Сто этажей одиночества

Имя «Градов» прозвучало как выстрел. Я не знала, кто это, но по тому, как Макар выпалил его, стало ясно: это его личный дьявол в дорогом костюме. Он метался по кабине, как раненый зверь, а я сидела на полу, ощущая, как холод от плиток проникал сквозь тонкие лосины.  Его слова обожгли. «На кой чёрт тут эта девчонка?» Девчонка. Вот оно. Для него я никто. Курьерша. Случайный довесок к его великой трагедии. А Голос… Голос ответил ему с такой ледяной насмешкой, что по коже побежали мурашки. Он говорил о битвах внутри, о шансе… И все это выглядело так, будто нас взяли в плен не ради выкупа, а ради какого-то извращенного психологического спектакля. Когда Голос умолк, в лифте воцарилась тишина. Макар Бейлиц замер у стены, его широкие плечи были напряжены, взгляд прикован к решетке динамика, словно он силой воли пытался вырвать оттуда признание. А потом он медленно, очень медленно повернулся ко мне. Его голубые глаза, еще несколько минут назад полные ярости, теперь смотрели на меня с новым, странным выражением — не брезгливости, а… недоумения? Или, может быть, догадки? — Извини, — тихо сказал он. Слово далось ему явно с трудом, будто он откашлял несъедобный ком. — Это… не имело к тебе отношения. Я глупо взглянула на него, не в силах найти слов. Он извинился. Он. Человек, чье пальто стоило пяти моих зарплат, только что извинился перед курьершей.  — Я… — мой голос сорвался на хриплый шепот. Я сглотнула. — Я, наверное, просто неудачное стечение обстоятельств. Для твоих конкурентов. Он коротко, беззвучно усмехнулся, и в уголках его глаз на миг снова обозначились те самые «веселые» морщинки. — Нет, — он покачал головой и, к моему изумлению, снова опустился на пол напротив меня, согнув одну ногу в колене. Выглядел он при этом так же естественно, как и в своем офисе. — Думаю, этот… Голос… прав в одном. Здесь нет ничего случайного. Ни ты, ни я. Он посмотрел на меня, и его взгляд стал более пристальным, изучающим. — «Бейлиц-пресс»… — произнес он, как бы пробуя звучание. — Это мое. Я его создал. С нуля. И да, у меня есть конкуренты, вроде Градова. Но они борются за контракты. А этот… — он кивнул в сторону динамика, — он играет в другую игру. Я молчала, переваривая. «Бейлиц-пресс». Я видела эту вывеску. Огромными красными буквами на черном фоне на одном из самых пафосных зданий. Так что он был не просто «офисным планктоном». Он был… хозяином всего этого?.. — А ты? — вдруг спросил Макар, прерывая мои мысли. Его тон был не допрашивающим, а… заинтересованным. — Почему курьер? В такую ночь? И тут из динамика снова раздался тот самый, ненавистный Голос. На сей раз в нем звучала почти отеческая снисходительность. — Вот видите? Всего пятнадцать минут честного разговора — и вы уже перестали видеть в друг друге врагов. Поздравляю с первым шагом. Но не обольщайтесь. Путь только начинается. И следующий вопрос, Дарья, будет к вам. Почему вы, зная, что дома вас ждет дочь, вцепились в эту работу так, будто от нее зависит ваша жизнь? Что вы пытаетесь доказать? И кому?   Тишина после его слов стала звенящей. Макар смотрел на меня, ожидая ответа. А я не знала, что сказать. Правду? Сказать, что мне не хватает денег? Что я боюсь очередного провала? Это было бы слишком унизительно. — Я… Я не понимаю, почему должна откровенничать с каким-то анонимным голосом, — честно призналась, взглянув на решетку.  И тут Голос вернулся. Но на этот раз его тон был другим — не насмешливым, не аналитическим, а твёрдым и непререкаемым, как ультиматум. — Давайте установим правила. Я буду задавать вопросы. Вы будете отвечать. Только правду. Всякая ложь, любое уклонение, попытка спрятаться за сарказмом или оскорблением будет считаться нарушением. И за каждую ложь... вы будете расплачиваться… этажом. Он сделал паузу, позволив нам осознать сказанное. Моё сердце замерло. Что это значит? И в тот же миг лифт с оглушительным лязгом рванул вверх. Резкий перегруз вдавил меня в пол, мир за окном поплыл, превратившись в размытую светящуюся огнями ленту. Я вскрикнула и вцепилась в поручень. Макар, побледнев, схватился за другой поручень.  50. Кабина взметнулась до самого верха и остановилась с таким же резким толчком, от которого нас швырнуло к стенам. За стеклом, в кромешной тьме, лишь далёкие огни снежной Москвы маячили где-то в бездне внизу. Мы были на самом последнем, техническом этаже. Выше только крыша. На табло над кнопками загорелось число пятьдесят. И тут до меня дошло. Ледяной ужас пополз по спине, заставляя каждый волосок встать дыбом. Голос управлял лифтом. Он не просто наблюдал. Он держал нас в ловушке, и теперь эта ловушка стала нашей тюрьмой. — Первый вопрос был к Дарье. И он остаётся в силе, — раздался Голос, безразличный к нашему испугу. — Почему вы, зная, что дома вас ждёт дочь, вцепились в эту работу в Новогоднюю ночь? Отвечайте. Только правда откроет дверь к следующему вопросу. Один правдивый ответ на вопрос — и минус один этаж. Чтобы выбраться из лифта, вам нужно ответить на пятьдесят вопросов. Правду и только правду.   Я, всё ещё дрожа, перевела взгляд с тёмного провала за окном на Макара. Он смотрел на меня, и в его глазах я не увидела насмешки. Только молчаливое понимание и… поддержку. Он кивнул, почти незаметно. Правда. Ценой в один этаж вниз, к спасению. Я глубоко вдохнула, готовая выложить свою боль на всеобщее обозрение. Прикрыла глаза, сглотнула горький комок и выдохнула, глядя в пол. — Потому что я боюсь, — мой голос прозвучал хрипло и сдавленно. — Боюсь, что не смогу дать ей нормальное детство. Что она будет расти, как я, в вечной нужде, в вечном «хватило бы на игрушку/на кружок/на нормальные сапоги». Что однажды она посмотрит на меня и увидит... неудачницу. Которая не смогла. И эта работа... она хоть и дерьмо, но эти деньги — они здесь и сейчас. Они решают проблему на один день. А завтра... завтра будет новая. И я снова буду бежать. Я закончила и уставилась в свои колени. Щеки вмиг запылали. Я только что вывернула наружу один из своих страхов. Тишина длилась несколько секунд. Потом раздался мягкий щелчок. — Правда. 49. Голос прозвучал почти одобрительно. И в тот же миг лифт резко метнулся вниз, заставляя сердце провалиться в пустоту. Пролетев один этаж, он так же внезапно дернулся и замер. На табло высветилось сорок девять. Я мысленно перебрала в голове все пятьдесят этажей башни и ужаснулась. Мы умрем здесь стариками, играя в его дурацкие игры. — Вопрос второй. Макар. Почему для вас вопрос «кто вас ждёт» оказался болезненнее, чем застрявший лифт? Макар стоял, вцепившись в поручень. Его лицо, еще недавно бледное от ярости, теперь было искажено другим чувством — холодным, нарастающим осознанием. — Что за цирк ты устроил? — его голос был низким и опасным. — Что тебе от нас нужно? Деньги? Контракты? Поставщики? Назови цену. Я заплачу любую. Просто скажи, что тебе нужно? Из динамика донесся тихий, бархатный смешок. В нем не было радости. Скорее, бесконечная усталость от того, что ему снова и снова задают один и тот же неверный вопрос. — Макар, Макар... Вы по-прежнему меряете мир счетами и контрактами. Меня не интересует материя. Ваши деньги, ваши прессы, ваши патенты... Все это лишь декорации. Пыль на костюме, который вы носите, играя роль Макара Бейлица. Голос замолк на мгновение, и в тишине его слова прозвучали еще весомее. — Мне нужно кое-что куда более ценное. Мне нужна правда. Та, что вы прячете даже от самих себя. И мы будем спускаться этаж за этажом, пока не доберемся до нее. До самой сути. Так что отвечайте на вопрос. Почему он был для вас болезненнее? Макар замер, глядя в пустоту. Он дышал тяжело, будто воздух в лифте внезапно стал горячим. Он боролся сам с собой, и мы оба это видели. Цена за ложь — этаж вверх, в заточение. Цена за правду — этаж вниз, к свободе, но через унижение. И я впервые за этот вечер почувствовала не страх, а леденящую жалость. Потому что какой бы ответ он ни выдавил из себя, это будет больно. Возможно, больнее, чем застрять здесь навсегда. Макар стоял, отвернувшись к окну, но я видела его отражение в тёмном стекле — застывшую маску с напряжёнными скулами. Он дышал медленно и глубоко, словно готовился нырнуть на большую глубину. Руки в карманах были сжаты в кулаки, отчего ткань дорогих брюк натянулась. — Потому что в лифте я хоть что-то контролирую, — его голос прозвучал приглушённо, будто он говорил сам с собой. — Пусть иллюзорно, но я могу пытаться его починить, звонить, кричать... Иметь план. А этот вопрос... — Он резко повернулся к камере, и в его глазах бушевала настоящая буря. Ярость, смешанная с откровенной болью. — Он напоминает мне, что все мои планы, все эти чертовы контракты и победы... они ничего не стоят. Потому что… когда ты приходишь домой, там тишина. Он сделал шаг в центр кабины, и его взгляд стал острым, почти диким, направленным на мигающую черную каплю в углу.  — Потому что «никто» — это единственный честный ответ. И он унизителен. Унизительнее, чем любая неудача в бизнесе. Там ты проиграл сделку. А здесь... здесь ты проиграл всё остальное. Он выдохнул, и из него будто вынули стержень. Плечи слегка ссутулились. — Вот почему, — закончил он тихо, но продолжил исподлобья глядеть в камеру.  Щелчок прозвучал почти немедленно. 48. — Правда. Лифт плавно, на удивление мягко, опустился ещё на один этаж. Но в кабине повисло тяжёлое и невысказанное напряжение. Его признание было горьким, как дым после пожара. И я вдруг с ужасом осознала, что за его холодной оболочкой скрывалась такая же одинокая и неуверенная в завтрашнем дне душа, как и у меня. Просто его страхи были одеты в дорогой костюм, а мои в куртку из масс-маркета. Голос нарушил молчание, обращаясь ко мне. Его тон был спокойным, даже мягким, как у врача, который готовится задать неприятный, но необходимый вопрос. — Дарья, давайте вернемся к началу. Макар вошел в лифт. Опишите одной фразой самое первое, мимолетное чувство, которое у вас возникло, глядя на него. Не мысль, а именно чувство. До того, как вы успели что-то сказать или решить, что он «офисный планктон». Я замерла. Самое первое чувство… Оно промелькнуло тогда, в первые доли секунды, и было тут же затоптано привычной злостью. Но Голос требовал именно его. Я зажмурилась, пытаясь поймать тот самый миг. Лифт на двадцатом этаже... распахнутые двери... и он. — Зависть, — выдохнула я сама от себя не ожидая. Слово вырвалось тихо и стыдно. — Просто... зависть. Я не смотрела на Макара, но почувствовала, как загорелось лицо.  — Объясните, — последовал безразличный, но настойчивый голос. Черт… — Он... он выглядел так, будто весь этот мир, эта башня, этот вид из окна... будто всё это принадлежит ему по праву, — я говорила, глядя в пол, и слова давались с трудом. — А я в своей дурацкой шапке-ушанке и с рюкзаком, на который даже снег налип... я была тут чужой. Лишней. И мне... мне стало дико завидно. От этой его уверенности. Оттого, что ему не надо никуда бежать, и он может позволить себе смотреть на всех свысока. Вот и всё. Я замолчала, съёжившись. Признаться в этом было унизительнее, чем в любом своем финансовом провале. Я ждала его усмешки, какого-нибудь язвительного комментария. Но он молчал. Голос тоже помолчал пару секунд, словно анализируя мой ответ. — Спасибо за честность, — наконец прозвучало из динамика. И в его механическом тоне впервые почудилось что-то похожее на удовлетворение. Щелчок был тише обычного, и лифт плавно, почти незаметно, опустился еще на один этаж. 47. Мы стали на шаг ближе к земле, но внутри у меня все перевернулось. Я только что показала Макару свою самую уязвимую, жалкую часть. И этот страх оказался куда страшнее, чем застрять здесь навечно. Я всё ждала, что он что-то скажет — насмешку, колкость, что угодно. Но он молчал, и от этого было еще хуже. И тогда Голос, как искусный дирижер, перенёс внимание на него. Тон оставался таким же спокойным, но неумолимым. — Макар. Теперь ваша очередь. Та же точка отсчёта. Вы вошли в лифт. Она уже была там. Опишите самое первое, мимолетное чувство. Не анализ, не оценку её социального статуса. Чувство. Что вы ощутили в тот самый момент? Я невольно подняла на него взгляд. Он сидел, откинув голову на стену, глядя в потолок. Его челюсть была напряжена. Он пытался найти ответ в себе, и было видно, что это ему так же неприятно, как и мне. — Раздражение, — наконец отрубил он. Сухо и коротко. — Объясните, — не отступил Голос. — Она стояла ко мне спиной со своим огромным рюкзаком, — Макар провёл рукой по лицу, словно стирая усталость. — В этой... бежевой ушанке. Вся запыхавшаяся. И от нее... пахло холодом, улицей и едой. Резкий контраст с тем, что было секунду назад в моем кабинете. Она ворвалась в мое пространство, пока я мысленно копался в своих проблемах по работе. А потом... — он бросил на меня короткий взгляд, — ...она начала задавать какие-то вопросы. Про отмененный заказ. Словно я был виноват в ее проблемах. Еще один хаос, с которым не хотелось разбираться после девятичасового рабочего дня. Последнее, чего мне хотелось, — это чьего-то присутствия и чужих проблем. Особенно таких... навязчивых. Он сказал это без злобы, констатируя факт. И в этом была своя горькая правда. Я для него была не человеком, а раздражающим вторжением. Случайным сбоем в его отлаженном, стерильном мире, который еще и осмелился предъявлять ему претензии. И снова тишина, и снова щелчок. — Правда. 46. Щелчок прозвучал, и лифт, как и в прошлый раз, плавно опустился еще на один этаж. Цифра на табло сменилась. Казалось, сейчас последует новый вопрос, еще более болезненный, выворачивающий душу наизнанку. Но вместо этого Голос заговорил с той же спокойной, почти механической вежливостью, с какой начинал:  — Благодарю вас за искренность. Вы оба сделали важный шаг — признали первоначальный импульс, без прикрас и самооправданий. Это продуктивно. — Он сделал небольшую паузу, и в его ровном тоне впервые появились нотки чего-то, отдаленно напоминающего... удовлетворение. — Теперь у вас есть время обдумать услышанное друг о друге. Я оставлю вас наедине. Используйте этот перерыв с пользой. Вслед за его словами раздался еще один, на этот раз заключительный щелчок. И наступила тишина. Не та, что была раньше — напряженная, звенящая ожиданием нового удара. А другая. Глубокая, почти оглушительная. Его присутствие в виде незримого груза, давящего на нас все это время, исчез. Мы остались одни в этой холодной, ярко освещенной коробке, и единственным звуком было наше дыхание. Я рискнула взглянуть на Макара. Он сидел, все так же откинув затылок на стену, но его взгляд был теперь прикован не к потолку, а ко мне. В его больших голубых глазах я не читала ни раздражения, ни злорадства. Только тяжелую, усталую ясность. Он слышал мою зависть. Я слышала его раздражение. И теперь нам предстояло как-то существовать с этим знанием. Без посредника, без судьи, без Голоса, который направлял наш диалог. Мы были просто мужчина и женщина, запертые в лифте, с обнаженными нервами и грузом взаимных обид, которые вдруг показались такими... мелкими и человеческими.