Статическое давление

Вечерний воздух Нового Орлеана, насыщенный влагой и ароматами жасмина сулил прекрасную ночь. Винсент Уиттман, как достаточно известный телеведущий, оказался здесь по особому приглашению. Публика обожала его — мужчина был воплощением успеха, новый глоток воздуха среди индустрии развлечения. Он легко вписывался в круг золотых людей Америки, настолько легко, что никто и не замечал, как тот изучает их из-под маски обаятельного собеседника. Винсент знал, истинная роскошь, вроде яхт-клубов или казино, купающихся в золоте, — лишь видимая верхушка айсберга. Здесь, в Новом Орлеане, под слоем бриллиантов и жемчуга, пульсировала настоящая сила, сомнительные сделки и тёмные договорённости. То, что ему и было нужно. Для Винсента пышные приёмы и светские рауты были сценой, а люди — всего лишь декорациями. Он сиял улыбкой, источал шарм и ловил каждую неловкую сплетню, каждую частицу внимания. Фирменная голливудская улыбка, заученные комплименты и умение вовремя поддакнуть делали его душой любого собрания и далеко не только в Новом Орлеане. Однако, за этим фасадом скрывалась ледяная пустота, которую Винсент оголял лишь когда в чужих глазах от его рук затухал огонёк жизни. Это был его маленький грязный секретик. За безупречно поддерживаемым внешним видом, Уиттман анализировал каждого, как шахматные фигуры и избавлялся от любого, кто мог встать между ним и успехом. Искусство хороших связей стало его истинной религией, а каждый светский вечер —храмом. Мужчина приходил на эти вычурные вечера не для того, чтобы наслаждаться обществом родившихся с золотой ложкой во рту идиотов — он работал над собственным социальным статусом. Внезапно, внимание Винсента, стоящего поодаль от основного веселья, подобно дулу револьвера, нацелилось на живую вспышку в сердце зала. К одной из колонн, словно пчёлы на мёд, слетелись люди, образуя плотный, хохочущий полумесяц. Молодой человек, стоящий в его центре подобно магниту, притягивал к себе всех. Его смех был так заразителен, что доходил аж до самого Винсента, наблюдающего за происходящим издалека. Дамы в шёлках, позабыв о сдержанности, громко хихикали, а господа во фраках слушали с редкой для этого вечера лёгкостью. В центре — он. Молодой и обаятельный. Даже страдая близорукостью Винсент мог лицезреть улыбку, несходящую с его лица. Широкую, заразительную, искрящуюся подлинным удовольствием от общения. Мужчина без умолку говорил, жестикулируя, и все вокруг охотно ловили его слова, отвечая взрывами смеха и одобрительными возгласами. Винсент не помнил, когда в последний раз видел кого-то, кто столь искренне наслаждался бы подобным мероприятием. Молодой человек не играл и не выслуживался — он просто был собой, и люди тянулись к этой искренности, как мотыльки к пламени. Уиттман продолжал наблюдать. Это было не просто обаяние. Это была сила, но другого рода. Сила не через страх, связи или скрытые рычаги, а через чистое, магнетическое притяжение. К нему тянулись, потому что жаждали тепла его ауры, кусочка его щедрой радости. И впервые за любой из подобных вечеров Винсент почувствовал не холодный расчёт, а острое, жгучее любопытство, отдававшее лёгкой дымкой интриги. Любопытство Винсента смешалось с тонким раздражением. Он не понимал этот тип власти — власти подлинной связи и искренности. Он привык к манипуляциям, сделкам и просчитанному шарму. Власть этого человека казалась не требующей усилий, естественной... и невероятно эффективной. Когда улыбчивый мужчина внезапно покинул круг своих почитателей и направился к уборной, Винсент, не колеблясь ни секунды, последовал за ним, решив дождаться, пока тот закончит и выйдет. Звонкий смех и музыка остались за тяжелой дубовой дверью. Мужчина замер в коротком коридорчике, ведущем к комнатам отдыха. Пахло мастикой для пола, дорогим мылом и чьим-то одеколоном. Из-за тонкой перегородки доносился шум воды. Винсент прислонился к стене напротив двери в уборную, скрестив руки на груди. Он прислушался к звукам, ум лихорадочно работал. Кто этот человек, и почему Уиттман его не узнал? Он знал всех кто хоть как-то мог попасть на подобного рода вечер. Возможно, всё из-за его дурного зрения. Всё-таки молодой человек стоял на достаточном расстоянии, к тому же, в окружении людей. Он ждал. Его пальцы бесшумно барабанили по гладкой лаковой поверхности. В этой тишине, лишённой привычного гвалта было слышно каждый шорох по ту сторону двери. Наконец-то Винсент поймал щелчок замка, а затем из уборной вышел тот самый мужчина, всё ещё с лёгкой, беззаботной улыбкой на губах, поправляя манжеты. Уиттман быстро выпрямился, его взгляд остановился на лице незнакомца. При взгляде на того, губы сбросили улыбку. Уиттман сделал шаг вперёд, с умышленной грацией преградив мужчине путь. Винсент наконец рассмотрел его вблизи при свете золотых бра. Его мозг, настроенный на мгновенную классификацию, сработал автоматически. Чистая линия скул, тёплый оттенок кожи, словно горячий шоколад со сливками, и тёмные лисьи глаза, выглядывающие из-за овальных очков. Креол. Винсент Уиттман никогда не славился терпимостью к цветным людям. Его так воспитали и с этими установками он прожил сорок лет. Первой реакцией была вспышка неприязни, инстинктивное предубеждение, укоренённое глубоко в его сознании. Мужчина перед ним несомненно привлекателен, что возможно позволило Винсенту смягчиться, ведь ранее тот искренне считал всех черных жуткими уродами. Он сделал шаг вперёд. Голос был ровным, без тени внутренней борьбы, кипевшей в нём. Актёрским талантом тот, несомненно, не был обделён. — Вы просто солнце этого холодного вечера. — дружелюбно подал голос Винсент. — Всеобщее обожание - тяжкий труд. Вы им владеете в совершенстве. Он протянул вперёд ладонь для рукопожатия, намеренно стирая в тот момент все внутренние барьеры. Ему нужно было понять и ощутить источник этой силы. Их руки встретились в кратком пожатии. На мгновение Винсенту показалось, что он уловил в глазах креола искру холодного, почти надменного интереса, того самого, каким рассматривают диковинный экспонат в музее. Но в следующее мгновение оно растворилось в сиянии той же неприступной улыбки. — О, благодарю вас! — голос мужчины прозвучал звонко и мощно, подобно удару хрустального колокола, заполнив узкое пространство собой. — Чрезвычайно любезно с вашей стороны. И Винсент почувствовал это физически. Казалось, не только из улыбки, но и из самого голоса молодого мужчины исходила бешеная, почти безумная энергетика — не хаотичная, а сфокусированная, как луч прожектора. Она не просто звучала в ушах, она вибрировала в воздухе, отдавалась легким давлением в грудной клетке. Когда рукопожатие прервалось, Винсент, всё ещё ощущая чужое тепло на ладони, задал единственный логичный в этой ситуации вопрос. Его голос был твёрд, пытаясь скрыть клокочущий внутри интерес. — Простите мне мою бестактность, но столь яркая личность просто не может остаться безымянной. Как мне к вам обращаться, сэр? Креол слегка склонил голову, и его сияющая улыбка на мгновение стала шире, приобретя оттенок театральности. Он ждал этого вопроса? Будто с едва уловимой насмешкой над конструкцией вопроса Винсента тот произнёс: — Аластор. — имя прозвучало чётко, с лёгким раскатом, заполнив пространство между ними. — Меня зовут Аластор. Так ко мне и обращайтесь. Уиттман мысленно повторил имя про себя, стараясь распробовать его на вкус. Он привык, что имена окружающих людей всегда серые и непримечательные, как разводы от луж на дорогах. Но это имя было иным. Казалось, оно было выбрано самой судьбой, настолько идеально подходило именно этому человеку. Он не предложил фамилию, не дал никаких других ориентиров — лишь это имя, брошенное Винсенту как вызов. Оно повисло в воздухе, странное, немного старомодное и несущее в себе частицу чего-то, чего Винсент не мог понять. Он понимающе кивнул, принимая предоставленную информацию. Мужчина не собирался настаивать на том, чтобы новый знакомый назвал фамилию, нет. Вместо этого лишь сделал шаг вперёд сократив дистанцию между ними. Он не сводил глаз с лица Аластора, словно оно заворажило его. Обычно у Винсента прекрасно получалось читать людей, но с этим человеком...с ним ничего не выходило. Совершенно чуждое ощущение заставило сжаться нутро Винсента. В голове мелькнула мысль: «За такую улыбку не жаль и убить и быть убитым». Эта мысль удивила самого Винсента. Он никогда не был склонен фантазировать о смерти или мученичестве. Но в Аласторе было что-то такое, от чего тот чувствовал, что готов броситься в пасть смерти, лишь бы продолжать смотреть на него. Это было безумием. Это было прекрасно. — Я так и не узнал вашего имени, mon cher ami. Винсент вздрогнул, выпадая из наваждения. — Ах, да...моя оплошность. Винсент Уиттман. — представился он после короткой, но уверенной паузы. На лице мужчины была уверенность, намекавшая, что имя не нуждается в представлении. — Хотя, полагаю, вы и так осведомленны. Мой голос слышен в каждом доме ровно в пять часов вечера по будням и выходным. Винсент ожидал кивка узнавания, стандартной светской любезности вроде «Так вы тот самый Винсент Уиттман! Да кто же вас не знает?». Но реакция Аластора была иной. — Винсент Уиттман...Простите, но это имя мне ни о чём не говорит. — произнёс он с искренним, почти оскорбительным безразличием. Тон Аластора казался вежливым, но с налётом язвительности, которую Винсент, в свою сторону, терпеть не мог. — Я совершенно не смотрю телевизор. Пустая трата драгоценного времени, не находите? Мир из ящика столь плоск и предсказуем. Это лишь бездушная копия настоящего, а я предпочитаю фальшивкам оригинал. Челюсть Винсента невольно сжалась. Он привык, что его узнают мгновенно. Безразличие этого человека было подобно пощечине. И то, как он говорил о «настоящем мире» и «плоских копиях»... это было почти поэтическое безумство. Аластор вытер руки шёлковым платком и его яркие, внимательные глаза вновь обратились к Уиттману. В них был живой, подлинный интерес, но не как к телезвезде, а как к человеку, стоящему перед ним здесь и сейчас. — Так что для меня, мистер Уиттман, вы - совершенно чистая страница. Невероятно ценное состояние в наше время, вы так не считаете? Это был мастерский удар под дых, замаскированный под комплимент. В одно мгновение Аластор обесценил публичную известность Винсента, его главный инструмент. Глаза мужчины слегка сузились. Этот человек уверенно и очевидно играл с ним, но Винсент даже и не думал сопротивляться. Чистая страница? После стольких лет в лучах славы? Это раздражало...и завораживало одновременно. Винсент почувствовал искру чего-то, чего не испытывал годами: азарт охоты. — О, прошу...просто Винсент.