please, just take my soul

Глаза жнеца похожи на блестящие черные монеты — переливаются темнотой, так и манят вглядеться в них сильнее. Конечно, когда он стоял над ним в своем развевающемся черном ханбоке на краю пропасти, посреди шторма, выглядел он куда внушительнее и фатальнее. Сейчас он сидит за скучным офисным столом в скучном офисном наряде, и пугающего в нем только этот его мертвенный взгляд, по которому не прочесть даже, узнал он его или нет. Пахнет от жнеца холодом и могильной сыростью. Если бы Уен не встречал его раньше, то решил бы, что он — квисин, таким чуждым и неправильным ощущается его бледное лицо и неестественно длинное, едва умещающееся за маленьким столом тело. От жнеца несет холодом и мстительностью, а вовсе не покоем, и Уену становится интересно, сколько жалоб уже на него отправили в головной отдел всякие капризные визитеры. Точно не меньше десятка — даже существа по ту сторону не любят, когда им напоминают о смерти, особенно в местах вроде этого. Жнец красив, но толку от этой красоты, если его лицо не подернуто приятной, вежливой улыбкой. Хотя, может, Уена он все же узнал, и только поэтому смотрит с такой леденящей враждебностью. Может, улыбки достаются всем остальным, но Уен и правда виноват перед ним, так что в следующий свой визит принесет ему диффузор с запахом ванили и пряников, это точно повысит шансы жнеца стать работником месяца. Все любят, когда пахнет уютом и домом, даже те, кто свой дом разрушил до основания, сжег и залил кровью. — Ну что, — спрашивает Уен, бесцеремонно складывая локти на стол жнеца и наклоняясь к нему ближе. Он расплывается в улыбке, сверкая острыми зубами, поддевает уголок губы кончиком языка, замечая, как жнеца от этого всего передергивает. — Все в порядке с моими документами? Я знаю, что в порядке, но вам, наверное, слишком смотреть на меня нравится, раз вы так долго меня не отпускаете. — Все в порядке, — отвечает жнец, пододвигает к нему бумаги. — Но формы у вас устаревшие. В следующий раз заполните по новому образцу, но на первый раз этого достаточно. Поставьте свою роспись рядом с галочкой, господин Чон. Вот теперь жнец улыбается, но от этой улыбки холодок по спине пробегает. Уен, наверное, чего-то о себе не знает, потому что холодок этот ему нравится. Он берет ручку, ставит росчерк, кладет ее поверх бумаг. — Вы, конечно, прелесть, но я рад, что мы за… — он не успевает договорить, потому что жнец берет ручку спокойно, прокручивает ее между пальцев, перехватывая поудобнее, а потом прижимает его руки к бумагам и резким, безжалостным движением втыкает ручку в центр ладони с такой силой, что кончик продавливается насквозь, пронзая плоть. Уена ослепляет на секунду яркой болью, и он видит, как вспыхивает в глазах жнеца удовлетворение, когда он закусывает губу, чтобы не вскрикнуть. Жнец отпускает его, вытаскивая ручку. Бумаги покрываются кровью рядом с его подписью. — Добро пожаловать в Сеул, — вежливо произносит жнец, вытирая шелковым платком ручку от его крови, а вот со своего длинного бледного пальца аккуратно попавшие на кожу капли слизывает, прямо на Уена своими пронзительными, горящими глазами уставившись. Уен моргает, не в силах отвести взгляда от этого странного зрелища. Рана на ладони пульсирует болью, сочится кровью. Значит, узнал. Уен поднимает руку к лицу и пытается посмотреть сквозь рваную дырочку, затягивающуюся на глазах, на жнеца. Он не улыбается, когда опускает ладонь, напротив, сбрасывает с себя радушную маску. — Спасибо, — говорит Уен бесцветно, склоняет к плечу голову. А потом шепотом, будто по секрету, сообщает жнецу, только чтобы посмотреть, как у того дернется лицо, когда он это услышит. — Мне понравилось. Жаль, большего вреда ты причинить мне не сможешь, правда? Когда он выходит из зала, заполненного такими же, как у жнеца, кабинками, то не чувствует ни радости, ни предвкушения от того, что домой вернулся. Только горечь. *** Обнаженный парень на алтарном камне так молод, что своими расслабленными чертами лица напоминает ребенка. Ручейки крови тонко тянутся от его груди к желобам, собираются в один поток, заполняя потускневшую золотую чашу, установленную в подножии камня. Уен чертит от его ребер к животу старые руны — такими уже давно никто не пользуется, но он сентиментален, когда дело касается ритуалов. Лезвие тонкое и острое, пронзает кожу при мельчайшем нажатии. Парень еще дышит, но осталось ему недолго, так что Уен нисколько не удивляется, когда чувствует дуновение холодного ветра за своей спиной. Немного раздражается, потому что не любит, когда за его работой наблюдают посторонние, но такие в Корее порядки, и он знал, что так будет, когда сюда возвращался. — У меня есть разрешение, — говорит Уен, не скрывая неприязни в голосе. Лезвие в его руках аккуратно скользит ниже, ведет линию по бедру, лишь едва проходя мимо артерии. Ему ничего не отвечают, и он, закончив узор, оборачивается, нахмурившись, только чтобы встретиться взглядом с жнецом, знакомым ему до отвращения. — Тебя снова посылают в поле? — выгибает бровь Уен. Жнец не скалится в ответ, но видно, что ему этого очень хочется. Смотрит он на Уена, как на жалкого таракана, которого куда лучше было бы раздавить и избавить от существования. Уен вдруг чувствует странное желание его обидеть и решает не сдерживаться. У него были другие планы, но когда парень на алтаре делает последний, медленный выдох, обмякая, окутанный его магией, Уен ловит его душу, выскальзывающую из приоткрытых губ, и втирает ее обратно в кровящие узоры по центру его груди, не давая уйти дальше, возвращая его к жизни. Символы на коже вспыхивают, а потом гаснут, забирая всю энергию, которую он собрал этим ритуалом, обратно. — Что ты делаешь? — спрашивает жнец ошеломленно, делая шаг вперед. Его пальцы взлетают в воздух, но он не успевает ни схватить душу, ни пометить ее мертвой. — Порчу тебе статистику, — смеется Уен, облизывая пересохшие губы. Он встает на ноги, чувствуя слабость во всем теле — он отдал даже больше, чем собирался забрать, но это малая цена за выражение обиды и шока на этом милом, идеальном лице. Он подходит к жнецу, сжимая в руке церемониальный кинжал, и тот не успевает ни отшатнуться, ни исчезнуть в воздухе могильной дымкой, когда Уен вонзает лезвие в его живот, прокручивая рукоять по часовой стрелке. Из его горла сам по себе вырывается довольный тихий стон, когда сквозь металл в его вены втекает древняя, чистая, необработанная энергия. Ему сразу же становится лучше, но еще внутри повисает такая пронзительная и острая тоска, что удовольствие ощущается даже ярче, отчетливее. Жнец хватает его запястье, рывком вырывая его руку вместе с ножом из своего тела. Он тяжело дышит, и его лицо так близко, что Уен не удерживается, другой рукой касается раны на его животе, вдавливаясь в нее пальцами, а потом привстает на носках, впиваясь в его губы злым поцелуем. Возбуждение скользит по его венам, смешиваясь с болью и адреналином, и Уен ни о чем не жалеет, даже когда жнец отталкивает его, швыряя в стену, сверкает своими черными глазами яростно и растворяется в воздухе, оставляя после себя только те части, которые Уен успел своровать украдкой и вобрать в себя полностью. На вкус жнец лучше, чем на вид, а на вид он прекрасен. Уену бы его не провоцировать, а бежать куда подальше, но он все равно вытирает губы ладонью, смотрит на свои измазанные темной кровью пальцы и не может удержаться от того, чтобы не попробовать. На такое в Сеуле, слава богам, разрешение не требуется. *** У жнеца много имен, и ни одно из них Уену не нравится. Он хочет вспомнить, как жнец ему представился, когда несколько сотен лет назад пришел за его душой, приторно мягкий и отвратительно внимательный. Жнец уговаривал его не бояться, плел сказки о том, что за той чертой ничего, кроме покоя, а Уен, конечно, заслужил покой. — Я буду держать тебя за руку, когда мы будем переходить реку, — говорил жнец, протягивая к нему свои длинные бледные пальцы. — Бедный, напуганный, уставший мальчик. Ветер вздымал поля его ханбока, дождь заливал каменный край утеса, ставший от воды уже скользким. Уен сжимал в руках тонкое, исхудавшее тело пришлого чужака, навлекшего беду на их город, и не знал, что делать с тем, что из его собственного живота торчали наружу сквозь разорванную мечом плоть бледно-розовые края кишков. Ему было больно, и ему и правда было страшно, и он и правда смертельно устал, но в глазах жнеца, уговаривающего его сдаться, не было ни капли милосердия, только желание поскорее закончить дело. Он был так уверен, что Уен не вздумает сопротивляться его ленивым уговорам, что взялся за него вполсилы, и это Уена разозлило. Поэтому он впился зубами в шею Понхвана, вырывая из нее кусок, проглотил, не пытаясь даже разжевать. Он встал в его горле комом, но все его тело все равно пронзило тысячами молний, а Понхван взвыл от боли и предательства. Из его спины выползли крылья, разрывая на части одежду, уперлись в грудь Уена, пытаясь раскрыться. Он перевернул чужака лицом к себе, давая им полностью распахнуться, а потом обхватил его руками, делая шаг назад и падая вместе с ним в пропасть. Его душа, которую жнец должен был забрать, почернела от того, что он осквернил священное чудище, но все равно стала бессмертной. Уен не хотел жить, но умирать он не хотел больше, особенно — так. Из страны он бежал, прихватив с собой и обманутого им феникса, и жизнь, которую он выкрал, хотя она того, наверное, и не стоила. — Меня зовут Юнхо, и я тебя не оставлю, — вот что сказал жнец, когда появился перед ним, весь изящный, прекрасный и мертвый. Он даже не попытался сделать так, чтобы это прозвучало искренне, уверенный, что в Уене не найдется ни ума, ни задора, чтобы испортить ему жатву. Он чертовски ошибся. *** Столетия назад жнец бы приковал его к земле и выбил признание пытками. У него они, наверное, выходили здорово — жестокости в нем было куда больше, чем полагалось по статусу, и Уена она будоражила. Он не знал, что натворил жнец при своей смертной жизни, но раз он не рассчитался с долгами до сих пор, вряд ли его грехи были легко прощаемыми. Может, встреться они до того, как перешагнули черту, то им нашлось бы о чем поговорить. Может, это Уен смотрел бы на него со смешанной с отвращением благосклонностью, а не наоборот. Это нечестно, что жнец знает все о его жизни, а Уен о нем — ничего. Сейчас жнец посылает запрос за запросом наверх, и к Уену уже третий раз за месяц приходят с муторными раздражающими проверками. Это тоже пытка в каком-то смысле, поднимать документы, прибираться после обысков, часы проводить на одинаково скучных и дотошных допросах. Бюрократия убивает любое желание жить весело, и Уен уже думает, что зря вернулся домой, смотрит билеты до Америки, где достаточно было заплатить, чтобы тебя не трогали. Но вспоминает едкий взгляд Юнхо и остается из принципа. Хва сидит на полу, поддевая вилкой свою лапшу, никак не реагируя на парочку клерков-гоблинов, стоящих перед ним уже минут десять. Один рыжий и маленький, больше смахивающий на лепрекона, второй — головой чуть ли не в потолок упирается. Уен смеется, прикрывая лицо ладонью, когда видит, сколько противоречивых эмоций проносится на лице второго, когда он в десятый раз зовет Хва, а тот продолжает задумчиво жевать, даже не одаряя его взглядом. — Господин, — мягко просит его первый, опускаясь на колени напротив стола, и это внимание Хва все же привлекает. — Я знаю, что вы уже не раз давали показания, но новые правила требуют, чтобы мы получили видеофиксацию вашего заявления. Поймите, мы сами не хотим отвлекать вас от важных дел. Он протягивает руку и останавливается в сантиметре от лежащей рядом с тарелкой ладони Хва, едва заметно вздрагивая пальцами, как будто не решаясь коснуться. Хва наблюдает за ним с интересом, по-птичьи склонив голову. Клерк-гоблин поджимает губы и мило округляет глаза, без слов умоляя его сжалиться. Уен восхищенно скрещивает на груди руки, потому что ключик к Хва этот маленький мерзавец подбирает безотказно, и откуда только догадался. — Ну ладно, — отвечает Хва, смущенно улыбаясь. — Я доел, так что задавайте свои вопросы. — Спасибо, господин, — расплывается от радости рыжий, и все же задевает его мизинец кончиком пальца, убирая со стола руку. — Я вам бесконечно благодарен. Мы все подготовим, а вы, если хотите, можете немного привести себя в порядок, чтобы на пленке оказаться в своем лучшем виде. Вы и так, прекрасны, конечно, но, может, захотите принарядиться. Не то чтобы я настаивал. Но увидеть вас в истинном обличье было бы величайшей честью. Хва весь загорается, глаза блестеть начинают. Прячется в ванной, а выходит уже причесанный, прекрасный, как павлин, перья выпускает. — Конечно, я здесь по собственной воле, — врет он, даже не поморщившись, сверкая зубами на камеру. — Мы с Уеном хорошие друзья, я волен уйти, когда захочу, просто с ним мне гораздо лучше. Уен вклинивается в конце, плюхаясь рядом с ним на диван, просит высокого клерка повернуть на него камеру, и тот, недовольно хмыкнув, все же слушается. Выглядит он, сидя на корточках с телефоном в руках, очень нелепо из-за своего огромного тела, но злить его все равно не хочется. — Привет, Юнхо, — тянет Уен, каждый звук выделяя. — Приходи сам, раз думать обо мне перестать не можешь. Это жалко, то, что ты делаешь. Так тебе в прошлый раз все понравилось, да? Ну, я же не злодей, знаешь, иногда достаточно просто попросить, чтобы получить то, чего хочешь. Спроси Хва, я могу быть чертовски щедрым. В комнате повисает тишина, и рыжий клерк осыпается в извинениях, кланяясь Хва, клянется, что эту ерунду они обязательно вырежут. Уен показывает в камеру средний палец, высунув язык, встает и уходит из квартиры, громко хлопая дверью. *** В переулке темно и безлюдно. Музыка в клубе грохочет так громко, что оглушает даже рядом с черным входом, в который Уен выскользнул, чтобы выкурить сигарету. Он не то чтобы на охоте, пока просто присматривается, ищет потерянные души, достаточно неприятные, чтобы избавить их от мучений и получить от них взамен еще пару лет жизни. От себя тошно, но иначе он не может, так и смысл об этом слишком долго задумываться. Удар в спину застает его врасплох, хотя стоило бы ожидать, что что-то такое случится — слишком уж активно он махал красной тряпкой перед лицом мстительного и злопамятного создания. Его лицо вжимают в стену, кирпичи царапают кожу. Жнец протаскивает его по камням, и от этого резкого движения из губы Уена вырывает пирсинг, а язык смачивает кровью. Он открывает рот, чтобы закричать на него, но жнец дергает его назад и швыряет на землю, бьет в живот ногой со всей силы, и Уен давится своими словами, не может сделать ни единого вздоха. Жнец срывает на нем свою ярость молча, кидает его из стороны в сторону, как тряпичную куклу, покрывает его тело ударами такими сильными, что смертному бы и одного хватило, чтобы испустить дух, и в какой-то момент Уен даже начинает радоваться боли, когда ничего, кроме нее, в его голове не остается. Он весь кровоточит, прижимаясь спиной к стене, смотрит снизу вверх на жнеца ошалело, и тот вытирает руки платком, возвышаясь над ним, смотрит с яростным презрением, но выглядит все равно красиво. Черная рубашка, черные штаны, обтягивающие его тело до тошноты идеально. Ровно уложенные волосы, ни единой прядки не выбилось. Горящие под челкой глаза. Уен тяжело дышит, не отрывая от него взгляда, разводит колени в сторону, будто приглашая, и жнец вздрагивает, делая шаг назад, когда видит, что Уен возбужден, а не напуган. — Не слишком ли много мне чести от достопочтенного господина? — спрашивает Уен, ухмыляясь. Его зубы покрыты кровью, а во взгляде — ничего, кроме дурацкого вызова. — Я всего лишь колдун, сэр, на вас уже, наверное, в канцелярии косо смотрят из-за вашей одержимости. Он ведет ладонью по своему бедру вверх, и жнец, дурак, не может оторвать от него взгляда. Рука Уена замирает, когда пальцы доходят до паха, не двигаясь дальше. — Юнхо, — шипит Уен, прекрасно зная, что после того, как жнец не смог забрать душу, именем этим он больше не пользовался. Он продолжает едко, смущая жнеца своим ядом. — Я буду трогать себя вечером, вспоминая твои ласковые касания. Юнхо бледнеет и исчезает в воздухе, так и не произнеся ни слова. *** — Отпусти меня, — умоляет Хва, в десятый раз за последний месяц. — Пожалуйста. Я хочу пожить своей жизнью. Он сидит в изножье кровати, вцепившись Уену в ногу, и выглядит далеко не так величественно, как ему положено. Он и правда просит искренне, и от того, что он давно так не делал, становится по-настоящему тошно. Уен винит в этом хитрого гоблина, раззадорившего Хва своей лестью. Уен злится, потому что ненавидит эти разговоры, ненавидит чувствовать себя виноватым, хоть ему было и не за что. Хва ведет себя так, будто он плохой человек, но у Уена отличная память, и обмануть его у феникса не получится. — Нет, — выплевывает он, хмурясь и садясь на кровати, смахивает пальцы Хва со своей лодыжки, подползает к нему, хватая его за острый подбородок и вытягивая вверх его голову. Смотрит на него пристально и разъяренно, от чего Хва дрожать начинает. — Ты еще не расплатился за то, что сделал, и я тоже. Заведи этот разговор еще раз, и пожалеешь об этом. Хва сжимается в комок и прячется в углу, пытаясь вызвать в нем жалость. Но Уен слишком хорошо помнит их жертву даже спустя столько лет, чтобы на него эти спектакли работали. *** Их души жнец собрал без проблем — они шли к нему, напуганные и растерянные, с радостью, и жатва в тот день у него была удачная. От того он и потерял хватку, расслабился, перестал стараться, ослепленный своим успехом. За месяц до того, как Уен должен был умереть, в их город пришел путник — прекрасный и изможденный. Он зашел на площадь, скинул свой походный плащ и выпустил ярко-красные крылья, переливающиеся разными цветами под лучами солнца. Горожане ликовали — не было большего счастья, чем быть благословенными пришествием Понхвана, несущего мир, покой и справедливую награду за все их бесчисленные старания. Предания гласили, что если феникс решал свить гнездо в каком-то месте, то его ничего не ждало, кроме процветания. Уен ликовал тоже, но гораздо тише. Его не особо привечали в его доме — с рождения он был помечен духами, умел с ними общаться. Слова “колдун” на его родине не существовало, и называли его шепотом кем-то вроде шамана. У него не было ни невесты, ни особого будущего, но служил он своему городу изо всех сил, отводя от него напасти и невзгоды. Он и при жизни был грустным, потерянным, но прятал свое несчастье за легкомысленными улыбками и дружелюбностью, надеясь, что однажды кто-то разглядит его настоящего. Из-за этого к людям он был куда внимательнее, чем другие, и первый заметил, что с Понхваном было что-то неладно. Феникс поселился в доме на отшибе города и выходил оттуда редко. Ему приносили еду, но он все равно с каждым днем угасал все больше. Волосы из ярко-красных сначала стали розовыми, тусклыми, а потом и вовсе сединой подернулись. Феникс вел себя так, как будто чего-то ужасно боялся, а глаза его всегда были подернуты печалью. Уен бы, наверное, разгадал все раньше, но он был слишком занят тем, что бегал в лес на встречи со своим другом детства, недавно вернувшегося после военной службы. Сан должен был отправиться обратно по истечении месяца, так что времени у них было мало и на разговоры, и на поцелуи украдкой в тени ветвистых деревьев. Уен думал, что его отъезд будет самым болезненным, что он переживет в своей жизни, но понял, что ошибался, когда держал в своих руках его безжизненное тело и тщетно пытался до него докричаться. Чужаки напали ночью. Зашли бесшумно, и когда на стенах разгорелись предупреждающие костры, уже было слишком поздно. Сан, конечно, бросился в бой, едва успев проснуться, но ничего особо сделать не успел — стрела пронзила его шею, и когда Уен целовал его, покрывая его бледное лицо слезами, кровь пачкала его губы. Феникс прятался в своем доме, когда Уен добежал до окраины, погасив свет и дрожа от страха. Уен вытащил его, повел за собой, тщетно пытаясь выбраться из города, пока чужакам не наскучило разграблять дома и вытаскивать из постелей женщин. Феникс выглядел очень слабым, очень испуганным, и все внутри Уена кричало, что он должен спасти его, пусть и ценой своей жизни. Они наткнулись на отряд солдат в лесу, близко к утесу, и Уен, ведомый непонятной ему самому нуждой и смелостью, прикрыл феникса от атаки. Духи места, им прикормленные, взвились, разъяренные, и разорвали солдат на части, но в животе Уена уже сияла смертельная рана. Он хотел довести Понхвана до обрыва, чтобы тот мог улететь, незамеченный в тумане. Духи шептали ему всю дорогу, что эта птица такой щедрости не стоит. Он бы заметил это раньше, но он умирал, и не обращал внимания на детали, пока его не оглушило осознанием, что и правда настало время ему отправиться на тот свет, вслед за семьей, вслед за Саном. И тогда, глядя на жнеца, застывшего перед ним с холодной улыбкой, он вдруг понял, что волосы у Понхвана вновь стали красными. Духи окружили их, бормоча все громче: — Эта птичка ничего не дает, только забирает. — Он умирал, поэтому забрал отмеренные вам жизни, чтобы жить дальше. — Никто не должен был погибнуть сегодня. — Он не стоит твоего милосердия, он не стоит твоего милосердия. Слышать это было больно, а еще больнее было понимать, что он должен был услышать их раньше, и тогда ничего этого бы не случилось. Поэтому он сделал то, что должен был — забрал у Феникса то, что он выкрал. И поклялся, что не даст ему свободы, пока не проживет каждый ворованный у людей его города год, вплоть до последней секунды. Он не знал, насколько огромным окажется это число, а когда узнал, забирать клятву уже было поздно. *** Юнхо считает, что он просто вор и мошенник, испугавшийся смерти, и поэтому не может понять, почему Уен не бежит от боли, которую он ему причиняет. Он не знает, что Уен не заслуживает ничего, кроме боли, за то, что он подвел тех, о ком должен был заботиться. Мог бы и догадаться — наверняка он видел, как оборвались внезапно нити жизней сотен людей, которые должны были прожить еще очень долго, как по волшебству. Как удлинилась ровно на это же количество линия жизни тощего, эгоистичного магического создания, у которого тогда даже имени своего не было. Они с Хва вместе так долго, что Уен уже давно не может его ненавидеть, но и простить не может. Было бы проще, если бы Хва был мерзавцем, но он просто слишком любил жить, пусть и с грузом вины за сердцем, и в этом Уен его понимал, ведь он сам отказался от смерти не то из страха, не то из принципа. Покоя он заслуживал больше, чем долгих лет, наполненных горечью. Проживать их на родной земле оказывается еще тяжелее, чем на далеких берегах, где ничего не напоминало о его прошлой жизни. Один раз он встречает Юнхо на улице, когда тот собирает души рядом с упавшим в реку автобусом. Он выглядит собранным и спокойным, и в нем нет ни капли от того самонадеянного жнеца, ослепленного эйфорией от хорошей работы, который выкосил в свое время целый город и все равно не насытился. Людей он переводит через черту с добротой и уважением, но глаза его все равно вспыхивают, когда он ловит на себе взгляд Уена, замершего у поручней моста и наблюдающего за ним со странной задумчивостью. Уен остается там до вечера, пока не стихают все огни машин неотложки, а на небе не расцветают блеклые, едва заметные звезды. — Ты изменился, — говорит Уен, когда Юнхо появляется за его спиной, опять весь в черном, опять пахнущий смертью и холодом. — Хорошая работа. Он поворачивается к нему лицом, поясницей опираясь на железное ограждение и смотрит на него без злости, со странным умиротворением. Юнхо подходит к нему вплотную, встает напротив, задрав подбородок и кривит губы. — Мне не нужны твои комплименты, — замолкает, не зная, нужно ли, но все равно спрашивает. — Почему ты вернулся? — Соскучился по дому, — врет Уен, не скрываясь. Протягивает руку, касаясь груди Юнхо своими паучьими пальцами, подцепляет ногтем пуговицу. — Подожди меня еще немного. Когда придет время, я дам тебе забрать мою душу. Юнхо смотрит на него недоуменно и даже не сразу перехватывает его запястье. — Ты бессмертен, — хмурится жнец, отводя его руку в сторону. Наклоняется ближе, вглядываясь в его лицо, и от этого у Уена заходится сердце и расцветает румянец на щеках, так что зря он, конечно, так делает. — Все умирает, когда приходит время, — пожимает Уен плечами, отводит взгляд, чтобы не выдать ему лишнего. — Кому, как не тебе, это знать. Юнхо хочет спросить что-то еще, но Уен ему не дает, бросаясь вперед и прикусывая его ухо. Этот танец куда безопаснее, и он покрывает его шею поцелуями, шепчет на ухо непристойности, наслаждаясь тем, как все сильнее сжимается хватка жнеца на его запястье, до хруста. Жнец уходит, но возвращается ночью, приходит в его спальню. — Я не понимаю, — выдыхает он, нависая над Уеном, распластавшимся на своей кровати. — Чего ты пытаешься добиться? Чего ты от меня хочешь? Уен не собирается рассказывать ему правду, потому что даже с собой он не хочет ею делиться. Куда проще — взвиться вверх, очертить ногтями бледную шею, царапая до крови. Куда проще поймать его колени бедрами, притягивая к себе, и убедиться, что даже мертвый способен на смертные реакции. Юнхо накрывает его собой, сжимает на его горле ладонь, смотря с яростью, как будто не трется о него так, будто умрет если не кончит. Он хочет его душу, но получает только тело, и ненавидит их обоих за это. Уен делает вид, что ненавидит его тоже. *** Все, что есть у него от прошлой жизни — древнее создание, привязанное к нему чувством вины и узами крови, и древнее создание, которое не может перестать грешить, хоть это и продлевает его службу на годы, привязанное к нему желанием увидеть его конец, стать его соучастником. Уен не дает ему свою смерть, но отдается ему, наслаждаясь болью, наслаждаясь зубами, впивающимися в его шею, их общей кровью, перемазывающей простыни. Юнхо не умеет быть нежным, а может, просто не хочет, но они оба бессмертны и оба имеют нездоровые отношения с болью, так что это работает. Юнхо ломает ему запястья, вбиваясь в него сзади, и от этой вспышки Уен сжимается и кончает. Уен сидит на нем верхом и вонзает в него нож раз за разом, не переставая сжиматься вокруг его члена. Ощущается это лучше любого секса, и Юнхо идет быть покрытым кровью, разъяренным, возбужденным — так он почти смахивает на кого-то живого. Уен собирает его лица в своей памяти — спокойные и равнодушные, искривленные от боли, подернутые наслаждением. В этом нет ничего нормального, но он заслуживает всего самого худшего, и дать это ему может только тот, кто ненавидит его так же, как он ненавидит себя сам. Вот только за ненавистью приходит привычка, и вот уже они встречаются раз в неделю, переставая делать вид, что это случайность. Вот только за привычкой приходит привязанность, и кроме тоски, внутри Уена расплывается странное тепло, когда он за ним наблюдает. Вот только за привязанностью приходит что-то, отвратительно напоминающее влюбленность, и Юнхо уже давно не причиняет ему боли в полную силу, а Уен уже давно не пытается вывести его из себя достаточно, чтобы он это сделал. Однажды они занимаются сексом и даже синяков друг другу не оставляют, вместо этого целуясь с каким-то обреченным отчаянием, и это пугает их обоих достаточно, чтобы Уен вскочил с кровати и убежал из квартиры, впервые за все время оставляя Юнхо в одном месте с Хва, который притих и затаился, наблюдая за их странным танцем с интересом и даже надеждой. Глупо, конечно, было так в этом всем растворяться. Уен понимает это очень быстро, когда холодный зимний воздух приводит его в себя и помогает начать думать разумом, а не дурацким бессмертным сердцем. Хва весь сияет, сидя на диване, когда он возвращается домой и застает Юнхо, сидящего перед фениксом на коленях. Он оборачивается на вошедшего в комнату Уена, и что-то в его глазах мелькает, похожее на сожаление, прежде чем взгляд вновь становится ледяным и яростным. — Господин Чон, — говорит жнец, поднимаясь на ноги. — Я вынужден сопроводить вас в заключение за нарушение магических законов и недобровольное удержание в плену священного для нашей страны создания. Вас будут судить на исходе лунного месяца. Подготовьте свою защиту, потому что обвинения очень серьезные. Уен замирает, не в силах сказать ни слова, но почему-то чувствует предательское облегчение, что жизнь его, наконец, сможет закончиться. Но вслух он этого не говорит, а плюет Хва в ноги с презрением, вытягивает вперед руки, позволяя Юнхо надеть на него наручники. Без магии, струящейся по венам, он чувствует себя почти голым. — Как ощущается победа, жнец? — спрашивает он, когда Юнхо телепортирует их в канцелярию и ведет его по длинной лестнице вниз, к тюремным катакомбам. Он ждет злого сарказма в ответ, радости в глазах Юнхо, но замечает только тоску, которой тот раньше никогда не давал отражаться в его взгляде так явно. Юнхо ничего ему не отвечает. Юнхо мог бы сказать ему хоть что-нибудь. *** — Ты спрашивал, почему я вернулся, — говорит Уен. Тут темно всегда, так что он не знает, какое сейчас даже время суток. Юнхо сидит по другую сторону решетки, молча. Он никогда с ним не разговаривает, и это развязывает Уену язык, раз уж все равно его не ждет ничего, кроме смерти. — Наверное, я хотел, чтобы меня наказали. Сам я не мог нарушить клятву, но прошло уже столько лет. Столько жизней я забрал, пусть это были и плохие жизни. Я уже даже не мог вспомнить их лица. Сначала я продолжал, потому что ненавидел эту чертову священную птицу. Но ненависть притупляется. Нам с тобой это очень хорошо известно. Потом просто потому, что обещал им, что проживу за них все, что было украдено. Но в этом тоже много лицемерия, правда? Я не создавал ничего хорошего. Помогал людям иногда, но больше забирал. Почему я живу, а они нет? Он замолкает, задумываясь, а потом улыбается: — Твое лицо я тоже забыл. Поэтому был так рад его снова увидеть. Дней до суда остается не так много, но на душе с каждым их односторонним разговором ему становится легче. *** — Ты сам отведешь меня до зала суда? Какая честь, Юнхо, — тянет Уен восхищенным тоном, пытаясь храбриться. Юнхо слушал его достаточно, чтобы не купиться на его браваду. Уену страшно и неуютно, и с каждым шагом тараторит он все больше: — Знаешь, я ведь просто был мальчиком, говорящим с духами. Маленьким и незначительным. А вы для меня так стараетесь. Я же ничего не значу, просто вычеркнули бы мою душу из круга перерождения, и дело с концом. Зачем все эти процедуры? Уверен, у вас найдутся и дела поважнее крестьянского ребенка, откусившего больше, чем ему было положено. Каждый шаг по лестнице вверх отдается давящей болью в животе, выкручивает ему внутренности. — Как думаешь, они знают, что я не смог сдержать клятву? Тебе известно, наверное, что ждет меня дальше. Известно, увижу ли я их всех еще раз. Я не хочу их видеть, я подвел каждого, когда дал им умереть, и я подвел их снова, не сумев прожить достойной жизни. Даже не сумел выполнить клятву. Я бы себя презирал, если бы был на их месте. — Сколько? — вдруг спрашивает Юнхо, и Уен замолкает от неожиданности, уже успев отвыкнуть от звука его голоса. — Что? — Сколько лет Понхван забрал у твоего города? — Юнхо останавливается посреди лестницы, сжимая за его спиной запястья. — Разве ты не знаешь? — удивленно отзывается Уен, оборачиваясь, и видит, как Юнхо мотает головой. — Он выше меня. Его деяния от меня скрыты. Я и не знал, что он сделал, пока не начал копать после твоего побега. Уен цепенеет, чувствует, как вновь заходится в груди успевшее смириться сердце. — Я прожил лишь одну шестую от того, чтобы было им своровано, — отвечает он наконец и видит, как широко открываются глаза Юнхо, вспыхивая яростью, но впервые она направлена не на Уена. Он не знает, что это для него значит, но перед дверьми в зал заседания чувствует, как Юнхо надевает на его палец кольцо, и после этого в его тело приливает вновь магия, несмотря на наручники. — Беги, — шепчет Юнхо ему на ухо. Уен поворачивается к нему, ошарашенный, не зная, что сказать, поэтому просто вцепляется в его волосы, тянет вниз и целует. — Я не хочу забывать твое лицо, — признается Уен, и это смущает его сильнее, чем все, что между ними было до этого. Юнхо улыбается своей мертвенной, странной улыбкой и подталкивает его в грудь, заставляя отстраниться. Глаза его загораются, когда он дает волю веками копившейся в нем ярости, и от этого у Уена перехватывает дыхание. Юнхо ловит его руку, целуя палец, на котором надето кольцо, а потом прикусывает свою губу, размазывая по металлу проступившие из ранки капли крови. — Тебе не придется, — клянется он, запечатывая свое обещание магическим договором. Уен рисует в воздухе руны и испаряется из здания. Его сил хватает на то, чтобы оказаться рядом с аэропортом. Бюрократия работает как часы, и к моменту, когда он проходит паспортный контроль и попадает в таможенную зону, никто не сможет забрать его оттуда без ордера. А когда они его получат, Уен уже будет очень далеко отсюда. Юнхо сдерживает обещание, и Уен думает, что обязательно заставит его рассказать, как именно, но позже. Они оба в бегах, и им предстоит быть в бегах еще в пять раз дольше, чем Уен уже прожил. — Я тебя не оставлю, — эхом отзывается его неискренние слова из прошлого, в этот раз слишком честные и фатальные, чтобы Уен в них не поверил. Юнхо больше не жнец, хоть и не теряет своего бессмертия, успев украсть его, пока в канцелярии были слишком растеряны из-за его бунта и его чудовищных последствий. Но Уен все равно надеется, что Юнхо станет тем, кто будет держать его руку, когда придет его время идти на другую сторону.