Сто этажей одиночества

Я застыл, прислонившись к шкафу, не в силах оторвать взгляд. Для меня, человека, чей мир состоит из графиков, контрактов, лязга металла и сухих цифр, происходящее было сродни магии. Её пальцы, такие неуверенные и дрожащие минуту назад, теперь порхали по клавишам, извлекая звуки, которые я не мог описать словами. Это было... чудо. Какая-то алхимия, превращающая прикосновение к чёрно-белым пластинам в нечто, что заставляло сжиматься что-то глубоко внутри, в груди. Нечто тонкое, хрупкое и невероятно мощное одновременно. Я смотрел на неё, на её сгорбленные плечи, на медные пряди волос, выбившиеся из-под свитера, на её лицо, испачканное остатками черной туши, и озарённое сосредоточенным, почти отрешённым выражением. В этот момент она не была курьером, не была «никем». Она была проводником. Проводником этой... красоты. И я, Макар Бейлиц, который мог купить десяток таких роялей, не почувствовав и малейшей щемящей зависти к тем, кто на них играет, сейчас испытывал нечто вроде благоговения. Когда музыка смолкла, она сидела, опустив руки на колени, и я видел, как её пальцы мелко дрожали. По её щекам катились слезы, но в них не было прежней горькой безысходности. И тогда из ниоткуда, нарушая заворожившую тишину, раздался Голос. В нём не было привычной насмешки или холодного анализа. Он прозвучал... почти тепло: — Браво, Дарья. Поистине... браво. Вы не просто играли, а проживали каждую ноту и тонко чувствовали мелодию. Прошу вас сыграть еще одну мелодию «сонату номер 14» Людвига ван Бетховена.  Она начала играть бодрую мелодию, которая отличалась от двух предыдущих. И я вдруг вспомнил, что терять время было нельзя. Медленно, пытаясь не вызвать подозрений, я обошел музыкальный зал и сделал вид, что выглянул из двери, чтобы посмотреть двери в кабинеты, где мог оказаться ноутбук или рабочий телефон. Я медленно вышел из зала, уже почти прикоснулся к ручке соседней двери… и как вдруг. Дверь в музыкальный зал резко захлопнулась, будто сквозняком, и в воздухе раздался щелчок электронного затвора.  — Сука… — выругался я, а у самого от неожиданности сердце застучало в груди.  Я тут же бросился к двери, пытаясь открыть ее с помощью ручки, но она не поддавалась. В музыкальном зале наступила кромешная тишина, а затем раздался приглушенный бег Даши.  — Макар! Какого хрена?! — крикнула она в испуге.  — Все нормально! Я вытащу тебя! — воскликнул я, а сам понимал, что это маловероятно.  — Ты идиот, Бейлиц!!! Зачем ты туда пошел? — продолжала кричать она.  — Не переживай, мы выберемся! — уверенно изрек я.  — А ведь она права, — раздалось из динамика с потолка. — Каким же надо быть идиотом, чтобы ослушаться в таких условиях? — Заткнись! — рявкнул я, в ярости дергая неподвижную ручку. — Ошибки требуют исправления. А высокомерие наказания. В ту же секунду свет в коридоре погас, погрузив меня в абсолютную темноту. Я услышал громкий щелчок электронного замка на двери в музыкальный зал. — Вы останетесь здесь на час. Каждый в своем одиночестве. Возможно, это время поможет вам обдумать свою... недальновидность. — Даша! — крикнул я, ударяя кулаком по двери. — Ты в порядке? Из-за двери донёсся её приглушённый, испуганный голос: — Да... пока да. А ты? — Все нормально, — пробормотал я, прислоняясь к холодной двери. Час. Целый час. — Ты идиот! — раздался ее раздраженный голос. — Это все из-за тебя! На кой черт ты туда поперся? Что теперь нас ждет?  — Знаю, это все из-за меня. Прости, — ответил я, проведя рукой по волосам. — Я хотел… разведать обстановку.  — Надо же, сам Макар Бейлиц извинился передо мной, — ухмыльнулась она, но в ее голосе сквозила обида. — Перед какой-то курьершей.  — Прекращай, — устало произнес я. — Ты же знаешь… — Знаю что? — перебила Дарья, горько усмехнувшись. — Что такие как я настолько противны тебе, что ты даже не можешь прикоснуться… ко мне? Не знала, что я настолько омерзительна. Знаешь… а я тоже не изменила своего мнения. Все вы напыщенные, высокомерные, моральные ублюдки.  Я громко выдохнул и провел рукой по лицу. Ответить было нечего. Эта девчонка за все наше нахождение здесь, оскорбляла меня уже десятки раз. В обычной жизни я бы даже не обратил внимания, если бы на меня так тявкала какая-то собачонка, ниже меня на полторы головы. Но в подобной обстановке… — Она в ярости на вас, Макар. И не без причины. — Его голос зазвучал только для меня, тихо и ядовито, прямо в ухо, как будто из встроенного в стену динамика. — Вы подвергли её риску из-за собственного тщеславия. Пока вы тут бьётесь в истерике, она там, в зале, спрашивает себя, почему связалась с таким эгоистичным глупцом. Она сожалеет, что вообще разговаривала с вами.  Я сжал кулаки, стараясь не поддаваться. Это провокация. Чистой воды провокация. А в зале, судя по нарастающей панике в её голосе, Голос говорил с ней. — Он... он говорит, что ты просто использовал меня, чтобы добраться до телефона! — крикнула она, и её голос дрожал. — Что тебе никогда не было ни до кого дела. Тем более для такой, как я! — Ты еще не поняла? Он хочет нас поссорить! — крикнул я в ответ, но мои слова, вероятно, тонули в толстой двери. Голос продолжил своё дело, сея ядовитые зёрна в темноте и тишине. — Он видит в вас слабость, Дарья. Обузу. И теперь, когда его план провалился, он будет искать способ избавиться от вас. Помните его принципы? Ненадёжных партнёров он отсекает. А кто ненадёжнее истеричной женщины, которая чуть не сорвала его спасение? — Не слушай его! — заорал я, хлопнув ладонью по двери. — Он лжёт! Но в ответ — гробовая тишина. Он изолировал нас не только физически, но и психологически, превратив каждый наш крик в немое доказательство растущей пропасти между нами. Час одиночества с ядовитым шёпотом в ушах обещал быть вечностью. Он исходил из самой темноты, окружавшей меня. — Она сейчас проклинает тебя, Макар. Сидит там, в полной темноте, и дрожит от страха. И от ненависти к тебе. Ты обманул её доверие. Ты использовал её музыку, её уязвимость, как прикрытие для своей авантюры. Разве может быть большее предательство? Я стиснул зубы, стараясь не поддаваться. Это ложь. Он просто играет на нервах.  — Она вспоминает все твои слова о «ненадёжных партнёрах». И прекрасно понимает, что после этого провала ты будешь видеть в ней лишь обузу, слабое звено. Как только появится шанс, ты бросишь её, чтобы спасти себя. Именно так всегда и поступают люди твоего положения. Из-за двери донесся приглушённый, прерывистый плач. Голос, очевидно, не терял времени и с её стороны. Я прислушался и уловил, как в полной темноте музыкального зала Голос звучал прямо у меня над ее ухом, мягко и убедительно. — … Он никогда не приходил за тобой, Дарья. Твой отец. А Макар... он просто ушёл. Оставил тебя в этой ловушке. Потому что его план был важнее твоего спокойствия. Его побег важнее твоего страха. Тебе уже не кажется это знакомым? Он пытался? Он кричал, что вытащит? Слова ничего не стоят. Посмотри на факты: ты одна, в темноте, благодаря его гениальному плану. Он видел в тебе лишь инструмент. Как и все мужчины в твоей жизни. Как твой отец. Разве ты не заслуживаешь чего-то большего? Его слова попадали в ее самую больную точку, в тот детский страх, что она никому не нужна. Я уже представил, как она тихо плакала в кромешной тьме, прижав колени к груди.  — Блять, да заткнись ты уже! — рассерженно выкрикнул я. — Не слушай его! — Слышишь? — Голос снова обратился ко мне. — Она плачет. От страха. И от осознания, что ты точно такой же, как те, кто бросал её раньше. Ты стал олицетворением всего, что она ненавидит. И каждый твой крик звучит для неё как насмешка.  Я оттолкнулся от стены и в ярости снова ударил кулаком по двери. — Даша! Не слушай его! Он лжёт! Мы выберемся отсюда! Вместе! Слышишь? Я обещаю тебе.  В ответ лишь оглушительная тишина. Голос добился своего. Он возвёл между нами стену не из стали, а из страха и недоверия. Он замолчал, оставив после себя оглушительную тишину, в которой только отдалённые залпы салютов напоминали, что где-то там была нормальная жизнь. И сквозь эту тишину, едва уловимо, до меня донеслись знакомые звуки. Не рыдания, а короткие, захлёбывающиеся всхлипы, прерывистое, частое дыхание. Паническая атака. Черт… Я вскочил, прильнув к двери. — Даша! Слушай мой голос! — сказал я как можно более ровно и спокойно, заглушая собственную тревогу. — Всё в порядке. Ты не одна. Я здесь. В ответ лишь сдавленный стон. — Слушай меня. Ты сейчас в большом-большом зале. Помнишь? Там высокий потолок и панорамное окно, а за ним весь город, все эти огни. И там есть рояль. Тот самый белый рояль, который только что слушал тебя. Он помнит, как ты играла. Он ждёт, чтобы ты к нему прикоснулась. Я говорил, стараясь наполнить слова максимальным спокойствием, выстраивая в воображении картину, противоположную её темноте и страху. — Подойди к нему. Медленно. На ощупь. Ты чувствуешь под ногами паркет? Сделай шаг. Ещё один. Вот и он. Протяни руку и потрогай его. Он гладкий, холодный? Чувствуешь, какой он прочный? Какой настоящий? Он — вот он. И я — вот я. Мы оба с тобой. Ты слышишь меня? Я умолк, прислушиваясь. Всхлипывания стали тише, дыхание уже не было таким рваным. — Глубоко вдохни, — тихо скомандовал я. — И выдохни. Вместе со мной. Вдох... и выдох... Из-за двери донёсся глухой, дрожащий выдох, а затем — тихий, сдавленный голос: — Я... я дотронулась... Он холодный... Облегчение волной прокатилось по мне. Она слышала. Она выполняла команды. Значит, контакт есть. — Отлично, — сказал я, и в моём голосе впервые за несколько часов прозвучала неподдельная теплота. — Теперь представь, что твоя дочка, Ева, стоит рядом и смотрит на этот рояль своими большими янтарными глазами. Она тянет к нему ручку и спрашивает: «Мама, а это твое большое пианино?» Что ты ей ответишь? Наступила пауза, такая долгая, что я уже начал бояться, не стало ли ей хуже. Но потом её голос, слабый, но уже более собранный, пробился сквозь дверь: — Откуда ты знаешь, что у моей дочки такие же глаза, как и у меня… — выдохнула она, шмыгнув носом.  — Я уверен, что у нее такие же медные волосы со смешными завитушками на концах. И такие же веснушки на лице, как и у тебя, — ответил я, и впервые за несколько часов ощутил, как губы расплылись в улыбке.  — Я... я бы сказала ей... что это волшебный рояль. — Она сделала глубокий, ещё немного дрожащий вдох. — Что он может играть сам... стоит только к нему прикоснуться. И что... он играет ту музыку, которая живёт внутри нас. Грустную — если нам грустно. И весёлую — если мы... если мы найдём в себе силы порадоваться. Она замолчала, и я представил, как её ладонь, должно быть, мягко прикоснулась к крышке рояля. — Я бы сказала, что он... как большой белый корабль. И что мы с ней можем... уплыть на нём куда угодно. Прочь отсюда. К её любимой площадке... с жёлтой горкой... Её голос окончательно окреп, и в нём появились нотки той самой нежности, с которой она говорила о дочери раньше. Паника отступала, сменяясь тёплой, спасительной мыслью о ребёнке. Я замер, прислушиваясь. Сначала послышались робкие, одиночные ноты, будто она осторожно ощупывала клавиши в полной темноте. Потом они стали сливаться в неуверенные, обрывистые аккорды. Звук был приглушённым, без педали, но в нём не было прежней паники. Было... исследование. Она играла. Не произведение, а что-то своё, рождённое здесь и сейчас. Мелодия была простой, даже наивной, словно ребёнок впервые подошёл к инструменту и пробовал извлекать из него звуки. Но в этой простоте была странная, щемящая красота. Я прислонился лбом к прохладной поверхности двери, закрыв глаза. В кромешной тьме коридора её музыка была единственным маяком. Я представлял, как её длинные пальцы, те самые, что я видел с аккуратным маникюром цвета йогурта, теперь слепо блуждали по клавишам. Находя их по памяти, по едва уловимому отблеску ночных огней Москвы, падающих с панорамного окна. Она играла, и это было её молчаливым ответом Голосу, мне, самой себе. Ответом, в котором не было слов, но была вся её хрупкая, упрямая сила. Она не сдавалась. И в этот момент я понял, что слушал не просто музыку. Я слушал, как человек заново учился дышать.