобус натянуть да кофту на Ксюшу, стараясь по возможности кожи не касаться. Смешно, вроде после всего, что было, Нечаева давно должна перестать быть для Сони святыней, до которой дотронуться страшно. Или она навредить ей по неосторожности боится? Глупый Зайчонок, Ксюше ведь никто больнее уже не сделает. Так что можно хоть ногами по почкам лупить, нос сломать, вывихнуть плечо или там лодыжку — однофигственно. Но Соня этого делать не станет, конечно. Вон как старается без урона начальство своё переложить на кровать, хотя сама наверняка панически обдумывает Ксенины слова последние. Не лицо, а открытая книга, читай — не хочу. Ксюша хмыкает грустно, наблюдая за манипуляциями дёргаными. Уйдя с бутылкой и бокалом, Скворцова вернулась с водой, выставила на тумбочку вместе с телефоном. Замызганную одежду унесла в ванную, там же попыталась диверсию Ксень Борисовны затереть безрезультатно. Отчётливые пятна красного растеклись по одежде, как румянец на Сониных щеках от вина и вечного смущения. — Ты молодец, Зайчонок, иди. Дверь закроется, только хлопни посильнее, окей? — на эти слова, кажется, последние силы уходят, но она не уходит. Ну чего ещё надо, салютов торжественных или поцелуя на прощание? Ксеня вздыхает, чувствуя, что в покое её сейчас не оставят. Ну нахера, Скворцова? Хочется вопить в голос, потому что бесит эта мордашка потерянная, и задать вопрос не может, и пострадать в одиночестве не даёт, благодетельница хренова. Видно, она заметила бурю назревающую, потому что зачастила сбивчиво, очки поправляя по привычке от волнения: — Ксения Борисовна, вы, конечно, не подарок. Столько наворовали у государства, и тогда с Викентьевым вообще подло поступили, но позвольте я вам помогу и… — Чем ты мне поможешь, Скворцова? — Ксюша перебивает резко. Знает, как девушка не любит, когда по фамилии зовут — отшатывается, словно пощёчину с размаху залепили. — Тазик принесёшь, по головке погладишь, утешишь? Да за каким хером тебе это нужно? Или хочешь в постель залезть, лежать тише мыши, пока не прогоню? Ты же не меня любишь, Зайчонок, а тупо внимание. Так что найди себе психолога хорошего, могу даже контакты дать, только оставь меня в покое, — к концу спича пламенного запал совсем заканчивается. Ксюшу снова мутит, то ли от опьянения, то ли от правды резкой, чёрт его разберёт. У Сони нижняя губа затряслась, в глазах слезинки и носом задышала часто. Ксеня же как будто сдувшийся шарик опала на постель, подбирая ногами покрывало повыше. Если на утро не забудет, то вряд ли будет о сказанном жалеть. Кто-то должен был ей всё разъяснить: не Инга в курилке и не Дударь, писака бездарный, между сексом и беглым завтраком. Да, больно, но лучше так, от Ксюши, чем ближе к тридцатнику самой осознать, сколько времени потратила зря. Нечаева вот только сейчас поняла, когда за плечами куцая министерская карьера, куча мечт потерянных-затоптанных, брак короткий, побег на остров с таким же исходом, плюс одна неудачная попытка…счастливой побыть, что ли. Соня, с минуту ртом воздух похватав, всё же ушла, как и просили, дверью хлопнув. Молодец, девочка, может же, когда хочет. Не факт, правда, что домой поехала — скорее в бар, где наклюкается до такого же состояния нестояния. Утром будет жалеть, что не узнала у Инги название чудо-таблеток, которые та шефу скармливает после его загулов. Ксюша-то знает, только ей и своих хватает, поэтому она просто спать собирается, если организм позволит. Сон для неё дело деликатное, выстраданное и болезненное уже много лет. Так можно всю ночь пролежать и вообще не уснуть. Останется только потолок взглядом неподвижным смотреть, пока мысли тухлые будут в ямы экзистенциальные дальше её загонять. Обычно из них выкарабкиваться психолог помогает с переменным успехом, но свинство будить человека в два часа ночи, когда Ксюша сама не соображает, чего так загналась. Не в первый раз ведь ей больно делают, виноватой выставляют, хотя она честно не понимает, за что. Вернее, причина есть, только ложная, и объяснить её нереально тяжело. «Я не вынесу ещё раз такое, Ксюш. Может, ты не виновата конкретно здесь, но кто сказал, что так же будет и в следующий раз?» — забравшись на подоконник, она курила в форточку приоткрытую. Впервые на Ксениной памяти не в туалете на Площади позволила себе привычку сидеть у окна, пока многоэтажки роняли разномастный свет на замершую в квадратах жёлтого и белого фигуру. Сжавшуюся, непривычно маленькую. Ощущение создавалось, словно Ксюша могла дважды вокруг неё руки обернуть, да кто бы ей это позволил. Зоя ведь уже замкнулась, стараясь не выдать ничего лишнего, только пепел роняла прямо на босые ступни, не замечая ничего. Нечаеву тоже. Вырезала, выпихнула из личного пространства, заново обведя за ней стёртый меловый круг. Так дети поступают, в «домике» прячась, и вот, глубоко травмированные люди. Ксеня про Зоины травмы всё знает, выучила наизусть по скупым фразам и цикличным привычкам со срывами резкими. Когда снова становилось опасно-плохо, она старалась помогать, обходила зоны опасные, как могла. Зое не особо нравилось такое вторжение в её жизнь. Однажды всего-то на оставленный в спальне пиджак она смотрела словно на скорпиона живого, пока Ксюша его не убрала, запихнув как попало в сумку. У Зои только тогда выдохнуть получилось, чтобы потом ещё полдня избегать Ксене в глаза смотреть — реакции своей стыдясь. Заверения, что всё в порядке, сделали бы только хуже, Ксюша это понимала. Поэтому не трогать старалась, на балкон сбежала. Думала пока над тем, что кусок ткани такой пласт проблем сковырнул, джул сел до нуля. А когда вернулась на подзарядку его поставить, её в поцелуе с ног сшибли, и опомниться не успела. За Зою руки говорили, вкрадчиво забравшиеся под кофту, губы нежные, блеск в глазах отчаянно-голодный. Ксюша плыла от её властности, в каждом движении сквозившей, шипела на метках особо болезненно-сладких, как будто Зоя, испугавшаяся Ксениной вещи — доказательства присутствия её в жизни своей, так навёрстывала потраченное на тревоги время. Извиняться она умела, но не любила, словам действия предпочитая. Возражений у Ксюши никаких не было, она сама свои тревоги топила в кофе и дыме, а потом и в Зое. Случайно совместив первое и второе, вылившееся во встречи вне Площади, смс-ки синхронные, где только по минимуму говорить старались, а при встречах компенсировали всё двойным тарифом, сколько получалось с их графиком сумасшедшим выкроить. Они о будущем не говорили, потому что во многом не вольны были сами его определять. Жили, не задумываясь, пока чёртов голос Мордора не случился, и ломкое, приглушённое «Ты мне сейчас очень больно сделала». Его продолжение вылилось на Зоиной кухне неразбавленной болью, льдом обожгло, какой на сугробах схватывается и режет ладони. Зачем только Ксюша туда пошла? Знала ведь, чем всё закончится. Об этом её и психолог предупреждала: Ксюша с Зоей в разном ритме идёт. Точнее, она бежит на ногах эмоций своих сломанных, а Зоя прыгает на костылях, иногда догоняя. В моменты, когда они рядом, всё хорошо, тепло и почти не больно, но рано или поздно кто-то должен упасть. Но что тогда другому делать, если упавшая не даёт себя поднять? «Поймите, Ксения Борисовна, вы ничего сами не исправите. Человек не бумага, где можно пару букв заменить и получить нужный вам результат. Вы либо в том же духе продолжите и в тупик зайдёте, либо одна из вас не выдержит раньше. Но тогда, простите, придётся искать другой выход», — от сочувственного взгляда хотелось спрятаться, отгородиться подушкой, сжатой по привычке между коленями. На языке вертелось дрожащее, дурацкое и безбрежно потерянное «А он есть?» Психолог видела, как Ксюша почти спросила, осекшись в последний момент. Ответила сама мутно-тревожно: «Всё будет зависеть не от вас одной». Ксюша верить не хотела, но Ирина Николаевна с ней уже больше двух лет терапией занималась, так что причин отрицать очевидное не было почти. Только надежда, мерзкое трепетное насекомое, как клещ живучее, что лишь сжечь его и можно, ввинтилась ей под лопатку. Не достать, не вытащить, когда так хочется оборвать все лапки, зажигалкой щёлкнуть и смотреть, как она корчится в агонии — с Ксюшей заодно. Зоя помогла надежду вырвать. Подцепила и выкрутила, только хоботок зачем-то оставила. Не про-фе-сси-о-наль-но так, Нечаева проговаривает слово заковыристое по слогам, дирижируя медленно ладонью. Тишина вдруг становится врагом злейшим, а собственно, почему она без музыки лежит? Скворцова, зараза, на стоп поставила, когда телефон с пола поднимала. Ксюша дотягивается до него успешно, не с первого раза разблокировав и по приложению попав, с чувством долга выполненного на перемешку нажимает и ложится обратно, переводя дыхание. Комната плывёт вместе с ней: мелодия чуждая и слова иные, но отчаянно хочется напеть знакомое с юности: «И что над нами — километры воды И что над нами бьют хвостами киты И кислорода не хватит на двоих Я лежу в темноте» Вместо меланхоличного Бутусова поёт мальчик какой-то, Ксеня в песню незнакомую вслушивается с трудом. Какая разница, если и там, и там что-то про океаны и любовь… Интересно, у них с Зоей она была? Или нет? Они не обсуждали ничего, вот и зачем тогда так страдать, будто проебала ту самую, на всю жизнь единственную? Отчего болит всё так, что Ксеня задыхается, словно действительно всё её дыхание к Зое утекает, а та спит и не знает? Что Ксюша вообще про любовь знает, если всех её привязанностей: тепло к бабушке покойной, лавочка во дворике, ответственность за баб, да простое человеческое не дать Скворцовой по той же дорожке пройти, где она сама на развилке сейчас топчется, не зная, куда повернуть. Камень указательный кто-то спёр, землю ножкой заровнял, а ей мучиться теперь, «предвкушая» отходняк утренний и шепча «Сука, больно-то как», пока солист выводит чистое, хрустально-звонкое: «Друг для друга с ума сойдём Поцелуй, ведь без тебя мне не справиться» Зое вот точно не улыбалось с ума сходить. Она, конечно, решила, что лучше перестраховаться, чем рискнуть всем. Потому что страшно кого-то вот так впускать не просто в квартиру, а в себя. Корнями прорастать друг в друге, боясь, что вдруг пройдутся по ним пилой, и зияющие дыры уже нечем будет прикрыть. Неужели Ксюше придётся жить дальше с присвистом и одышкой каждый раз, как будет мимо Площади проезжать? А Зое — окружными дорогами добираться до работы, лишь бы только не мимо Гнездниковского Ксюшиного? Смысл только какой, если всё равно знают: одна просиживает свободное время на подоконнике, а другая мечется по кабинету со стеклянными стенами, пока бабы пялятся настороженно, как на тигра в клетке. Глупость несусветная, господи. Песня заканчивается. Ксюша нашаривает телефон, чтобы выключить, ей хватило с головой. Пока возится с гаджетом, в дверь неожиданно звонят, заставляя со стоном сжать виски запульсировавшие. Первым же делом, как от похмелья отойдёт, оборвёт нахрен провода. Кому вообще понадобилось трезвонить в…четвёртом часу утра? Если это Скворцова вернулась, то её ждёт посыл на известные буквы. С этой мыслью Ксюша поднимается на локтях, чудом от бунта желудок удержав. Медленно, по стеночке, она в коридор вышла, осмотрела площадку в глазок. Там не было никого, что странно, неужели тоже пьяный страдалец какой дверь перепутал? Ксеня колеблется перед тем, как дверь открыть, но философски надеется на перегар и дверную цепочку. Приоткрыв вход, щурится, стараясь высмотреть подозрительное что-нибудь, но ничего не находит. Только собираясь закрыться, Ксюша слышит, как об обратную сторону двери что-то шлёпается. Похоже, это курьер приходил и посылку на ручке оставил, умник. Только вот какой идиот додумался под утро ей доставку оформить? А главное, что и зачем? Сняв бумажный пакет, Ксюша проверенным маршрутом вернулась в постель. Фокус на посылке держать с трудом получалось, поэтому она просто вывернула её перед собой. И сначала ничего не поняла, лишь потом догадавшись развернуть… одежду? Встряхнув, Ксюша вытянула её перед собой — узнала почти сразу, будто разом выкрутили резкость в глазах. Пиджак, жемчужно-серый, с широкими лацканами и запиской. На маленькой бумажке, прикреплённой булавкой, не было длинных-долгих слов. Только короткое — Z.