Сто этажей одиночества

Тишина после ухода Голоса была странной, будто из комнаты вынесли огромный, гудящий сервер. И тут она, эта девчонка… курьерша… снова выдала нечто, от чего меня чуть не хватил удар. Уголки ее губ поползли вверх в самой что ни на есть вялой, почти побитой ухмылке. — Так значит, ты тот самый владелец заводов, пароходов… — она произнесла это с какой-то горькой иронией, пародируя чей-то голос. — Нал, обнал, металл, это все про тебя? А я думала таким занимаются пузатые ровесники моего отца. Я не смог сдержать короткую усмешку. Не злую, а скорее удивленную. Это была та самая прямая, бездумная и потому безболезненная насмешка, на которую способны только дети или… люди, которым уже нечего терять. — Пароходов нет, — парировал я, встретив ее взгляд. — Невыгодно. А вот нал и металл… да, про меня. Я отвернулся к окну. Ночная Москва лежала внизу, утопая в огнях. Где-то вдалеке, над Парком Горького, надуло в небе несколько жидких, разноцветных всплесков. Салют. Ничтожный, чужой. Кто-то праздновал. — И да, — добавил я, глядя на эти пропадающие в темноте звездочки. — Обычно этим занимаются ровесники твоего отца. Или их сыновья, которые получили бизнес по наследству. А я начал с нуля. Так что, получается, я досадное исключение, которое портит тебе всю картину мира. Я снова посмотрел на нее. Она сидела, обхватив колени в черных джинсах, и ее ухмылка медленно таяла, и сменилась на изучающее выражение, от которого мне стало не по себе. Она явно видела не «владельца заводов».  — С нуля? — переспросила она тихо, и в ее голосе не было уже насмешки. Был просто вопрос. Я кивнул и почувствовал накатывающую знакомую усталость. Голос требовал правды. И, кажется, его уход был самой хитрой уловкой. Потому что теперь мы начали говорить ее сами.  — И с чего ты начал? Небось, в гараже, как Цукерберг? — В ее голосе сквозил скепсис, но и неподдельное любопытство. — И что, никто не помогал? Ни папины деньги, ни связи? Или продажа квартиры бабушки? Я, уставший от лести подчиненных, впервые за долгое время с долей самоиронии решил сказать правду: — Да. Без папиных денег и связей. Хотя все вокруг до сих пор в этом уверены, — я коротко усмехнулся. — Начинал в двадцать один. Не в гараже, конечно, как Цукерберг, а в арендованном подвале, где по весне стояла вода. Мой первый станок весил больше меня, и я чуть не надорвал спину, таская для него заготовки. Она смотрела на меня с тем же изучающим взглядом, будто пыталась совместить два несовместимых образа: мужчину в костюме от «Brioni» и того юнца в замасленной робе. — Двадцать один? — переспросила она, и в ее глазах мелькнуло что-то вроде уважения. — Я в двадцать четыре только Еву родила и думала, как бы на пеленки хватило. А ты... завод. — Не завод, — поправил я. — Тогда это была дыра, пахнущая мазутом и отчаянием. А завод вырос потом. Когда появился первый патент на тот самый пресс. Сейчас мне тридцать три, и я всё ещё самый молодой в совете директоров нашей ассоциации. Но для многих пузатых дядь я всё ещё молодой выскочка. Она покачала головой, и её медные пряди качнулись. — Блин. А я думала, вы все, олигархи, друг у друга бизнес по наследству забираете. Как в сериалах. — Большинство — да, — согласился я. — Но есть и исключения. Которые портят статистику… Я откинулся на стену. Усталость накатывала с новой силой. Эти воспоминания всегда давались тяжело. — А тебе... — я запнулся, подбирая слова. — Сложно? Одной тянуть всё это? Дочку, работу... Она пожала плечами, но в этом жесте была не бравада, а привычная покорность судьбе. — А что делать? Не тянуть нельзя. Мама помогает, конечно. Но она уже немолодая. А Еве нужна одежда, еда, развивашки... Я вот на курсы дизайна хотела записаться, но... — она махнула рукой, и этот жест говорил красноречивее любых слов. Но жизнь внесла коррективы. — Но почему? — спросил я. Во мне проснулся привычный аналитический склад ума. Я видел проблему и инстинктивно искал решение. — Сейчас полно онлайн-курсов. Можно учиться вечерами. Она посмотрела на меня с такой горькой усмешкой, что я сразу понял, что сказал какую-то глупость. Но в ее невероятно завораживающих глазах на доли секунды сверкнула печаль. Цвет ее глаз можно было сравнить с коньяком или виски: богатый, благородный, с золотистыми переливами, когда свет играет в бокале. В них застыл золотистый, медовый и желто-коричневый оттенок. Создалось ощущение, что, если долго смотреть в них, можно разгадать какую-то древнюю тайну.  — Вечерами? — она фыркнула. — Сразу видно, что у тебя нет детей. Вечерами я отмываю Еву от еды, успокаиваю маму, которая весь день просидела с ребенком, разбираю разбросанные игрушки, готовлю на завтра завтрак, обед, ужин и падаю без сил. А еще нужно успеть постирать, погладить... Моя мама… она сложный человек. Она хоть уже и на пенсии, но, когда сидит целыми днями с Евой, принципиально почти ничего не делает по дому. Видимо, чтобы мне жизнь сказкой не казалась. Ведь, когда отец нас бросил, она воспитывала меня без бабушек. В общем, мы с тобой из разных миров. Я с утра до поздней ночи объезжаю пол Москвы на самокате, чтобы заработать на съемную квартиру и простенькую хоть какую-то полезную еду. Онлайн-курс? Я и то, что ты сейчас говоришь, с трудом соображаю. Усталость, Макар. Она не в графиках и дедлайнах. Она в костях. И с ней никакой мотивации не хватит. Она говорила без упрека, просто констатируя факты моего незнания ее вселенной. И впервые за много лет я почувствовал себя не специалистом, знающим ответы, а учеником, который только что получил урок о реальной жизни. — Прости, — тихо сказал я. — Не подумал. — Да ладно, — она вздохнула и снова обхватила колени, глядя в окно. — Ты же не виноват, что твой мир вращается вокруг прессов и патентов. А мой — вокруг капризной двухлетки, ворчливой мамы и конских счетов за ЖКХ. Она устало вздохнула и уставилась на новогодние огни Москвы. — Скоро Новый год, — проверила время на телефоне. — Осталось полтора часа. И тут же ее лицо изменилось. В глазах вспыхнул тот самый огонек, что был, когда я зашел в лифт — смесь отчаяния и дерзости. Она наклонилась ко мне и прошептала заговорщически: — Слушай... Если этот Голос управляет лифтом, значит, и двери может открывать? Прежде чем я успел что-то сообразить, она резко вскочила на ноги, встала посреди кабины и уперла руки в боки, как учительница физкультуры. Ей не хватало разве что свистка в зубах. — Эй! Товарищ... как там тебя... — ее голос, громкий и четкий, с вызовом прозвучал на всю кабину. — А в туалет нас не пустят? Мы что, в заложниках? Я бы не хотела справлять свою нужду прямо на пол кабины. Это как-то не очень по-новогоднему! Я замер, ожидая реакции. Было в этой ее наглости что-то... освежающее. После часов унизительной психологической игры она ударила в самую что ни на есть физиологическую, человеческую точку. И Голос ответил. Почти мгновенно. — Разумный вопрос, Дарья, — послышалось из динамика. В его тоне вновь появились нотки того самого клинического интереса. — Так как вы честно ответили на первые вопросы, вы заслужили выход из кабины. Но с одним условием. Мы с опаской переглянулись. — Выходить будете по одному. И перед выходом... ваши телефоны нужно будет положить в самый дальний угол, к окну. Чтобы я их видел.  Мышцы челюсти непроизвольно сжались. Он лишал нас последней, призрачной возможности подать сигнал. — И учтите, — Голос добавил, словно читая мои мысли. — Сбежать не получится. Остальные лифты отключены. А все двери, ведущие к аварийным лестницам... заблокированы. Это изолированный периметр. Ваша свобода ограничена туалетной комнатой. Пользуйтесь ею с умом. И, Дарья. Уточняю правило. На всё про всё — десять минут. Если по истечении этого времени один из вас не вернется в кабину, вас ждёт наказание. В виде возвращения на самый верхний этаж. Обоих. Его слова повисли в воздухе, и мы с молча переглянулись. Без лишних разговоров я достал из внутреннего кармана пиджака свой смартфон. Она проделала то же самое, вытащив из кармана дубленки потрескавшийся телефон в розовом пушистом чехле. Я кивнул в сторону панорамного окна. Мы оба, словно синхронно выполняющие приказ, положили телефоны на пол в самый дальний угол, прямо у самого стекла, где их было прекрасно видно с любого ракурса. Два черных прямоугольника на фоне новогодней Москвы — символ нашего полного отречения от внешнего мира. — Готово, — коротко бросил я в сторону решетки динамика.  — Я пойду первая, — тут же заявила Дарья, сделав шаг к двери. Я инстинктивно вытянул руку, слегка преграждая ей путь. — Погоди. Как мы узнаем, что с тобой всё в порядке? — Пока один из вас не вернется в кабину, другой не сможет ее покинуть, — немедленно отозвался Голос, отвечая на мой невысказанный вопрос. — Система контроля доступа активирована. Дарья, у вас есть десять минут. Время пошло. Вслед за его словами раздался знакомый щелчок, а затем — резкий, громкий звук металлического засова. Двери лифта с глухим стуком сдвинулись, открывая узкую щель в темный, безлюдный холл. На табло горело число этажа 46. Я медленно опустил руку, отступая на шаг назад. — Ладно. Иди. Я подожду. Она кивнула, скользнула в образовавшуюся щель, и тяжелые двери тут же с грохотом захлопнулись за ней, оставив меня в гулкой, внезапно ставшей еще более пустой, тишине. Я остался один. Наедине с двумя телефонами в углу и всевидящим Голосом. И с неприятным, холодным ощущением, что наша хрупкая, только что зародившаяся связь теперь проверяется на прочность десятью минутами неизвестности. По спине пробежал холодок. Голос снова играл на опережение, закрывая любую лазейку для героизма или глупости. Нельзя было остаться снаружи, чтобы попытаться что-то взломать — твоя задержка больно ударит по тому, кто остался в лифте. Гениально и подло. Тишина. Гулкая, давящая. За спиной время от времени взрывались салюты.  Я смотрел на секундную стрелку на часах. Прошло три минуты. Семь осталось. И тогда Голос нарушил молчание. Его тон был не таким, как раньше, не аналитическим, а скорее... конфиденциальным. Почти дружеским, что было пугающе. — Макар, вы напрасно ей доверяете. Я невольно вздрогнул, но не подал вида, продолжив смотреть на таймер. — Я никому не доверяю, — отрезал я. — И уж тем более анонимному голосу в стене. — Прагматично. Но пока вы здесь стоите, она не тратит время зря. Она осматривает холл. Ищет хоть что-то, что можно использовать в качестве оружия. Или спрятать. Вы не заметили, с какой готовностью она согласилась оставить телефон? Уверен, у нее есть запасной. Дешевый, без SIM-карты, только для экстренных вызовов. Такие люди всегда готовы к обману. В его словах была леденящая душу логика. Она действительно слишком быстро согласилась. А эта ее внезапная инициатива...  Действительно ли она так резко захотела в туалет? Искала ли она что-то? Нет. Это абсурд. Но семя сомнения уже было брошено. — Она считает вас виноватым. Во всем. В своем положении, в том, что застряла здесь. Ее слова о «заводах и пароходах» — не шутка, а издевка. Искренняя ненависть к вашему классу. И сейчас, в туалете, она не молится за ваше спасение. Она проклинает тот день, когда вы родились.  Я сжал кулаки. Это была ложь. Манипуляция. Я должен был это понимать. Но почему-то картина вставала перед глазами слишком ярко: ее сжатые губы, ее взгляд, полный неприязни в самом начале... — И последнее... Она считает вас слабым. Слабым, потому что вы признались в своем одиночестве. Для нее это не откровение, а подтверждение: все вы, богатые, — пустышки внутри. И она будет использовать эту слабость против вас, если представится возможность.  Щелчок. Он умолк, оставив меня наедине с тикающим таймером и ядовитыми мыслями. Я снова посмотрел на дверь. Пять минут. Что она делала там все это время?