Шесть птиц. Дискордантный психоз.

Дима снова стал больше общаться. Шутил, как и раньше, — тупо, но до смешного залипательно. В этом было что-то щемящее и родное, будто вернулся кусочек старого, безоблачного времени, которого, наверное, и не было вовсе. Обычное осеннее утро. С начала учёбы прошло уже три недели, а я чувствовала себя выжатой, будто бежала марафон. Слишком много «умных слов» — интегралы, когнитивный диссонанс, паронимы — отказывались укладываться в голове. Старшеклассники... Нас уже вовсю пугали ЕГЭ и прочей жутью, от которой на душе становилось тоскливо и противно. На уроке истории стояла непривычная тишина. Павел Олегович монотонно бубнил что-то про Семилетнюю войну. Его, конечно, никто не слушал. Разве что отличник Петенька Круглов, который сидел с идеально прямой спиной и впитывал каждое слово. Бесил до дрожи. Я уткнулась в телефон, прикрыв его от посторонних глаз учебником. Внезапно экран вспыхнул сообщением от лучшей подруги, Кати. « Прикинь, что узнала!!! Надеюсь, ты не занята? А то у меня уже рот не держится.» Бровь сама собой поползла вверх, выражая немое недоумение. Что такого могло случиться в восемь утра? « И что же ты такого интересного вынюхала, что аж язык за зубы не держишь?» Три точки печатали, пропали, снова появились. Я почти физически ощущала, как она там, на другом конце класса, смакует паузу. « Димка, твой шмаль, курит! Вон у спортивной, за спортзалом. Сама видела, только что!» Сердце ёкнуло, а потом сделало что-то странное — будто замерло и упало куда-то в живот. Я медленно подняла глаза от экрана. Дима сидел через два ряда, положив голову на руку, и смотрел в окно. Осеннее солнце золотило его коротко стриженный затылок «под единицу» и рельеф скулы. Он выглядел взрослым. Чужим. И от этой мысли стало неприятно-щекочуще под ложечкой. «И... что? Мало ли кто курит.» Соврала. Для меня это было не «мало ли». Он всегда воротил нос от дыма, брезгливо морщась, когда кто-то рядом закуривал. Говорил, что спортсмену это противопоказано. А теперь он — с сигаретой? Это была какая-то трещина в том образе, который я хранила в голове все эти годы. Образе надёжного, прямолинейного, немного простоватого Димы. « Да ты чего! Это ж Агапов! Он же у нас праведник! И потом... Ты же в курсе, он последнее время какой-то... другой. После твоих новостей про Мичиган. Мои новости. Глоток воздуха застрял в горле. Так вот оно что. Это была реакция. Не тихое отступление, как тогда в кинотеатре, а вот это. Тихий, личный бунт с дымком. Павел Олегович что-то спросил у Круглова. В классе зашуршали, зашептались. А я не могла оторвать взгляда от его профиля. Он обернулся, поймав мой взгляд на себе. Не улыбнулся. Не подмигнул. Просто посмотрел. Взгляд был спокойным, тёмным и совершенно нечитаемым. В нём не было ни прежней открытости, ни той щемящей тоски, которую я иногда ловила раньше. Была просто... глубина. И в этой глубине что-то шевельнулось, отчего по спине пробежал холодок. Он медленно, чуть заметно для остальных, поднял руку и провёл пальцами по своим коротким волосам. А потом, не отводя глаз, сделал едва уловимое движение — будто стряхивал пепел с несуществующей сигареты. Моё дыхание перехватило. Это было послание. Чёткое и ясное, как пощёчина. Да, это я. И я уже не тот. Урок продолжался, но я уже ничего не слышала. В ушах гудело. Я представила его там, за спортзалом, в осеннем промозглом воздухе, с сигаретой в сильных, теперь таких чужих, пальцах. Он курил, потому что я уезжала? Или он просто наконец перестал быть тем мальчиком, который ждал чуда? Эта мысль была одновременно пугающей и странно... притягательной. Как будто я, сама того не желая, выпустила на волю какого-то другого человека. И теперь я боялась встретиться с ним глазами не потому, что он был Дима, а потому, что не знала, кто это. Звонок с урока прозвучал как избавление. Дима встал первым, без обычной шумной возни, и направился к выходу. Проходя мимо моей парты, он на секунду задержался. -Гулять сегодня? — спросил он тихо, не глядя на меня. Его голос был низким, чуть хрипловатым. От сигарет?- Ты же обещала вспомнить всё перед отъездом. Он ждал ответа, а я могла только кивнуть, потеряв дар речи. Он кивнул в ответ и вышел в коридор, растворяясь в толпе. А я сидела, сжимая в руках остывший телефон, на экране которого всё ещё горело сообщение Кати. И понимала, что игра, в которую я так наивно решила сыграть, сообщив ему о своём отъезде, внезапно вышла на новый, совершенно незнакомый и опасный уровень. Эта прогулка была ошибкой с самого начала. Мы шли по набережной, и между нами висело то самое напряжённое молчание, густое и липкое, как осенний туман над рекой. Он не пытался его разрядить дурацкими шутками, как раньше. Он просто шёл рядом, его новое, взрослое молчание давило на меня сильнее любой истерики. Я болтала о пустом — о сложной контрольной, о глупом сериале, о том, как мама уже начала судорожно искать рецепты американских пирогов. Слова вылетали пустыми шелушинками, а внутри всё сжималось в один сплошной вопрос: Зачем я вообще здесь? — Хватит, — наконец сказал он. Не громко. Но так, что я замолчала на полуслове. — Что? — Хватит нести эту чушь, — он остановился, повернулся ко мне. Его лицо в свете уличного фонаря было резким, как гравюра. — Ты договорилась погулять «вспомнить всё». Так давай вспомним. Вспомни, например, как в шестом классе ты на спор залезла на это дерево, — он кивнул на раскидистый старый клён, — и боялась слезть. И я простоял под ним два часа, пока ты не сдалась. Я почувствовала, как по щекам разливается жар. Помню. — А помнишь, как в восьмом, когда у тебя умер хомяк, ты три дня не разговаривала ни с кем, кроме меня? И мы даже похороны ему устроили в том палисаднике. — Дима, к чему это? — мой голос прозвучал тоньше, чем хотелось. — К тому, Геля, что всё это — воспоминания про нас. Про Диму и Ангелину. А той Ангелины, кажется, больше нет. Осталась Глушкова, которая уезжает в Мичиган с Артуром Первым. Так давай не будем лицемерить. Давай поговорим про это. Про настоящее. В его тоне не было злобы. Была усталая, леденящая точность. Она резала больнее крика. — О чём говорить? — выпалила я, защищаясь. — О том, что у людей бывают другие планы? Что мир не крутится вокруг тебя? — О том, почему ты вообще позвала меня сегодня, — парировал он. — Чтобы успокоить совесть? Чтобы поставить галочку: «Простилась со старым другом»? Чтобы я, такой хороший, остался тут гнить с мыслью, как ты там прекрасно поживаешь? — Ты сводишь всё к чёрной краске! — голос мой дрогнул от несправедливости его слов. Потому что в них, чёрт возьми, была доля правды, и это бесило больше всего. — Я хотела просто нормально провести время! Как раньше! — Как раньше не получится, — отрезал он. — Я не могу быть для тебя «как раньше», когда ты для меня... — он запнулся, впервые за вечер сбившись. Сжал кулаки в карманах куртки. — Когда ты сделала свой выбор. И он — не я. Даже не рядом со мной. Тишина повисла между нами, физически ощутимая. Я знала, что сейчас скажу что-то обидное. Чтобы защитить себя, чтобы ранить его первым. — А что ты предлагал, Дима? — спросила я, и в голосе зазвенели стальные нотки. — Ждать тут тебя? Отказаться от всего, потому что ты, такой замечательный, пять лет молчал, как партизан? Ты даже слова не сказал! Ни разу! Ты просто смотрел на меня этими своими преданными глазами щенка и ждал, что я сама всё угадаю! Это детский сад, а не любовь! Он побледнел. Казалось, от моих слов его отбросило на шаг назад. — Так вот оно что, — прошептал он. — «Щенок». «Детский сад». Спасибо, что прояснила. Значит, всё это время я был для тебя просто... милым, безопасным увлечением. Пока не появился кто-то поинтереснее. — Не перекручивай! Я не это имела в виду! — А я имел! — его голос сорвался, в нём впервые зазвучала та самая, долго сдерживаемая боль, и от этого стало вдруг страшно. — Я имел в виду всё! Каждый твой смех, который я считал своим достижением! Каждую твою слезинку, которую я готов был высушить! Я строил вокруг тебя всю свою вселенную, а для тебя я был... фоновым персонажем в твоей истории про принцессу и её блеклого рыцаря Артура! Он выдохнул, и казалось, выдыхает последнее, что в нём осталось от той, старой любви. — Знаешь что, Глушкова? Забудь. Забудь про прогулки. Забудь про воспоминания. И про щенка тоже забудь. — Он повернулся, чтобы уйти, но обернулся в последний раз. Его глаза были пустыми и тёмными, как та река за его спиной. — Удачи тебе в Мичигане. Надеюсь, там всё будет именно так, как ты хочешь. Искренне. Потому что здесь тебе его уже не найти. И он ушёл. Не быстрыми шагами, а медленно, уверенно, растворяясь в темноте. И я стояла, понимая, что только что произошло что-то необратимое. Мы не просто поссорились. Мы сожгли последний мост. Тот мост, по которому можно было бы когда-нибудь вернуться к «как раньше». мы стали друг другу врагом, даже не разобравшись что у нас на душе. И я потихоньку начинала верить Кате.