Дно

Что? Ты готов упасть на колени,

Когда это будет необходимо,

Когда под глазами большие тени,

Когда руки исколоты наполовину,

Ты от меня зависишь полностью.

У меня есть то, что тебе надо,

И ты мне деньги отдашь с готовностью,

И будешь смотреть на меня

как на гада. Дельфин — «Дилер»

Октябрь 2017. Никита

Пустые бутылки из-под водки под ногами или крики матери в три часа ночи — чем порадуют сегодня? Каждый раз — сюрприз. Крутите, сука, барабан. Впрочем, с утра в доме тихо почти всегда, и сегодня — не исключение. Натираю лицо перед зеркалом в ванной вонючим полотенцем, а потом шурую на кухню. Никак не могу найти очки. — Сука… А вот и очки. На столе рядом с кружкой, набитой бычками и мятыми банками жатецкого. Все стёкла поцарапанные, и одна дужка отвалилась. — Просил же, блядь. Отчиму в последнее время прям полюбилось откупоривать этими очками бутылки. Уёбок всё делает назло. Насрать. Всего лишь минус три. Забиваю на очки, беру в руки усыпанную пеплом пачку и вытряхиваю из неё оставшиеся сигареты. Одну прячу за ухом — скурю по пути, — вторую кидаю в карман. Затем возвращаюсь в комнату, крадясь в темноте, как сраная мышь в своём же доме. Лишь бы никого не разбудить в этой комнате, а то начнётся. Ещё с ночи губа пиздец опухла. Хорошо, что в этот раз руками махала мать. Иначе б опухла не только губа. Растянувшись на полу, шарю рукой под диваном и достаю пакет с замотанными изолентой свёртками. Прячу в карман и, уже не скрываясь, несусь в предбанник. Быстро запрыгнуть в кроссы, накинуть олимпийку, схватить рваный рюкзак и выскочить на улицу — привычный манёвр. Дальше можно не напрягаться. Холод на улице даже приятен — бодрит. На учёбу не спешу, шарахаясь по двору с зажатой в зубах сигаретой и качая опущенной головой из стороны в сторону. Мало ли повезёт — сошкурю чей-то клад. Халява, приди. В школу заявляюсь после звонка, выслушиваю от охранника привычную тираду, скидываю куртку в раздевалке и, вместо урока обществознания, запираюсь в туалете. В чате, кроме сплетен, мемов и последних выпусков Вджобывателей, уже интересуются, куда пропал Лукьянов и когда начнётся «распродажа». Я выбираюсь из олимпийки, запираю дверь на щеколду, трясу майку за воротник и оседаю на крышку унитаза. За последний месяц терморегуляция прям шакалит: то в жар бросает, то в озноб. Иногда думаю о том, что, может, и не стоило трогать ту невъебенную хрень из чёрного пакета, которую Булат всегда передаёт в латексных чёрных перчатках. И каждый раз, приходя к Булату, спрашиваю, когда эта невъебенная хрень снова появится в продаже, потому что приход от неё ахуенский. Безразлично листая тысячу накопившихся за ночь сообщений в вк, я врываюсь в эту унылую беседу с приятной новостью.

N@giBaToRRR228:

[Кракен в море]

Сообщение тут же отмечается как «прочитано». Никогда не пишу: во сколько, что и на каком этаже. Первый клиент заходит в туалет буквально через минуту и стучится во все двери. Я щёлкаю замком. Дверца приоткрывается. Знакомое лицо. Придурок всегда берёт одно и то же. Игорь, вроде. Да насрать. Будет Игорь. — Есть? Молча киваю. Игорь заходит в кабинку и запирает её не глядя. Купюры шуршат у него в руках. Я слежу, как Игорь считает бабло трясущимися конечностями и, в конце концов, протягивает мне несколько тысяч. Забираю, пересчитываю и меняю на свёрток. — А может у тебя есть, ну, та хуйня? — Нет, — отмахиваюсь. — А будет ваще?.. Вскидываю ладонь, требуя его заткнуться, и прислушиваюсь. За прибавившимся топотом начинают раздаваться новые стуки. Наш негласный пароль. Небрежно дёргаю рукой, выгоняя Игоря. Тот, помешкав, всё же сваливает. В течение ближайших десяти минут сплошь да рядом топчутся торчки. Что ж, нормально: с тех пор как у меня появился вес, город заполнился торчками. Толпы людей устремляются по коридорам, норовя растоптать друг друга. Футболки тёмно-синие, коричневые, серые, чёрные, супримы, венсы, адидасы, трешеры, множество бритых черепов, девицы с длинными ногами, затянутыми в блестящие брюки — ну чисто русалки, а вмазанные ещё и поют, точно сирены. Наслушался. Всё сокращается до одного единственного действия: принять деньги — отдать вес. Никогда не задерживаться, никогда не давать в долг, всегда пересчитывать купюры, просвечивать в окне — если есть подозрения. Булат говорит, что продаю я хорошо. Он также говорит: «Посуди сам, если у школоты есть проверенный барыга — нахера им даркнет? Барыга никогда не кинет, барыга всегда реален, барыга постоянно рядом, и барыга сам найдёт тебя, если будет нужен. А что может предложить их этот ебаный шоп? Анонимности? Ну-ну, блядь. А ещё западню, ненаход, седину от нервяка и хрен знает какое дерьмо в их зипке». И я с ним согласен. Посему стараюсь вести свои дела аккуратно. Нигде не свечусь, не веду переписок, а на прямые вопросы в сети типа: «ты тот самый барыга?» — отвечаю чётко и ясно: «ты ебанат?». Кто меня знает — тот знает, и у того обязательно есть мой номер на быстром наборе. — Стой, Лукьянов! Дай мне чё-нить, — она тормозит меня в коридоре, когда я уже закрыл последнюю сделку. — Больше нет, — и шагаю дальше, но она хватается за мою руку и не даёт сделать и шагу. Приходится обернуться. — Да не пизди, ну, я в курсе, что у тебя-то есть всегда. Сделай исключение, ладно? Я опоздала, потому что Белов напиздел про понос, а училка не захотела выпускать сразу двоих. Упёрлась, старая манда. Я бежала так, что расхуярила коленку, гляди, — Никишина поддевает край своей юбки и беззастенчиво тянет вверх так, что, при желании и наличии очков, я мог бы сказать наверняка, какие на ней сегодня трусики. Она стоит маняще, соблазнительно и всё такое, но что-то в ней не то. Шагнув поближе, я понимаю, в чём дело: у неё гематома на щеке, которую Никишина даже не попыталась скрыть литрами тоналки, как делала обычно. — А ебало где расхуярила? — А это папочка, — её внезапная широкая улыбка леденит кровь. Никишина кладёт руки мне на плечи и прижимается, шепча на ухо: — Ну Никит, ну пожалей меня. Я все выхи проведу, запертая с ним, — её ладони скользят вниз по груди, — и есть только одна штучка, которая может меня утешить, — когда она заканчивает говорить, одна её рука забирается в мой задний карман. Но я отдёргиваю её до того, как Никишина успевает хоть что-то там нащупать. Присматриваюсь к её ногам, улыбке, позе, думаю — она такая доступная и стоит здесь специально для «этого», чтобы легче пережить домашнее «то». Но ни фига: кроме раздражения ничего не чувствую. — Сорян, — повторяю небрежно и скалюсь в ответной улыбке. — У меня нихуя не осталось. — Сука! — она резко выдёргивает руку из моих пальцев и пихает меня в грудь. От былой сосочки нифига не осталось. — Реально зажал? Мне?! Да мне тут больше всех надо, мудила! Хуйло, блядь… да я тебя сдам! — Вперёд, — говорю уже без улыбки. — Только помни, что ты и Маркина, и ещё Соловьёв твой, вот тут, — достав телефон, покачиваю им в воздухе. — Поймают меня — поймают и вас. Просто помни об этом, когда пойдёшь «сдавать». Она шипит, точно ядовитая кобра, и в этой молчаливой ярости вскидывает средний палец, прежде чем удариться в двери туалета и скрыться там со своей маленькой трагедией. Если так подумать, у всех девчонок по венам течёт не кровь, а трагедия — это я понял совсем недавно, когда в целом девчонки начали хоть как-то хорошеть. Я не иду за Никишиной, чтобы успокоить, приголубить, обнять. Я мог бы легко сделать её счастливой прямо сейчас. Сделать так, что она будет бесконечно благодарна мне и больше ничего не потребует. Но мне насрать. Насрать, сколько ещё раз отец ударит её по щеке, лишь бы не скулила. Как и ей насрать на меня. Всё в этом мире должно быть взаимно. В класс захожу за десять минут до конца урока. Старая карга давно привыкла, но до сих пор продолжает устраивать из этого трагедию. — Никита… Что на этот раз? — Раиса Фёдоровна аж дёргается, будто я наступил ей на мозоль, хотя я всего навсего зашёл без извинений. — Проспал? Потерялся? Ты в школу зачем ходишь?! Каждый божий день одно и то же! У меня уже нервов на тебя нет! Посмотри на себя, в чём ты опять пришёл?! Зачем вообще в одиннадцатый пошёл?! Класс, конечно, только рад. Благодаря мне им всем не придётся выслушивать ещё десять минут всю ту тягомотину, которую Раиса Фёдоровна безуспешно пытается погрузить во все эти безмозглые головы. В общем-то, она всех заебала. Я пропускаю мимо ушей ушат дерьма, который на меня выливают. В ответ не говорю ничего. Устал. Не выспался. Настроение дерьмовое. В любой другой день я бы показал ей класс так, что уже давно б отирался за дверью, но сегодня не тот случай. Закончив лютовать, училка падает за стол и прикрывает лицо руками. Класс больше не шепчется, как это бывает обычно. Хотя… есть кое-что, к чему привыкнуть сложно. Я прижимаюсь рюкзаком к стене, долго смотрю на Раису Фёдоровну, которая отчаянно строит из себя жертву, после того как отхуесосила меня. Затем от нечего делать перевожу взгляд на вторую парту по центру, натыкаясь взглядом на новенького. Даже сейчас Данил до него доебаться пытается — передаёт скомканную бумажку, кивками указывая направление. Клочок заканчивает своё путешествие в руках у Синичкиной, та с каким-то до ужаса жалким и печальным видом смотрит на записку, оглядывается, замечая трясущего руками Данила — тот что-то жестами ей доносит, но я издалека не вижу, — затем Синичкина всё же тянется к столу новенького. Как раз тогда и звенит звонок. От неожиданности она роняет бумажку на пол. — Записываем домашнее задание, — с тяжёлым вздохом объявляет Раиса Фёдоровна, как только звон прерывается. Мне надоедает ждать. Хочется поскорее лечь. — Раиса Фёдоровна, я зайду? — Да делай ты что хочешь, Лукьянов… Ну, я и делаю. Захожу, по пути пнув записку, и гребу себе дальше, на галёрку. Отодвигаю стул ногой и падаю за парту, в привычной манере накинув на голову капюшон. За ночь мне довелось поспать максимум час, и прямо сейчас я собираюсь восполнить ещё жизненно необходимые четыре.

***

— Никита… эй? Никита!.. Лукьянов! Стул позади скрипит, я подрываюсь и рассекаю воздух рукой. Ошалевшая Ленка отскакивает в сторону. Сначала направляю своё внимание на неё, затем на рюкзак, на котором до сих пор дрых. Всё нормально. Он там. А на секунду показалось, что там его нет, и я обосрался. Блядь, я лучше руку потеряю, чем то, что в нём. — Ты всё проспал, — докладывает Лена. Она, пожалуй, единственная во всём классе, кто до сих пор не верит, что я толкаю наркоту всем подряд, включая первоклассников. Зря. Я мудак и не раскаиваюсь. — А, да? — Ну, да, — она поджимает губы и осторожно тянет улыбку. — Скинуть тебе домашку? Я сгребаю рюкзак, затем хватаю стул, бессознательно переворачивая его ножками вверх и паркуя на своей парте. — Не, не надо, — отвечаю запоздало, — всё равно не делаю. — Очень зря, — строго отзывается Ленка, поправляет свою сумку и топает на выход, а я следом за ней. — Может хотя бы с гдз списать время найдёшь… — пропускаю её трогательные и ничуть не обидные нравоучения мимо ушей. Когда мы выходим из класса, мне становится как-то не по кайфу. Я ощущаю странную подавленность. Не выспался. В общем, хуйня привычная. Зато время пролетело с дикой скоростью. На дисплее почти четыре часа. Лена продолжает рассуждать, не требуя от меня ответов: — Думаю, если б Валентин Игоревич и Раиса Фёдоровна были вместе, то складывались как минус на минус в плюс, — и тихонько смеётся себе в ладонь. Она славная, но рассуждения её во мне никак не откликаются. Если минус на минус даёт плюс, то почему все зеки до сих пор не стали священниками? Херня. Конечно, я такого Лене не скажу — не хочу рушить её пряничный домик, который она умудрилась возвести вокруг себя на развалинах, где, кажется, каждый первый — либо наркоман, либо гнида. Просто наркоман — он же гнида. Гнида хотя бы не всегда наркоман, хотя я не знаю, лучше это или хуже. В сущности, жизнь у Лены даже хуёвей, чем у меня, потому что она продолжает тешить себя надеждами. Нет, правда, нормальных тут нет. Может в принципе нигде нормальных нет… Мы спускаемся по лестнице на первый. Ещё на втором я слышу, как орёт Даня. Ленка начинает идти быстрей, чуть ли не перепрыгивая ступеньки. Я плетусь следом, не ускоряясь, и замечаю сперва её реакцию — то как она накрывает рот руками, — а уже после крутящихся по полу Даню и… как там его? Да насрать, Ленка напоминает быстрей, чем я успеваю напрячь извилины. — Боже, Даня, отпусти Диму! — она кидается вниз, преисполненная невероятной решимостью разрулить ситуацию, но что она вообще может? Нет, всё-таки трагедия течёт в жилах не у всех девчонок. За редким исключением, в их крови плещется долбаебизм. Я безразлично спускаюсь вниз, никак не реагируя ни на Ленкин крик, ни на разборку. Бегло проношусь взглядом по собравшейся там компашке и гребу на выход, пока кроссовком не упираюсь в чужой рюкзак. Из-за пинка из него вываливается пакет, а из пакета выпадает пиздецки знакомый свёрток. Я оглядываюсь. — Даня, хватит с него! — прикрикивает Ленка, пихая в спину друганов Данька, чтоб те хоть что-нибудь уже сделали. — Отпускай! Самое неприятное в обращении с такими вот людьми, вроде Димы — хорошо одетыми, хорошего роду и прочее, — то, что они убивают всякую веру в человечество. Когда чушь несет какой-нибудь долбаёб типа Дани, я могу вообразить, что, если им слегка заняться, он стал бы мыслить более здраво. А это московское чучело, размахивающее ногами на полу в драке с Даней, подписывает моим иллюзиям смертный приговор. Он имеет все возможности, но ведёт себя так же, как кретины, у которых нет ничего. Я отворачиваюсь и снова смотрю вниз. На рюкзак «Прада». Ну чей же ещё, Господи. Тут и думать не надо. Распинаться с собственной совестью можно очень долго, но у меня её тупо нет. Потому я сгибаюсь, загоняю выпавший свёрток обратно в пакет и выдёргиваю его из рюкзака, пряча в глубокий карман под своей олимпийкой на ходу. Вот тебе, Димочка, первый жизненный урок — снял вес, хоть руку руби, но не бросай его. — Идиоты! Ну как так можно! У вас вообще голова на плечах есть? Я дёргаю куртку в раздевалке и сваливаю. — Даня, чего молчишь? Надеюсь, тебе хоть немного стыдно! Голос бушующей от несправедливости Ленки отсекается хлопком двери.

***

Ноунейм. Клиент:

[нагрянешь с подарочками??? 🙏]

N@giBaToRRR228:

[Во сколько?]

Ноунейм. Клиент:

[да хоть щас! тянки хотят в трип]

N@giBaToRRR228:

[К девяти буду]

Ноунейм. Клиент:

[добро чувак, врубил режим ждуна 😸]

Вырубаю телефон и тяну в рот сигарету. Вчера весь вечер шлялся по дворам, таскаясь из одного подъезда в другой погреться. Иногда даже жалею, что так и не завёл здесь друзей, у которых можно было бы перекантоваться просто так. Перекантоваться мне есть где, но не за просто так. В итоге вчера пришлось ночевать дома. К счастью, отчима там не было, зато мать накидалась в слюни. Заблевала ванну, полы в коридоре и мою зимнюю куртку. Я убил на уборку ебучих два часа. Два часа времени. Я мог заработать тысяч десять, не меньше. С глухим мычанием откинувшись на подмёрзшую землю, жадно затягиваюсь и выпускаю дым через нос. Затем выдёргиваю из кармана свернутое резинкой бабло и в очередной раз принимаюсь его считать. Делю деньги пополам, затем ещё пополам. С любовью пересчитываю свою часть — и с меньшей любовью считаю всё остальное, что уйдёт Булату. До сих пор не понимаю, как это работает. Стоит приличной сумме появиться на руках, как та тут же куда-то улетает — всегда под чистую и всегда внезапно. В итоге я постоянно нахожусь в бесконечной погоне за деньгами, даже когда кажется, что их наконец-то становится больше. Но больше никогда не становится, сука. Каждый день — как судный. Заебался считать. Прячу всё обратно и складываю на груди руки. Небо серое, как обычно. Всякий раз, когда смотрю на небо, на меня нападает тоска. Так что смотрю я, обычно, не долго. Переться никуда не хочу, честно говоря. Но лучше уж я попрусь, чем продолжу глядеть на располосованное облако, что охуеть как некстати складывается в шесть идеальных дорог.