В первый и последний раз

В общей суматохе новогоднего вечера никто не заметил их исчезновения. К тому же, поцелуй начальства на глазах у всего НИИ произвёл такой смущающий фурор, что никому из сотрудников не пришло бы в голову теперь искать их глазами в толпе. А потому Ивану с лёгкостью удалось утащить Киру вверх по лестнице. Теперь они стояли около перил на площадке второго этажа и с почти родительским чувством смотрели за общим праздником. Кира уложила голову на плечо Киврина — впервые за долгое время ей было легко и спокойно. И даже чувство стыда, которое разгорелось в ней добрых полчаса назад после осознания собственной глупости, спряталось поглубже и уснуло. На плечах Киврина всё ещё болталась шуба Деда Мороза, и мех от воротника приятно щекотал Кире щёку. — Как думаешь, — тихо заговорила Шемаханская, — они долго будут это вспоминать? — Праздник? — Твоё чересчур откровенное признание, — по интонации было понятно, что Кира едва удержалась от какой-то колкости. —Думаю, достаточно долго для того, чтобы тебе было стыдно появиться перед ними без кольца на пальце, — несмотря на ответную остроту, Киврин был более чем доволен. Кира усмехнулась куда-то в воротник его шубы. С минуту молчала — видимо, обдумывала очередную шпильку — и наконец отстранилась: —А ведь если бы ты каждый раз делал мне предложение с кольцом, ты бы разорился. —И всё равно ни о чём бы не пожалел, — Иван погладил её по спине и заглянул в зелёные глаза. — Я ценю каждый раз, когда ты сказала мне «да». Если бы Киврину пришлось выбирать одну вещь, за которую он любил Шемаханскую, он назвал бы её очаровательную способность тушеваться от его слов. Эта сильная, властная женщина, начальница и самая настоящая ведьма бог знает в каком поколении краснела, как первокурсница, поджимала губы и смотрела из-под опущенных ресниц в ответ на каждое его признание. И хотя он никогда не был настолько наивен, чтобы верить в свою над ней власть, её смущение ему льстило. — А ещё, — доверительно сообщила ведьма, поддавшись романтическому настроению, — у меня есть свой маленький рейтинг твоих предложений. — Почему я не сомневался, — Киврин усмехнулся. — И какая из моих отчаянных попыток заманить тебя под венец в лидерах? — Первая, конечно — Правда? Я тогда был не слишком оригинален. Это потом уже натренировался, — Иван со смешком увернулся от Кириного тычка в бок. — Дурак, — фыркнула Кира, скрывая смех за недовольно надутыми губами. То самое первое предложение выйти замуж за Киврина она действительно считала самым трогательным. Оно поступило, по сложившейся позже традиции, под Новый год, в конце первого года её управления НУИНУ. Кира тогда уже потихоньку обжилась в директорском кресле, заимела какое-никакое уважение сотрудников и чувствовала себя куда увереннее, чем в первые месяцы после назначения. Их она вспоминала с содроганием… Должность управляющей целым исследовательским институтом свалилась на неё аккурат после зимних праздников. Не успевшие насладиться коротким отдыхом сотрудники были и без того не рады смене руководства. А уж увидев на научном совете молодую женщину и вовсе не смогли скрыть едкого скепсиса. Особенно бесцеремонно скорчил кислую мину Сатанеев, и Кира тогда ещё поняла, что с этим типом она намучается. Не прогадала: помощи от Апполона Митрофановича не было никакой, зато членовредительством он занимался отменно. Отчёты в половине отделов почему-то терялись именно когда их требовала Шемаханская, самые простые испытания растягивались на несколько дней, а сотрудники будто бы не слышали её просьб. И всё выглядело как классическая безответственность, но Кира-то знала, что это саботаж чистой воды. Тут уж и ведьмой быть не нужно было, чтобы догадаться. Единственным, за кого Шемаханская смогла ухватиться в этом хаосе, был её зам по науке. Они познакомились недели через две после её назначения, когда Кира уже потихоньку начинала отчаиваться и срываться на всех подряд, что точно не добавляло ей очков в глазах подчинённых. Всё это время об Иване Степановиче Киврине она только слышала — он, занявший свой пост за пару месяцев до её назначения, был тем, о ком в институте отзывались со странным, нежным почти трепетом. Кажется, его все безусловно обожали (исключая, конечно, Сатанеева). Но оценить на себе волшебное обаяние этого человека Кире удалось только когда он вернулся из командировки. — Могу войти? — мягкий голос раздался за спиной, когда Шемаханская увлеченно поливала цветы в самом конце рабочего дня. Директор хотела было отчитать посетителя за столь поздний визит и отправить домой вместе с его проблемами, но, повернувшись, не смогла совладать с неожиданно располагающей улыбкой. — Конечно. Мы с вами, по-моему, ещё не знакомы? — лейка из её рук исчезла, и Кира заняла своё кресло, приглашая мужчину присесть напротив. — Простите, не было времени представиться — в Смоленске полно работы, сами понимаете, — он улыбнулся, пересекая комнату. — Киврин, Иван Степанович, пока ещё ваш зам по науке, — Иван протянул руку начальнице и мягко пожал её ладонь, прежде чем сесть в предложенное кресло. — Почему же пока? — вскинула брови Кира, про себя отмечая, что загадочный до сего момента Киврин действительно удивительно располагает к себе. — Мало ли, какие порядки у нового начальства. В его словах, которые можно было принять за дерзость, не было ни капли издёвки. Только лёгкое дружеское подтрунивание. И Кире это отчего-то нравилось. — Так вот, что вам успели рассказать обо мне коллеги, — хмыкнула она. — Злая ведьма, Баба-Яга, самодурка… Она, конечно, шутила, но Киврин вдруг оборвал её, посерьёзнев: — Вы слишком строги к себе, Кира Анатольевна. А я не привык верить сплетням. Всё что я понял из нескольких звонков сотрудников: дела у вас не клеятся. И если вам нужна помощь, я хотел бы предложить свою. В конце концов, это моя работа. Кира подняла на него глаза, стараясь скрыть удивление. Это было необычно — чтобы незнакомый человек, хоть и коллега, вот так слёту предлагал ей свою помощь, даже не разобравшись во всём, что происходило. А если она и вправду истеричка, наглая и высокомерная особа? Неужели он просто так верит её сомнительному авторитету? Авансом, без всяких вопросов. Определенно что-то новенькое. — Не буду врать, вы меня только что совершенно обезоружили, — переведя дух, наконец смогла проговорить Шемаханская, — и будет глупо сказать, что мне не нужна помощь кого-то, кто знает этот институт лучше, чем я. Стоило признать это, как злосчастный метафорический камень на её плечах вдруг рассыпался в крошку. Даже дышать стало легче. — Вот и хорошо, — лицо Киврина снова посветлело. — Значит, завтра расскажете мне, что тут у вас случилось, и вместе решим, что можно придумать. А пока не буду вас задерживать. Поздно уже, а утро вечера мудренее, — он снова улыбнулся. — Хорошего вечера, Иван Степанович, — всё ещё удивленная до глубины души, Кира вспомнила о приличиях только когда Иван уже взялся за ручку двери. — И вам, Кира Анатольевна, — он поправил очки в тонкой оправе и вышел в темноту пустой приёмной. Это было настоящим, немыслимым чудом, но со следующего дня дела у нового директора действительно пошли лучше. Как минимум, она ощутила в себе силы управлять этой махиной под названием «научно-исследовательский институт». Киврин, как и обещал, явился утром и до самого обеда просидел у Киры, изучая вместе с ней отчёты. Попутно он рассказывал о тонкостях работы в каждом отделе, о сильных сторонах и, как он сам говорил, изюминках основных сотрудников. Правда, Шемаханская, к своему стыду, слушала вполуха. Сама манера её заместителя говорить — спокойно, слегка по-учительски, поправляя очки и приглаживая в задумчивости волосы — отчего-то притягивала. И действовало это волшебство на весь НУИНУ — этого невозможно было не заметить. Когда Киврин вытаскивал её в столовую, вырывая из лап отчётов, докладов, результатов экспериментов, она замечала, что не существует сотрудника, который не обменялся бы с замдиректора улыбкой и парой слов. Когда Иван выступал на научных советах, с ним почти беспрекословно соглашались. А уж если кому-то нужна была помощь, их всегда ждали и готовы были выслушать в кабинете первого зама. Этот самый кабинет, кстати, произвёл на Киру не меньшее впечатление, чем его владелец. Всё пространство в небольшом, но светлом помещении было заставлено, увешано, завалено часами всех форм, размеров и конфигураций. С ними Киврин мог возиться бесконечно долго: рассматривать под лупой крохотные механизмы, копаться в них тонкой как пёрышко отвёрткой, в прямом смысле сдувать пылинки и сосредоточенно прислушиваться к мерному тиканью, в котором только он один мог различать полутона и на слух определять неисправности. Возможно, в этом не было ничего удивительного — в конце концов, он был не только заместителем директора, но и начальником Отдела нелинейного времени. Но такая трогательная любовь к своему делу ещё больше убедила Киру, что этому человеку можно и нужно доверять. К тому же, с Иваном ей было легко и отчего-то очень комфортно. Личина начальницы будто спадала, и она улыбалась его шуткам, делилась с ним переживаниями, идеями, планами или даже — немыслимая вольность для директора! — могла заглянуть к заместителю в кабинет на чашечку чая. Он стал ей другом незаметно, но она совершенно этому не удивилась. С этим мягким, скромным, но при этом рассудительным и серьёзным человеком невозможно было не подружиться. Это было понятно и правильно. А вот всё, что случилось позже, было не только неправильно, но и совершенно пугающе для такой блюстительницы субординации и негласных рабочих законов, как Кира Анатольевна. Хотя, наверное, абсолютно неизбежно. Неуловимая поначалу перемена в их отношениях случилась спустя несколько месяцев. Стоял холодный март, который здесь, в северном Китежграде вполне мог сойти за ещё один зимний месяц. Кира уже пообвыклась со своей должностью и даже начала замечать, как коллеги проникаются к ней уважением. Дружба же с Кивриным становилась всё более тёплой. Встретить их по отдельности в стенах института теперь было редкостью. Иван буквально прописался в кабинете директора, проводя там каждую свободную минуту, и, на удивление, Киру это не раздражало. Ей было приятно само присутствие заместителя рядом, когда можно было в любой момент посоветоваться или услышать несколько слов поддержки. Сам же Киврин взял на себя заботу о том, чтобы его начальница успевала делать что-то кроме работы — хотя бы есть и спать. Для Киры вовремя принесённая чашка чая или приглашение вместе пройтись до дома в конце рабочего дня были настоящим спасением — за бесконечными задачами, телефонными звонками и желанием стать идеальным руководителем для института, который она уже считала почти родным, ведьма забывала обо всё на свете. При этом зам по науке, кажется, всерьёз задался целью взрастить авторитет своей начальницы среди коллег. Каждое её предложение он встречал с энтузиазмом, по каждому вопросу стремился получить её мнение, а перед каждой из комиссий, которые с пристальным вниманием следили за новым директором НУИНУ, нахваливал Киру с особенным рвением. — Если бы я не знала вас, Иван Степанович, я бы решила, что у вас есть какие-то корыстные цели в отношении меня, — однажды в шутку заметила Шемаханская, когда Киврин в очередной раз помог отстоять на научном совете её идею по реформации отделов. И с удивлением увидела на лице своего заместителя смущенное замешательство, какое бывает у застигнутого за шалостью мальчишки. С тех пор поселившийся в душе червячок сомнения периодически заставлял Киру находить странности в поведении Киврина. Ей вдруг начало казаться, что он чересчур обходителен с ней: все эти чаепития; прогулки до дома по вечерам, когда он придерживает за локоть «чтоб не поскользнулись, Кира Анатольевна»; случайные прикосновения и ободряющие объятия… Очень скоро Шемаханская накрутила себя до такой степени, что из соратника Иван Степанович вдруг превратился в её глазах в кого-то вроде Сатанеева, а его дружба начала казаться всего лишь уловкой. Кира уже начала жалеть, что сразу не обозначила границы дозволенного. Но придумать, как это сделать теперь, так и не успела. Странности в отношениях с заместителем достигли своего апогея ровно в День рождения Киры. Весь день получавшая добрые пожелания от коллег Шемаханская гнала от себя мысль, что ждёт одного единственного «поздравляю». Но Киврин, с самого утра пропадающий в лаборатории временников, появился на пороге её кабинета лишь вечером, когда в большинстве окон института уже не горел свет. — Так и знал, что вы ещё здесь. Даже праздник — не повод уйти домой пораньше? От неожиданности Кира вздрогнула, отрываясь от очередной кипы бумаг и потирая уставшие глаза. — Начальство всегда на посту, — отшутилась она, стараясь не думать, что искренне рада появлению Ивана. — У вас всё-таки удивительная преданность работе, Кира Анатольевна, — он посмотрел на неё с понимающей улыбкой и вдруг достал из кармана что-то блестящее. — Но может хотя бы это поможет вам уходить домой вовремя. Дайте руку. Кира ждала, что он положит подарок ей в ладонь, но вместо этого Киврин заботливо застегнул изящный замок на её запястье. Блестящий презент оказался изысканными часиками необычной формы: циферблат держали в крохотных серебряных пастях две змейки, а сам браслет напоминал настоящую переливающуюся чешую. У Киры перехватило дыхание. — Что вы, не стоило, — только и смогла сказать она, любуясь отблесками настольной лампы в змеиных глазах-изумрудах. Собственные подозрения теперь казались ей глупыми, надуманными и даже недостойными. Он так бережен с ней, а она напридумывала гадостей. — Я не мог оставить вас без подарка в День рождения. — Тогда я не могу оставить вас без угощения, — Кире вдруг отчаянно захотелось загладить вину, о которой Иван даже не догадывался. Она подошла к шкафу и достала коробку конфет и пару чашек, — Коллеги, знаете ли, порадовали, — за конфетами последовала бутылка шампанского. Одним прикосновением руки чародейка превратила чашки в высокие хрустальные бокалы. Пробка выскочила из бутылки с хлопком и шампанское полилось само собой. — За вас, Кира Анатольевна, — Киврин поднял бокал. — За наше с вами взаимопонимание, — улыбнулась директор, и в пустом кабинете эхом отозвался звон хрусталя. Несколько часов пролетели незаметно. Кира переместила кресла поближе к камину, и они устроились возле огня. Разговор, по началу крутившийся вокруг рабочих баек, плавно перетёк в приятную болтовню ни о чём. Когда шампанского в бутылке осталось меньше половины, Кира поймала себя на мысли, что так волшебно и уютно она не чувствовала себя много лет. Иван действительно был ей другом, и никах подводных камней в его учтивости просто не могло быть. К концу бутылки оказалось, что конфеты — паршивая закуска, если до этого много дней работаешь на износ. Кира выпила не так много, но в голове начинала звенеть та приятна пустота, под действием которой совершаются все глупости. И, кажется, не только у неё… — И удобно вам в этих туфлях? — Что? — Удобно, спрашиваю, бегать весь день на этих приспособлениях для пыток? Я буквально вижу, как у вас болят ноги, — Иван многозначительно покосился на её узенькие туфли на каблуке. Кира проследила за его взглядом и едва успела ответить что-то утвердительно-оправдательное, как Киврин соскользнул с кресла и коснулся её лодыжки, расстёгивая ремешок на туфле. Его руки были удивительно тёплыми, а касания — такими невесомыми и нежными, что Шемаханскую бросило в приятную дрожь. Она как завороженная следила за каждым движением мужских пальцев и, кажется, забыла, как дышать. Очнулась Кира только когда почувствовала под босыми ногами мягкий ковер, а уже под собственными пальцами — чужое плечо в вельветовом пиджаке, в которое отчего-то вцепилась. — Да что вы себе позволяете? — на ноги они вскочили одновременно. — Вон! — зелёные глаза ведьмы вспыхнули злостью, а по комнате пронёсся ветер, рисковавший стать ураганом. Киврин растворился в воздухе мгновенно, а Кира всё смотрела в пустоту там, где он только что стоял. Внутри закипала ярость. Она ведь только позволила себе отпустить свои отвратительные подозрения. А он… Как он только посмел? За кого он её принимает? Как только мог подумать… Ни одна четкая мысль в голове так и не оформилась, и Кира зажмурилась, падая обратно в кресло. Она вдруг почувствовала себя отвратительно уставшей и мысленно пообещала подумать обо всём завтра…