Свой среди Икон

      Жизнь Ноа понемногу обретала новые, пусть и хрупкие, очертания. Рефлексия, та самая, что изводила его ночами после ангара, поутихла, сменившись глухим, привычным шрамом на душе. Он учился жить с ним. Но двигаться вперёд было невыносимо тяжело. Каждый день в пустой, слишком просторной квартире напоминал ему о том, что мир сузился до размеров этих стен. Он ловил себя на том, что мысленно возвращался к тем вечерам в Башне: к философским спорам со Старком, которые зажигали его ум, к тихим, дурацким разговорам с Питером, наполнявшим его теплом. «Увы, — шептал он потолку в темноте, слушая, как за окном воет нью-йоркская ночь, — этого больше не будет»       Он смирился. Или так ему казалось.       До того дня, пока в его дверь не постучали. Стук был не громким, но уверенным, настойчивым, будто стучащий знал, что его ждут. Открыв её, Ноа замер, и время для него на секунду растянулось, стало вязким. На пороге, залитый светом зимнего утра, в простом на вид черном спортивном костюме в потёртых штанах, без свиты и фанфар, стоял Энтони Эдвард Старк. На его лице не было привычной насмешливой маски — только усталая решимость и что-то ещё, похожее на неуверенность. За его спиной серела пустая лестничная клетка, и этот контраст — одинокий идол в прозаичных интерьерах Куинса — казался сюрреалистичным. — Не впустишь? — спросил Тони. Его голос, обычно такой звонкий и полный иронии, звучал приглушённо, почти просто.       Ноа, не в силах вымолвить ни слова, почувствовал, как внутри что-то сжимается — смесь надежды и новой, острой тревоги. Он молча отступил, пропуская его в прихожую. Дверь закрылась с тихим щелчком, и в квартире воцарилась напряжённая тишина, нарушаемая лишь шумом удалённого города.       Они оказались в гостиной. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь полупрозрачные шторы, выхватывали из полумрака пыльные полки и немое черное пианино, на котором так любила играть покойная Сара. Тони стоял посреди комнаты, его взгляд скользил по скупым интерьерам, будто пытаясь прочесть в них историю последних недель. Тишина висела между ними густая, тяжёлая, как смог. — Как поживаешь? — наконец, словно продолжая вчерашний разговор, спросил Тони, поворачиваясь к Ноа. Вопрос прозвучал невзначай, но в его глазах была предельная сосредоточенность.       Ноа, прислонившись к дверному косяку, сделал глубокий вдох, пытаясь собрать в кулак разбегающиеся мысли. Он сглотнул. — Неплохо, в общем, — начал он, стараясь держать тон ровным, почти отстранённым. — Если не считать, конечно, внезапной смерти родителей, экзаменов, сданных экстерном из-за суда об эмансипации, и бумажной волокиты с наследством, которая, кажется, никогда не кончится. — Он сделал паузу, позволив словам повиснуть в воздухе острыми, холодными осколками. — А так… всё замечательно.       Слова отозвались гулким эхом в пустом пространстве. Тони молча смотрел на него несколько долгих секунд, и в его карих глазах промелькнула целая буря эмоций: быстрый, как вспышка, шок, затем искреннее, немое сострадание, и что-то похожее на уважение к этой горькой иронии. Его губы слегка сжались. — Сочувствую, — наконец произнёс он тихо. И это было не пустой формальностью, а глубоким, тихим выдохом, полным понимания тяжести этой ноши. — Не стоит, — Ноа махнул рукой, отводя взгляд в окно. — Я… как-то привык к мысли о смерти. Меня волнует сейчас только одно — кто это сделал. Они не заслужили такого конца. — Голос его дрогнул, но он тут же взял себя в руки. — Но я, — он горько усмехнулся, поворачиваясь обратно к Старку, — я здесь, в этой реальности, мало что могу. Правоохранители, убийцы… это всё далеко. — Я могу помочь, — тут же, почти рефлекторно, предложил Тони, делая шаг вперёд. Его осанка выпрямилась, в позе появилась привычная уверенность человека, который привык решать проблемы. — Если хочешь. У меня достаточно ресурсов, связей, чтобы копнуть глубже, чем любая полиция. Чтобы найти… — Нет! — Ноа резко покачал головой, и жест был настолько решительным, что Тони на мгновение замолк. — Спасибо. Искренне. Но нет. Пусть всё идёт своим чередом. — Он отвернулся и направился к кухне, говоря уже через плечо, пытаясь смягчить отказ. — Что-нибудь будешь? Чай, кофе? Алкоголь не предлагаю, не пью.       На лице Тони промелькнула тень чего-то вроде разочарования и принятия одновременно. Он вздохнул. — И не надо, — он слабо улыбнулся, следуя за Ноа. — Кофе будет в самый раз.       На кухне, залитой уже ярким полуденным светом, Ноа сосредоточенно возился с туркой, отмеряя ложкой мелкий помол. Мерное шуршание, шипение нагревающейся воды, густой, терпкий аромат — эти ритуалы давали ему точку опоры. Тони присел на высокий барный стул, откинувшись на спинку, и молча наблюдал за его движениями. Его взгляд был внимательным, аналитическим, но без привычной оценивающей остроты. Тишина между ними стала чуть менее тяжёлой, заполненная бытовыми звуками. — Питер хочет с тобой поговорить, — вдруг, глядя на свои сложенные на столешнице руки, произнёс Старк. Его пальцы слегка постукивали по поверхности.  — Он… решил, что ты больше не хочешь его видеть. Что твой уход из школы — его вина.       Ноа замер на полпути, держа в руке турку. Медленно обернулся. — Что? — в его голосе прозвучало неподдельное изумление, смешанное с нахлынувшей волной вины. — Нет! Конечно, нет! — Ты нас заблокировал везде, — мягко, но настойчиво напомнил Тони, поднимая на него взгляд. — Все номера, все мессенджеры. Ты действительно не хочешь нас больше видеть? — Это не так, — прошептал Ноа, чувствуя, как в горле снова поднимается знакомый тугой ком. Он поставил турку на плиту и уставился на синее пламя. — Это совсем не так. — Тогда, наверное, стоит это прояснить, — Тони кивнул в сторону большого панорамного окна в гостиной, выходившего на пожарную лестницу и глухую стену соседнего дома. В его голосе появились нотки чего-то вроде… предвкушения.       Сердце Ноа упало куда-то в пятки, а затем забилось с лихорадочной скоростью. Он медленно, словно во сне, вышел из кухни и подошёл к окну. Его пальцы дрожали, когда он взялся за ручку. Он распахнул створку, и в квартиру ворвалась струя ледяного декабрьского воздуха.       В проёме, с лёгкостью и грацией, замерла знакомая красно-синяя фигура. Затем руки в перчатках потянулись к голове, и маска, с шипящим звуком расстегивающегося замка, была снята. Перед ним, приземлившись бесшумно на паркет, стоял Питер Паркер. Его каштановые волосы были растрёпаны ветром, на щеках — румянец от холода, а в больших, карих глазах читалась целая гамма чувств: вина, надежда, робость и то самое, будто прежнее, тёплое доверие. — Давно не виделись, Ноа, — тихо сказал он, и его голос прозвучал как эхо из той, казалось бы, потерянной навсегда жизни.       Они вернулись на кухню. Питер, сняв верхнюю часть костюма и оставшись в простой тёмной футболке, присел на стул рядом с Тони. Ноа, наблюдая, как они невольно синхронизируют движения — как Тони автоматически поправляет чашку на пути руки Питера, — снова почувствовал ту странную, сладкую и болезненную нежность, которая всегда возникала при виде их вместе. Он взялся за турку, чтобы скрыть дрожь в руках. — Не сделаешь и мне кофе? — спросил Питер, пытаясь старой, дурацкой интонацией пробить лёд неловкости. — Без проблем, — кивнул Ноа, и в его голосе наконец прозвучала тень обычного, лёгкого, непринуждённого тона.       Когда три дымящиеся чашки стояли на столе, и тишина вновь начала сгущаться, становясь почти осязаемой, первым не выдержал Питер. Он положил ладони на стол по обе стороны от кружки и выдохнул, глядя на тёмную поверхность напитка, будто ища в ней ответы. — Прости меня, — выпалил он, не поднимая головы. Слова вырвались с такой силой, что, казалось, ранили тишину. — Тебе не за что просить прощения, — быстро, почти автоматически ответил Ноа. Он сжал свою чашку так, что костяшки пальцев побелели. — Я… Я не смог поступить иначе. Всё, что я сделал тогда… — Ты спас мне жизнь, — перебил его Питер, резко поднимая глаза. В них теперь горела не вина, а твёрдая, почти яростная убеждённость. — Ты убил людей, чтобы я выжил. А я вместо благодарности… оттолкнул тебя. Я не должен был так реагировать. Я был в шоке, не понимал… но это не оправдание. — Чёрт, — Ноа сжал ладони в кулаки на коленях, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Старые образы — кровь, хруст, синие разряды — на мгновение всплыли перед глазами. — Всё это так сложно. — Я хочу, чтобы ты знал, — продолжил Питер, и его голос стал тише, но от этого ещё более проникновенным. Он смотрел прямо на Ноа, не отводя взгляда. — Ты меня не разочаровал. И ты мне не противен. В тот момент я полностью потерял над собой контроль. Страх парализовал, а голова гудела... В общем, я спасовал.       Тони, всё это время молча наблюдавший за разговором, как режиссёр за ключевой сценой, тихо поставил свою чашку. Звон фарфора о стекло столешницы прозвучал неожиданно громко. — И мне, значит, стоит извиниться за свое поведение, — сказал он, и в его тоне слышалось редкое для него сожаление. — Надо было просто поговорить. Но потом… — он сделал паузу, обмениваясь быстрым взглядом с Питером, — мы узнали о смерти твоих родителей. Похороны, суд… Тебе было совсем не до нас. — Тони покачал головой, проводя рукой по лицу. — Мы даже не были в курсе об эмансипации какое-то время. Совсем прозевали. Прогадал, как обычно. Значит, теперь ты, по сути, совершеннолетний? — Да, — коротко кивнул Ноа, глядя в свою чашку. Он сделал глоток, и горький вкус кофе смешался с горечью на душе. — Получается, так. Хоть какой-то плюс во всей этой… истории. Хотя плюсом это можно назвать сомнительным.       Тони и Питер снова переглянулись. На этот раз между ними пробежало мгновенное, почти телепатическое понимание. Они обменялись едва заметными кивками, будто утверждая некий совместный план. — Я так понимаю, мир? — осторожно, с лёгкой неуверенностью, уточнил Ноа, переводя взгляд с одного на другого. В его груди теплилась хрупкая, почти болезненная надежда. — Да, — улыбнулся Питер, и его улыбка была такой же широкой, открытой и обезоруживающей, как раньше. Она достигла глаз, согнав с них последние тени вины.       Ноа, чувствуя дикое, всеохватное облегчение, смешанное со странной, новой тревогой, все было слишком хорошо, слишком быстро. Он отвернулся к раковине. Ему нужно было пространство, чтобы перевести дух, чтобы осмыслить этот внезапный поворот. Он включил воду, и её монотонный шум успокоил нервы. Он взял тёплую турку и начал тщательно мыть её, сосредоточившись на простом, понятном действии: круговые движения губкой, струйки воды, смывающие коричневые следы. И тут его «чутьё» — тот самый внутренний, паучий радар, что неоднократно спасал его от пуль, — сработало с новой, неожиданной силой. Не опасность. Но присутствие. Кто-то подошёл сзади. Очень близко. Совершенно бесшумно для обычного уха.       Мурашки пробежали по шее. Он медленно, очень медленно обернулся, ещё держа в руках мокрую турку.       Питер стоял в сантиметре от него. Так близко, что Ноа почувствовал исходящее от него тепло и уловил лёгкий, знакомый запах — хлопка, озона и чего-то неуловимого, просто Питера. Его взгляд скользнул по лицу Ноа, задержался на его губах, затем снова встретился с его глазами. Или это всё померещилось Ноа в этом всплеске панического осознания близости? — Чутьё? — тихо, почти шёпотом, спросил Питер. Его дыхание, тёплое и влажное, коснулось кожи Ноа возле губ. — Да, — сдавленно ответил Ноа, резко отводя глаза к кафелю на стене. Близость была невыносимой. Она вызвала в нём мгновенную, предательскую, чисто физиологическую реакцию, послав волну жара под кожу и заставив кровь прилить к лицу. Он инстинктивно попытался отодвинуться, сделать шаг назад, но его пятка упёрлась в нижний шкафчик. Питер же, напротив, мягко, но совершенно недвусмысленно сделал крошечный шаг вперёд, снова сокращая и без того ничтожную дистанцию, мягко блокируя его отступление к столу.       В углу зрения Ноа мелькнула фигура Тони. Тот не встал. Он сидел, откинувшись на спинку стула, одна нога заброшена на колено другой. В руках он снова держал свою чашку, но уже не пил. Он просто наблюдал. И выражение на его лице было красноречивым: это была смесь откровенного, ехидного любопытства, одобрительного азарта и чего-то глубокого, понимающего. Он смотрел, как зритель на захватывающий спектакль, в котором знает развязку. — Питер? — голос Ноа сорвался на низкий, хриплый шёпот. Сердце забилось с такой бешеной силой, что ему стало трудно дышать. Казалось, его рёбра вот-вот не выдержат. — М-м? — Питер промычал в ответ, низкий, грудной звук. И придвинулся ещё ближе. Теперь их грудь почти соприкасалась. Ноа почувствовал жар его тела через тонкую ткань футболок. Тот вспыхнул, от уха до уха, ощущая, как пылают щёки. Он снова попытался оттолкнуть его, подняв свободную руку и уперев ладонь в грудь Питера, но не приложил ни грамма силы. Это был жест протеста, а не сопротивления. — Что ты делаешь? Отойди! — в его голосе прозвучала уже отчаянная, сбитая мольба. Он вжался спиной в холодную, твёрдую поверхность столешницы, не находя выхода, чувствуя, как гранит давит на позвонки.       Вместо ответа Питер прижал его к столешнице плотнее, всем весом своего тела. И тогда Ноа почувствовал это — твёрдое, недвусмысленное, отчётливое давление в районе паха Питера о своё бедро. Волна огненного, всепоглощающего стыда накрыла его с головой, смешавшись с диким, абсолютно запретным и от того ещё более острым возбуждением. Из глаз сами собой, против его воли, брызнули горячие, беспомощные слёзы. Сдавленный, позорный, совсем не героический стон вырвался из его сомкнутых губ.       Этот звук, его собственный голос, полный слабости и желания, кажется, и вывел его из ступора. Собрав остатки воли в тугой комок, он резко, почти грубо оттолкнул Питера — не со всей силой, но достаточно, чтобы выскользнуть из ловушки, — и рванул прочь, не глядя ни на кого. Он влетел в ближайшую дверь — в гостевой туалет на первом этаже — и захлопнул её за собой, прислонившись к прохладному дереву дрожащей спиной. Щёлкнул замок. «Что он делает?! Что они оба делают?! И при Тони… на кухне…»       Мысли путались, набегая друг на друга обрывками. Сердце бешено колотилось, выбивая в висках дробный, панический ритм. По щекам текли предательские, горячие слёзы. Он съёжился, медленно сползая по двери, и опустился на колени на холодный кафель. Он обхватил голову руками, пытаясь заглушить прерывистые, беззвучные рыдания и унять лихорадочную дрожь, пробивавшую всё тело. Ему хотелось, чтобы пол разверзся и поглотил его. Хотелось исчезнуть, стать невидимым по-настоящему, навсегда.       И тут, сквозь гул в ушах и собственное тяжелое дыхание, он услышал его. Тихий, но чёткий стук в дверь. Он повторялся, настойчиво, но не агрессивно. Сквозь дерево доносились голоса. — Ноа? Прости, я просто мудак, — это был голос Питера, полный неподдельного раскаяния. — Выйдешь? Нам нужно поговорить, — добавил уже бархатный бас Тони, звучавший спокойно и уверенно.       Ноа, всё ещё дрожа от пережитого шока и стыда, сделал глубокий вдох. Он почувствовал, как жар, пылавший на его лице, начинает медленно отступать, оставляя после себя ощущение пустоты и полного непонимания. «Что это было? Злая шутка? Какая-то извращённая проверка?» - предположил он.       Он вытер остатки слёз тыльной стороной ладони и, с ещё подкашивающимися ногами, открыл дверь.       Выйдя в гостиную, он увидел их. Они стояли рядом, но не вместе — между ними оставалось пространство, будто оставленное специально для него, или просто Ноа хотелось так думать. Питер смотрел на него виновато, щёки его тоже были раскрасневшимися. Тони же сохранял спокойную, почти аналитическую позу, но в его глазах светилось не привычное высокомерие, а что-то более сложное — ожидание, интерес, может быть, даже тревога. Ноа, стараясь не встречаться с ними взглядом, осторожно переместился к дивану и опустился на него, будто его ноги были сделаны из ваты. — Нам нужно кое-что прояснить, — снова начал Тони, делая шаг вперёд и занимая позицию напротив, как оратор перед аудиторией. — Ладно, — просто сказал Ноа, уставившись на свои переплетённые пальцы на коленях. Он был готов ко всему. — В общем, — начал Питер, садясь на край дивана рядом, — помнишь, ты ходил с ЭмДжей в кафе, ещё до… всего этого? — он жестом обозначил недавний кошмар в ангаре и последовавшие за ним события. — Да? — Ноа нахмурился, мысленно перебирая воспоминания. Мир после того случая был затуманен, и многие детали стёрлись. — Если честно, уже не особо. Но допустим, помню. — Так вот, — Питер перевёл дух, обмениваясь быстрым взглядом с Тони, который кивнул, давая добро. — Я её попросил узнать… кто тебе нравится. Потому что… ты же помог нам с Тони сойтись, точнее поспособствовал. И мы подумали, что можем… помочь и тебе найти кого-то.       Теперь Ноа, кажется, понял. Волна леденящего осознания прошла по его спине. Он не покраснел — он побелел. Бледная, серая тень замедленно расползалась по его лицу, сгоняя и без того ушедший румянец. Они знают. — Самое интересное, — мягко, почти небрежно вставил Тони, скрестив руки на груди, — что мы слушали этот разговор в реальном времени. У неё был жучок. — Что? — Ноа резко поднял голову, его глаза расширились от нового шока, смешанного с возмущением. — Но зачем?! — Она могла что-то недосказать. Или посчитать какие-то твои слова неважными, — объяснил Тони с лёгким пожиманием плеч, как будто речь шла о стандартной процедуре сбора данных, а не о тотальном нарушении личных границ. — Все таки реальный эфир был куда информативнее. — Я не могу с вас, — Ноа с силой выдохнул, закатив глаза к потолку. Это был жест бессилия, а не злости. В глубине души он понимал их логику — старковскую, но логику. — Когда мы услышали, что ты влюблён в двух людей, которые на данный момент вместе, — продолжил Питер, и его голос стал тише, интимнее, — у нас не осталось никаких других вариантов. Мы поняли, что это… мы сами.       Ноа сидел, не двигаясь. «Ни жив, ни мёртв» — это выражение приобрело буквальный смысл. Значит, то, что произошло на кухне… Это не было жестокой шуткой? Это была… реакция на его признание? Его разум отказывался складывать пазл. Он чувствовал себя так, будто его загнали в угол, осветили ярким прожектором и теперь ждали какой-то определённой реакции, которой у него просто не было. — Хотя я ведь мог догадаться раньше, — задумчиво произнёс Питер, и в его тоне появилась лёгкая самоирония. — Ведь на вопрос, кто тебе нравится, ты отвечал: «Мне никто, кроме тебя, не нужен... ну и Старка, наверное». Или: «Питер, разве ты ещё не понял? Вы будете моими любовниками, и все будут счастливы». — Он улыбнулся, и это была тёплая, узнающая улыбка. — Я всегда считал твои слова шуткой. Грубоватой, странной, но шуткой. А оказалось… это была правда. Замаскированная, но правда. — В общем, — подхватил Тони, снова вступая в разговор. Он подошёл к окну, глядя на яркий декабрьский город, и говорил, будто обращаясь скорее к стеклу, чем к ним. — Мы поразмышляли на эту тему. Особенно когда не смогли с тобой связаться. Было… пусто. Без тебя. А особенно под Рождество, когда ни одно сообщение не доходило. Появилось это постоянное ощущение, будто чего-то не хватает. Ключевого элемента. — Он обернулся, и его взгляд был тяжёлым и прямым. — Конечно, сначала мы не рассматривали тебя в романтическом ключе. Но сама идея… она не вызвала отторжения. Скорее наоборот. Что, надо признаться, было самым интересным и неожиданным открытием. — И… к чему это? — выдохнул Ноа. Он уже понимал, к чему клонит этот невероятный, сюрреалистичный разговор. Но мозг отказывался принимать это как реальность. Это была ловушка, мираж, коллективная галлюцинация. — Мы так подумали, — сказал Питер, и на этот раз он не просто сел рядом, а переместился ближе, вплотную к Ноа, так что их бёдра соприкоснулись. — И поняли, что не против быть с тобой не только друзьями. А чем-то… большим.       Тепло от тела Питера было почти осязаемым, и оно всколыхнуло в Ноа бурю противоречий. — А как же твои принципы? — с горьковатой иронией в голосе спросил Ноа, поворачиваясь к Питеру. Его взгляд был вызовом. — Как там? «С большой силой приходит большая ответственность»? Не убей? Я же нарушил всё это в твоих глазах. Я — убийца. Тот, кого ты презираешь.       Лицо Питера стало серьёзным, почти суровым. Он взял руку Ноа в свою и крепко сжал, не позволяя отдернуть. — Ты сделал это ради меня, — сказал он твёрдо, без тени сомнения. — Не думай, что я настолько глуп или наивен. Я понимаю, почему ты это сделал. И почему в тот конкретный момент другого выхода не было. Ты не хладнокровный убийца. Ты… ты сделал то, что должен был сделать. Чтобы я выжил.       Эти слова, произнесённые с такой абсолютной, прощающей уверенностью, стали тем последним камнем, который обрушил плотину внутри Ноа. Он не думал ни секунды. Он просто повернулся к Питеру, его рука сама потянулась к его щеке, и он притянул его лицо к своему, закрывая расстояние между ними в долгом, жадном, первом настоящем поцелуе. В нём была вся накопленная тоска, облегчение, страх и внезапно прорвавшаяся наружу надежда.       Но чего он точно не ожидал, так это ответной реакции Питера. Тот не просто ответил — он накинулся на него. Его поцелуй был яростным, требовательным, полным такой же накопленной энергии и, как теперь стало ясно, давнего, скрытого желания. Их губы, зубы, дыхание смешались в едином порыве. Ноа потерял счёт времени. Он чувствовал только жар, вкус Питера и… осознание того, что за ними наблюдают.       Он приоткрыл глаза на секунду. Тони никуда не ушёл. Он сидел в кресле напротив, откинувшись, и смотрел на них. Не как ревнивый любовник, а с тем же самым выражением глубокого, одобрительного интереса, смешанного с нежной улыбкой. И этот взгляд, вместо того чтобы смутить, странным образом возбуждал Ноа ещё сильнее. Ему нравилось, что Тони видит это. Нравилось быть частью этой картины.       Он медленно, неохотно оторвался от Питера, его губы были опухшими, дыхание сбившимся. Он обнял Питера, прижавшись лбом к его плечу, и прошептал единственное, что пришло в голову: — Спасибо.       Питер в ответ обнял его так крепко, что Ноа на секунду перехватило дыхание. Он прижал его голову к своей груди, и Ноа слышал, как часто и громко бьётся его сердце. Он не отпускал его, пока Ноа сам не начал слегка вырываться, чувствуя, как снова начинает задыхаться — теперь уже от нежности.       Ноа всё это время не решался встретиться глазами с Тони. Его смущал этот спокойный и проникающий на сквозь взгляд. Он опускал глаза, рассматривал узор на футболке Питера, пока Тони не встал. Тот пересек комнату и опустился на диван с другой стороны от Ноа. Затем его пальцы, тёплые и уверенные, коснулись подбородка Ноа и мягко, но неоспоримо приподняли его лицо.       Их взгляды встретились. В глазах Тони не было ни насмешки, ни снисхождения. Там было обещание. Власть. И что-то глубоко первобытное. Он не спрашивал разрешения. Он просто наклонился и захватил его губы своими.       Этот поцелуй был совершенно другим. Не яростным, как у Питера. Он был медленным, глубоким, исследующим и… подчиняющим. Тони полностью контролировал ритм, угол, давление. Его язык скользнул внутрь, и Ноа почувствовал, как всё его тело отзывается на эту властную нежность. Он сдался без малейшей мысли о сопротивлении. Кто он такой, чтобы сопротивляться Тони Старку?       А в это время Питер, сидевший слева, не остался в стороне. Он наклонился и начал покрывать шею Ноа лёгкими, жгучими поцелуями, перемежая их нежными укусами. Двойное внимание, две пары рук, два абсолютно разных, но одинаково захватывающих ощущения — всё это переполнило чашу. Ноа слабо застонал в поцелуе Тони и резко оторвался, подняв руки и прикрыв лицо ладонями. Он был явно не готов к такой интенсивности, к такому натиску. — Ты чего? — спросил Тони, его голос прозвучал неожиданно взволнованно, и его пальцы мягко коснулись запястий Ноа. — Не могу поверить… что это происходит. Со мной, — вымолвил Ноа, опуская руки. На его лице, покрасневшем и слегка опухшем от поцелуев, расцвела счастливая, почти нелепая улыбка. Он чувствовал себя так, будто выиграл все лотереи вселенной одновременно. — Ну да, — Тони ответил с редкой, абсолютно серьёзной искренностью, глядя ему прямо в глаза. — Ты определённо сорвал джекпот.       Внезапно Питер, который всё это время изучал его руки, взволнованно произнёс: — Подожди. Когда ты стрелял паутиной в ангаре… я не видел на твоих руках веб-шутеров. — Их и нет, — повернулся к нему Ноа. — Моя паутина… органическая. — Офигеть, — прошептал Питер с благоговейным интересом истинного учёного. — Покажешь? — Он взял его запястье своими пальцами, тёплыми и чуть шершавыми от постоянного лазания по стенам. — Там есть небольшие отверстия, из которых она вылетает, — объяснял Ноа, пока Питер с детской любознательностью исследовал его кожу, нащупывая тот самый скрытый механизм. Когда Питер аккуратно, но настойчиво раздвинул кожу, чтобы лучше рассмотреть отверстие, Ноа резко выдохнул сквозь зубы. — А-а-ай… — это был не вскрик боли, а скорее чувствительный, почти эротический вздох.       Питер внимательно посмотрел на него с немым вопросом. — Это место… очень чувствительное, — пояснил Ноа, снова дёрнувшись, когда Питер провёл подушечкой большого пальца по краю отверстия. Слабый, сдавленный стон вырвался у него, и он инстинктивно прикрыл рот другой рукой. — Дашь образец? — промурлыкал Питер, не прекращая своих осторожных, исследующих поглаживаний. — К-конечно, — заикаясь от нарастающих ощущений, ответил Ноа.       Внутри у него разгорался настоящий пожар. Он знал, что эта зона чувствительна, но не предполагал, что настолько. Каждое прикосновение Питера отзывалось горячими волнами где-то глубоко внизу живота. Он так погрузился в эти странные, возбуждающие ласки, что не заметил, как Тони, с другой стороны, тоже взял его за свободное запястье и начал проводить аналогичное, но более методичное исследование. Двойная стимуляция, исходящая от двух самых желанных людей, стала невыносимой. — Так! — сконфуженно, но твёрдо промямлил Ноа. — Хватит трогать это место… а то как-нибудь неаккуратно заденете, и паутина влетит кому-нибудь в лицо. — Он слабо, но решительно выдернул руки из их захватов, чувствуя, как по его коже бегут мурашки. — Интересно, — сказал Тони, всё ещё разглядывая его запястье как инженерный проект, — как она формируется и какова её предельная длина выстрела. — Я знаю только, что её количество зависит от питания, — объяснил Ноа, пытаясь перевести разговор в более безопасное, научное русло. — Из-за мутации у меня бешеный метаболизм. Если я сыт — у тела есть ресурсы её генерировать. Если голоден — чувствую слабость, и паутины почти нет. Так что если тебе, Питер, во время боя нужно перезаряжать картриджи, то мне достаточно просто плотно поесть. — Он улыбнулся, пытаясь шуткой скрыть своё смущение. — Вот как, — кивнул Тони, но его взгляд стал ещё более проницательным. — А эти твои… штучки с молниями? Откуда они? — А это я и сам не знаю, — честно признался Ноа, задумчиво хмуря брови. — Я только тогда, в ангаре, узнал, что так умею. До этого не было ни одного случая. Я даже не изучал этот вопрос — как-то не до того было. — Он помолчал, а затем лицо его озарила идея. — Но есть кое-что ещё. Закройте глаза. Оба.       Питер и Тони с нескрываемым любопытством переглянулись, но послушно закрыли глаза. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь их дыханием. — Открывайте, — прозвучал голос Ноа.       Они открыли глаза. Диван перед ними был пуст. — Решил поиграть в прятки? — с лёгкой усмешкой спросил Тони, оглядываясь. И в этот момент он почувствовал прикосновение. Нежное, почти невесомое, скользящее от его колена вверх по внутренней стороне бедра, прямо над материалом спортивных штанов. Его дыхание на мгновение прервалось. — Что за…? — начал он, как прямо перед ним, из пустоты, словно проявившись на фотобумаге, возник Ноа. Полностью видимый. Он убрал руку с бедра Тони и снова уселся на диван с самым невинным выражением лица, какое только мог изобразить. — И что ты ещё можешь, проказник? — удивлённо, но с явным восторгом в голосе уточнил Тони. Его аналитический ум уже работал на полную катушку, раскладывая новые данные по полочкам. — Вроде на этом всё, — сказал Ноа, небрежно закинув руки за голову, но по его довольной улыбке было видно, что эффект достигнут. — Это же был ты! — воскликнул Питер, хлопнув себя по лбу. — Я за тобой гнался тогда по крышам! Ты завернул за угол и просто… испарился! Это был ты! — Ты всё-таки вспомнил, — рассмеялся Ноа. — Да, это был я. Тогда я впервые и понял, что могу так делать. — Так значит я не сбился со следа! — Питер покачал головой, смеясь. — Это ты просто стал невидимым. — Да, — подтвердил Ноа. — Я просто прижался к стене и отчаянно захотел исчезнуть. И… исчез. — Интересно, — задумчиво произнёс Тони, и его взгляд стал острым, как скальпель. — С чем связан такой широкий спектр мутаций. Органическая паутина, электростатический разряд, активная мимикрия… Это выходит далеко за рамки простого укуса. — Без понятия, — пожал плечами Ноа. — Насколько я понял, меня укусил паук, когда я был на той заброшенной станции. Других вариантов у меня нет. Я даже не заметил укуса сразу. А потом меня ещё и током шибануло не по-детски. Может, два фактора вместе дали такой эффект. Не знаю. — Мы это выясним, — твёрдо пообещал Тони, и в его голосе зазвучали те самые нотки, с которых начинаются великие открытия. — Обязательно выясним.       После этих слов он замолчал, и в комнате снова повисла тишина, но теперь она была тёплой, наполненной общим открытием и взаимопониманием. Тони многозначительно посмотрел на Ноа, и в этом взгляде было всё: и обещание помощи, и готовность принять его в свою, такую странную, семью. И самое главное — у Ноа теперь было стойкое, непоколебимое чувство, что он не один. Все его самые сокровенные, казалось бы, безумные мечты сбылись в одно мгновение. Он не знал, чем заслужил эту невероятную удачу, но отказываться от неё он не собирался. Ни за что на свете.