Свой среди Икон

      Сознание Ноа пробилось сквозь липкую паутину сна тяжёлым, мучительным усилием. Он открыл глаза, но мир не стал от этого светлее. Внутри царила ледяная, оцепенелая пустота — ни жив, ни мёртв, просто оболочка, набитая осколками вчерашнего дня. В висках стучала одна мысль, монотонная и беспощадная: всё кончено. Дружбе пришёл конец. Питер его ненавидит. Старк, вероятно, тоже. Нужно свыкнуться с мыслью, что он больше никогда их не увидит. И, если честно, он и сам не горел таким желанием — реакция Питера не просто ранила, а вывернула душу наизнанку, отняла последние силы для каких-либо объяснений.       Он механически потянулся к телефону. Экран, яркий и безразличный, сообщил ему: десять пропущенных от неизвестного номера и два — от Тони Старка. От Старка — понятно. Но десять от кого? Ледяная тревога, тонкой иглой, кольнула под ложечкой. Не давая себе времени на раздумья, он перезвонил на первый попавшийся неизвестный номер.       Голос в трубке был официальным, гладким, как полированный гранит: — Здравствуйте, мистер Харрис. Это детектив Рейнольдс, если помните такого. — раздалось в трубке. — Мир тесен, я смотрю, — голос Ноа прозвучал хрипло и отчуждённо. — Я вам всё уже сказал тогда, сэр. — Приношу извинения, но я звоню по другому поводу.       В груди у Ноа похолодело. Инстинктивно, всем существом он ощутил — надвигается нечто ужасное. Он уже пожалел, что набрал номер. — Вот как? И что же? — выдавил он. — Ваших родителей вчера зверски убили в их квартире в Мадриде, — голос детектива оставался ровным, отчего слова казались ещё более нереальными. — Местные власти предполагают связь с картелем, но мы будем вести собственное расследование. Они были гражданами нашей страны, мы не оставим это дело, не сомневайтесь.       Воздух вырвался из лёгких Ноа, будто ему нанесли физический удар в солнечное сплетение. Мир поплыл, зазвенел в ушах. Он судорожно сглотнул ком в горле, заставил себя дышать ровно, вцепившись в этот голос в трубке как в якорь. — Спасибо, сэр. Мне нужно что-то для вас сделать? — сдавленно произнёс Ноа. — Да. Тела доставляют в Нью-Йорк. Вам нужно будет явиться на опознание. Кроме того, вы несовершеннолетний, этот вопрос также предстоит урегулировать. — Не беспокойтесь, я разберусь, — прозвучал его собственный голос, плоский и мёртвый, будто доносящийся из глубокого колодца. — Проинформируйте меня, когда нужно будет быть на опознании. — Так точно. Приношу глубочайшие соболезнования. Всего доброго. — Спасибо.       Связь прервалась. Ноа медленно опустил руку с телефоном. Он закрыл глаза и выдохнул — долгий-долгий выдох, сквозь стиснутые зубы, будто пытаясь выпустить из себя всю боль, всё недоумение, весь этот абсурд. Почему? За что?       Они не были настоящими родителями для него. Но они подарили ему тепло, которого он не знал. Они были в тысячу раз лучше тех, кто был в его прошлой жизни. Они не заслуживали такого жестокого, такого бессмысленного конца.       Его мысли, словно раненые птицы, метались в поисках причины. Они были состоятельными людьми. Недвижимость по всему миру, даже апартаменты здесь, в Нью-Йорке. В Мадрид они поехали по делам — сдавали квартиры, искали арендаторов. При чём здесь картель? Какая связь?       И самое горькая, самая циничная насмешка судьбы — всё это обрушилось накануне Нового года. Похоже, своё первое Рождество в этом мире он будет встречать в полном, оглушающем одиночестве.       Замечательно. Просто замечательно.

***

      Подводя черту под всем произошедшим, Ноа с леденящей ясностью осознал три факта. Первый: он теперь убийца. Второй: отношения с Питером и Тони, вероятно, безвозвратно разрушены. Третий, самый невероятный: его родители мертвы.       Странным образом, больше всего его пугал не первый пункт. Возможно, сказывалось личное, искажённое отношение к насилию. Или же влияние друга, Дэдпула, который крошил людей направо и налево, сделало для Ноа подобные крайности пусть не обыденными, но… понятными. Он не ожидал, что примет это с таким спокойствием. В нём не было ни сомнений, ни сожалений, лишь стойкое, непоколебимое убеждение: он сделал всё правильно. Эти люди похитили Питера. Хотели его убить. Они заслужили свою участь. Возможно, в нём и вправду теперь проскальзывало что-то от безбашенности Уэйда, но это его более чем устраивало. Он, конечно, не собирался вершить самосуд при каждом удобном случае, но, когда задевали его близких — выбора не оставалось.       Ноа мог бы рефлексировать над этим ещё долго, но сейчас нужно было решать насущное. А именно — он ни при каких обстоятельствах не хотел попадать в детдом! Поэтому, немедля ни секунды, он набрал номер семейного адвоката. Ричард Рид был не просто юристом — он был старым другом семьи, почти родным.       Трубку сняли практически мгновенно. — Привет, Ноа! Чего ты в такую рань звонишь? — послышался бодрый, слегка сонный голос Ричарда, и на заднем плане звучно щёлкнула ложка о фарфор. — Я… моих родителей убили.       На той стороне линии раздался резкий, звонкий звук — будто чашка выскользнула из рук и разбилась о пол. Последовала напряжённая пауза, а затем голос Ричарда, уже жёсткий и собранный, без тени сонливости: — Выезжаю. Жди!       Связь прервалась.       Нужно будет решать вопрос с эмансипацией. Вероятно, придётся заканчивать школу экстерном и многое другое. Но обо всём этом они поговорят, когда приедет Рид. Через какие-то пятнадцать минут дверь распахнулась, и на пороге появился Ричард — высокий, подтянутый мужчина с резко осунувшимся лицом и глазами, полными неподдельной боли. Его горе было искренним. Обняв Ноа крепко, как родного, он, после долгого молчания, сделал неожиданное предложение: стать для Ноа отцом, оформить усыновление. Это был какой-то эмоциональный порыв отчаяния и заботы.       Но парень мягко, но твёрдо отказался. Для него более приемлемым был путь эмансипации, он не хотел быть больше в роли сына. Рид, на это вздохнув, не стал спорить и тут же перешёл в режим действия: он взялся вести его дело. Подать на эмансипацию можно было и во время учёбы, но для больших шансов на успех стоило школу закончить досрочно. Ноа предложил именно этот вариант. Ричард согласился: «Если это возможно — нужно делать». А пока он оформит временное опекунство как близкий друг семьи, чтобы избежать юридических проблем с органами опеки. Ноа же немедленно начал звонить в школу, чтобы узнать о процедуре досрочной сдачи экзаменов.       Директор, миссис Хорвуд, после краткого разговора попросила его прийти лично. Ноа незамедлительно собрался и выехал, а Рид отправился в своё бюро разбираться с документами.       Школа встретила его привычным гомоном и запахом шелестящих книг. Он машинально кивнул Неду и Мишель в коридоре. Питера, как выяснилось, сегодня не было. Это кольнуло, но острая боль уже притупилась, сменившись тяжёлым, холодным комом.       Войдя в кабинет директора, он сел напротив её массивного стола. — Здравствуйте. — Здравствуй, Ноа, — миссис Хорвуд смотрела на него поверх очков, её взгляд был внимательным и осторожным. — Насчёт твоего звонка… Для того чтобы собрать комиссию и организовать досрочную сдачу, нам необходимо официальное согласие твоих родителей или опекунов. И, если не секрет, зачем тебе это? — Моих родителей больше нет в живых, — произнёс Ноа ровным, лишённым эмоций голосом. Он видел, как её глаза округлились от шока. — Мне нужно сдать экзамены для того, чтобы подать на эмансипацию. Если обязательна подпись родителей, то её может поставить мой временный опекун. Я могу оставить вам его контакты. — Ох, Ноа… Какое горе. Приношу свои глубочайшие соболезнования, — её голос дрогнул от искреннего сочувствия. Она на мгновение закрыла глаза, собираясь с мыслями. — Конечно, мы сделаем всё возможное. Вся процедура подготовки, сбор комиссии занимает около месяца. По истечении этого срока ты сдашь экзамены. Я лично займусь всей необходимой документацией. Оставь, пожалуйста, номер твоего опекуна. — Хорошо. Спасибо, мэм.       Выйдя из кабинета, Ноа не почувствовал облегчения. Напротив, на него навалилась вся тяжесть предстоящего пути. Впереди был не просто тяжёлый месяц. Впереди была битва за свою свободу, которую ему предстояло выиграть в одиночку.

***

      Месяц пролетел в тумане лихорадочной подготовки. Ноа превратился в призрака — он существовал между стопками учебников, конспектов и пустых кружек от кофе. Школу он игнорировал, превратив свою комнату в крепость одиночества. Так же он игнорировал и Питера со Старком, отчаянно пытаясь отгородиться от всего, что напоминало о прошлой жизни. Тони, впрочем, оказался настойчивее — его звонки всплывали на экране снова и снова, как назойливые маячки в шторм.       Один из таких звонков застал Ноа врасплох, прямо после тяжёлого, беспокойного сна. Голос еще был сдавленным от дремоты, когда он поднес трубку к уху. — Стой! Не сбрасывай, пожалуйста! — послышался голос Старка, необычно серьёзный и лишённый привычной иронии.       Ноа замер, будто окатили ледяной водой. Сон мгновенно испарился. Он глухо выдохнул: — Ладно, не буду.       В его ушах зазвенела тишина, прерываемая лишь далёким гулом собственной крови. Он сжал телефон так, что костяшки побелели. — Почему ты избегаешь меня? Я звонил… много раз.       Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и прямой. Ноа закрыл глаза, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. — Потому что я разочарование, Тони? – голос Ноа прозвучал хрипло и горько, будто он проглотил битое стекло. — Потому что я убийца? Не знаю. Просто не хотелось выслушивать, какой я плохой. — А кто, собственно, говорит, что ты разочарование, пацан?       Ноа услышал в его голосе не ожидаемое раздражение, а усталое недоумение. Это сбило его с толку, заставило внутренне съёжиться. — По реакции Питера это более чем очевидно, — пробормотал он, глядя в потолок, по которому плясали тени от уличного фонаря. — Он был в шоке. Неудивительно, что так среагировал. Ты сам его не видел в ту ночь… Голос Тони дрогнул, и Ноа представил его — бледного, с трясущимися руками, с глазами, полными ужаса и отвращения. Картинка обожгла изнутри. — Ну да, конечно, – в голосе Ноа зазвучала язвительная горечь, которую он сам себе ненавидел. — Поэтому последние несколько недель только ты пытаешься до меня достучаться. А от Питера — ни слуху ни духу. Я не слепой, Тони. Я всё прекрасно вижу.       В трубке повисло гробовое молчание, настолько плотное, что казалось, можно услышать собственное сердцебиение. Ноа слышал, как, с другой стороны, доносится лёгкий, механический гул — возможно, вентиляция лаборатории или тихое жужжание какой-нибудь машины. Этот бытовой звук делал ситуацию нереальной. Наконец, Тони произнёс, медленно подбирая слова, будто разгадывая сложную схему: — Значит, ты тоже типа… чувачок-паучок?       Ноа фыркнул, но в этом звуке не было веселья. Была лишь усталая горечь. — Решил съехать с темы? Похвально, – Ноа усмехнулся беззвучно, кривя губы. — Да. Я тоже нечто вроде Человека-паука. — Нет, я не съезжаю. — В голосе Тони послышалась твёрдая нота. — Просто за Питера я не могу отвечать. Хоть мы и вместе, вам с этим разбираться самим. — Ага, понял. Бегу и падаю, — бросил Ноа, и его собственная циничность вызвала у него тошноту.       Пауза стала короче, но не менее напряжённой. Тони, казалось, переключил передачу в своём мозгу. — Так вот, о чём я хотел спросить… Ты ведь уже давно такой?       Ноа почувствовал, как сжимается желудок. Вот она, тема, которой он боялся больше всего. — Относительно. Да. А что? — Интересно, почему ты ничего не говорил. Ни мне, ни Питеру. Мне казалось, что ты нам доверяешь.       Вопрос попал точно в цель, разрывая тщательно выстроенную защиту. Ноа почувствовал, как ком подкатывает к горлу, а в глазах начинает печь. Он откинулся на подушку, уставившись в полумрак. — Я доверял, — голос его дрогнул, выдавая слабость, которую он так хотел скрыть. — Да. Но это было… выше меня. Я не хотел… не знаю, ответственности? Разочарования? Но теперь это уже не важно, да? — О чём ты? Слова полились сами, вырываясь наружу, как из открытой раны, быстрые, горячие, неконтролируемые. — Я не говорил Питеру, потому что боялся его разочаровать! Ну, и отлично справился, выходит. «С большой силой приходит большая ответственность» … — он произнёс эту фразу с горькой насмешкой. — Это не про меня, Тони. Я не знаю, хочу ли я, как Питер, летать и спасать незнакомцев. Я эгоист до мозга костей. Думаю, в первую очередь о себе, понимаешь? Ну, и ещё о своих близких. А на чужих людей мне… всё равно. Я не герой. И не знаю, хочу ли им быть. Для меня всё не так просто, как в кино.       С другой стороны линии наступила тишина, но на этот раз она была не осуждающей, а внимающей. Ноа почти физически ощущал, как Тони его слушает, не перебивая, и от этого его исповедь становилась ещё мучительнее. — Ты сможешь в этом разобраться, — голос Тони звучал на удивление мягко, почти отечески. — Тебе необязательно быть героем, чтобы оставаться рядом. — Но я хочу соответствовать! —вырвалось у Ноа с отчаянной силой, и он сжал веки, пытаясь удержать предательскую влагу. — И при этом боюсь этой ответственности! Глупо, да? Но рядом с вами, с Питером… я хотел быть кем-то значимым. А теперь уже поздно. — Никогда ничего не поздно…! — в голосе Тони прорвалась привычная, стремительная энергия, желание всё исправить, взять под контроль. — Нет, Тони, — перебил его Ноа, и его голос стал тихим, окончательным, как приговор, вынесенный самому себе. Он сел на кровати, сгорбившись. — Ты же прекрасно знаешь Питера. Для него это вопрос принципа. А я… я ради близких готов на всё. Питер никогда этого не примет. Может, я и смогу стать лучше ради кого-то, но свои взгляды менять не собираюсь. Я знаю, что ты меня слышишь, Питер. Прости меня за всё. Но иначе я не мог. Спасибо, Тони, что выслушал. Мне… действительно это было нужно. Прощай.       Он бросил трубку, не дожидаясь ответа, резким движением, словом отшвыривая горячий камень. Телефон глухо шлёпнулся на одеяло. И только тогда, когда в комнате воцарилась полная, оглушающая тишина, волна наконец накрыла его с головой. Сначала сдавленный, хриплый звук, похожий на стон раненого зверя, вырвался из груди, а потом слёзы хлынули потоком, жгучие и солёные. Он уткнулся лицом в подушку, глуша рыдания, его тело содрогалось от безмолвных судорог. Этот разговор был болезненной, но необходимой операцией. Но боль, острая и всепоглощающая, оказалась в тысячу раз сильнее, чем он мог себе представить. Это была боль от прощания не просто с человеком, а с надеждой, с возможностью другой жизни, которая теперь навсегда осталась по ту сторону разбитого доверия.

***

      Этот период для Ноа слился в одно сплошное, серое пятно, где дни теряли очертания, а события происходили будто под толстым слоем стекла. Он похоронил родителей. Тихо, без пафоса, в кругу людей, которых он едва знал, но которых считали «близкими» его почившие родственники. Он «отпраздновал» Рождество — если сидение в темноте перед холодным экраном телевизора с бутербродом в руке можно было назвать праздником. Главное, он сдал все экзамены экстерном и получил заветный аттестат. Благодаря неусыпным стараниям, дело об эмансипации, наконец, сдвинулось с мёртвой точки и завершилось полной победой. Теперь он, семнадцатилетний Ноа Харисс, был признан судом полностью дееспособным.       И вот он стоит посреди своей новой, вымершей безлюдной квартиры, доставшейся ему по наследству. Тишина здесь была настолько громкой, что звенела в ушах. Иногда он мечтал лишь об одном — лечь и не проснуться. Но, к его собственному удивлению, инстинкт жизни, упрямый и цепкий, оказывался сильнее. Жить-то хочется. Чёрт возьми, ещё как хочется.       После суда он попросил Рида помочь разобраться с лабиринтом наследства. Недвижимость была разбросана по разным странам, и для полноценного вступления в права часто требовалось местное совершеннолетие. Ричард, всегда практичный, лишь махнул рукой: «Не парься. Буду вести дела удалённо через доверенности, пока ты не достигнешь нужного возраста где нужно. А пока… Отдыхай. Подумай, кем хочешь быть, когда вырастешь». Он улыбнулся, но в глазах его читалась тревога. Ноа кивнул, прекрасно понимая, что «отдых» и «покой» для него теперь — пустые понятия.       Мысли постоянно возвращались к Питеру и Старку. Они кружились в голове навязчивым, болезненным хороводом. В один из таких вечеров, когда тоска сжала горло так, что стало трудно дышать, Ноа принял импульсивное решение. Взяв телефон, он один за другим заблокировал их номера, а затем и все социальные сети. «С глаз долой — из сердца вон,» — подумал он с горькой иронией, назначая эту старую поговорку своим новым жизненным кредо. Звук блокировки каждого контакта был тихим, но отчётливым щелчком, похожим на захлопывающуюся дверь.       Чтобы не сойти с ума в этой новой, одинокой реальности, ему помогали только две вещи. Первая — его собственные, всё ещё загадочные способности. Он проводил ночи на крышах, изучая пределы своих сил. Мог ли он управлять электричеством потому, что во время укуса паука его ударило током? Неплохая теория, требующая проверки.       Вторым спасательным кругом оказался, как ни парадоксально, Дэдпул. Уэйд Уилсон. Их общение, начавшееся как неловкий союз, постепенно превратилось во что-то удивительно прочное. Они переписывались, звонили друг другу посреди ночи, и несколько раз Уэйд даже заскакивал «на огонёк», принося с собой хаос, пиццу и совершенно неподражаемый взгляд на мир. С ним Ноа не чувствовал необходимости притворяться или оправдываться. Уэйд принимал его таким, какой он есть — запутавшимся, злым, способным на жестокость, но не лишённым совести. «Он всё равно хороший человек,» — упрямо думал Ноа, защищая в своём сознании единственного друга, который у него остался.       Но были и другие, более тяжёлые мысли. После смерти родителей граница между жизнью и смертью стала для него призрачной и тонкой. Он тоже был смертен. И он даже знал, как может умереть. Вернее, от кого.       Танос.       Имя титана отдавалось в его сознании ледяным эхом грядущей беды. По обрывкам воспоминаний из прошлой жизни он знал, что ждёт этот мир. Пыль. Отчаяние. И Питер, растворяющийся на руках Тони… Нет, такой участи он для Питера не хотел. Да и Старк, который и так балансирует на грани… Он сойдёт с ума.       Значит, нужно устранить угрозу. Раньше. Но как один человек, даже с паучьими силами и контролем над электричеством, может противостоять титану? Даже собравшиеся вместе Мстители в своём первом составе едва справились, и то ценой невероятных потерь. Нужна помощь другого уровня. Божественного.       И тут в голове сложился опасный, почти безумный план. Есть тут один бог… с личными счётами к Таносу.       Но как привлечь внимание Локи, принца Асгарда, бога обмана? Боги слышат молитвы… Но как вырваться из хора миллионов отчаявшихся душ? Как крикнуть так, чтобы услышали именно тебя?       Недели ушли на бесплодные попытки. Он молился, взывал, даже угрожал пустоте. Всё было тщетно. Отчаяние начало перерастать в ярость. И тогда, в очередную бессонную ночь, стоя посреди комнаты, он не стал просить. Он заявил. Вложив в слова всю силу своей воли и знание, которое было его оружием, он произнёс: «Локи Одинссон! Я знаю твоё будущее! Я видел, как ты умрёшь! Приди и убедись — или смирись с тем, что будешь вечно петлять по дороге в Хельград, не зная, откуда придёт удар!»       Воздух в центре гостиной задрожал и заискрился изумрудной дымкой. Запахло озоном и древней пылью библиотек. И перед ним материализовался он — в зелёно-золотых одеждах, с высокомерно поднятым подбородком и глазищами, полными холодного, смертельного любопытства. — Интересная у тебя фантазия, смертный, — голос Локи был гладким, как шёлк, и острым, как лезвие.       Ноа, сердце которого колотилось где-то в горле, сделал шаг вперёд, отказываясь показывать страх. — Ты тоже смертен. И это не фантазия, — парировал он, встречая взгляд бога.       Тень раздражения скользнула по идеальным чертам Локи. — Не испытывай моё терпение. Оно не безгранично. — Тебе не понадобится терпение. Ты залезешь в мою голову и найдёшь там всё — про свою смерть, про Таноса, про Камни Бесконечности. Всё. Но взамен ты даёшь клятву — уничтожить Таноса. Во что бы то ни стало.       Локи рассмеялся. Звук был красивым и совершенно лишённым тепла. — Ты просто сумасшедший! И как, интересно, я на это повёлся? — Тогда откуда я знаю про Таноса? Или про то, что он использовал тебя, как пешку, ещё до того, как ты сам об этом узнал? — выпалил Ноа.       Мгновение — и Ноа был прижат к стене, ноги не касались пола. Холодные, сильные пальцы сдавили его горло. Он не сопротивлялся, лишь смотрел в ледяные глаза бога. — Я могу раздавить тебя, как насекомое, в мгновение ока, смертный, — прошипел Локи, и в его голосе впервые зазвучала настоящая, неигривая злоба. — Но ты… не убьёшь… — с трудом выжал Ноа, борясь за каждый глоток воздуха. — Потому что хочешь… знать…       Локи пристально смотрел на него секунду, другую. Затем хватка ослабла, и Ноа рухнул на колени, давясь кашлем. Он едва успел вдохнуть, как над ним сомкнулись ладони Локи. Не прикасаясь, но ощутимо сжимая пространство вокруг его висков.       Внутри его черепа вспыхнул ослепительный свет. Воспоминания хлынули наружу — не как упорядоченный фильм, а как бурный, хаотичный поток. Детство в другом мире, фильмы, комиксы, сцены… И среди них — яркая, болезненная картина: Локи, задушенный Таносом, а потом лежащий без движения, мертвый. Этот момент бог прокрутил раз, другой, третий, впитывая каждую деталь.       Поток углубился, ухватившись за нить судьбы самого Таноса. Пыль. Битвы. Лица героев, которых Локи ещё не знал. Боль, страх, надежда этого странного мальчика-паука, который знал то, чего не должен был.       Неизвестно, сколько времени прошло — секунды или часы. Но внезапно давление исчезло. Ноа открыл глаза, его тошнило, а в висках стучало. Локи стоял напротив, его лицо было бледным и невыразительным, но в глазах бушевала целая буря — шок, ярость, любопытство, расчёт. — Ты… иномирец, — наконец произнёс Локи, и его губы искривились в ухмылке, лишённой всякой веселости. — Ха-ха. Удивительно. Не правда ли? Он сделал несколько медленных шагов по комнате, будто заново осматривая это обычное человеческое жилище, ставшее порталом в невероятное. — Я надеюсь, наша договорённость в силе, — хрипло сказал Ноа, поднимаясь на ноги. — Ты же понимаешь… если убьёшь его раньше, ты останешься в живых. — Я это и без тебя теперь знаю, — отрезал Локи, и его взгляд стал отстранённым, уже строящим планы в далёких мирах. — Не беспокойся, смертный. Мы с богами… разберёмся.       Он не растворился мгновенно. Сначала стал прозрачным, как дымка, и лишь затем изображение окончательно распалось на изумрудные искры, которые угасли, не долетев до пола.       Ноа остался один в грохочущей тишине. Он медленно сполз по стене на пол, обхватив голову руками. Тело дрожало мелкой дрожью, а ум, перегруженный пережитым, отчаянно пытался осознать одно: он только что вступил в сговор с богом лжи, чудом оставшись в живых. Выпустил джинна из бутылки, последствия чего уже не мог контролировать.