Сто этажей одиночества

Я сидела, уткнувшись пальцами в холодные клавиши, и пыталась извлечь из них хоть каплю утешения. В кромешной тьме музыка была единственным спасательным кругом, связью с миром за стенами этой ловушки. Я играла что-то бесформенное, просто водила пальцами по клавишам, стараясь заглушить страх, сосредоточиться на тактильных ощущениях. На шероховатости краёв клавиш, их плавном ходе, лёгкой вибрации струн где-то в глубине инструмента. И вдруг свет. Резкий, ослепительный, заставивший зажмуриться и отпрянуть. Раздался глухой щелчок в двери. Сердце ёкнуло, и я инстинктивно вскочила с табурета, готовясь к новой угрозе. Дверь медленно отворилась, и в проёме стоял Макар. Он щурился и хмурился от яркого света, его русые волосы были слегка растрёпаны, а на лице застыла смесь растерянности и... облегчения? Но не это поразило меня больше всего. Его голубые глаза, всегда такие холодные и отстранённые, сейчас смотрели на меня без привычной стены. В них читалось беспокойство. И это, как ни странно, успокаивало. — Макар, — раздался Голос, — почему ты не помог ей при первом приступе клаустрофобии, как помог сейчас? Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный, но мы оба проигнорировали его. Мы стояли и смотрели друг на друга, и эта минута молчания значила больше, чем любые оправдания или объяснения. Он был здесь. После часа разлуки, после тех ужасных мыслей, которые нашептывал Голос, он был здесь. И его присутствие было осязаемым доказательством того, что я была не одна. Вдруг до меня дошло с пугающей ясностью: в одиночку этот кошмар пережить невозможно. Стены, тьма, всевидящий Голос — они сломали бы меня за несколько часов, оставь он меня одну насовсем. Пусть надменный и колючий, пусть раненый, пусть не идеальный, но он был здесь. И в этот миг, глядя на его уставшее, но живое лицо, я почувствовала облегчение. Я впервые обрадовалась, что видела его. — Время истекло. Возвращайтесь в лифт. Игра продолжается. Голос прозвучал безжизненно и категорично, вернув нас из странного уединения обратно в реальность этой кошмарной игры. То облегчение, что я читала в глазах Макара, испарилось, словно его и не было. Его лицо вновь затянула привычная маска — непроницаемая и холодная. Он первым разорвал зрительный контакт, словно стыдясь той кратковременной слабости. Он спрятал обе ладони в карманы идеально отутюженных брюк. — Пошли, — бросил он через плечо уже уходящим тоном и развернулся к выходу из музыкального зала. Стены снова смыкались. Он снова становился тем самым Макаром Бейлицем — чужим, недоступным, идущим по головам. Я поспешила за ним. Мы вышли в освещённый холл. Лифт ждал, с открытыми, будто насмехающимися, дверями. Его интерьер с блестящим хромом и панорамным окном от пола до потолка казался теперь не символом роскоши, а клеткой. Макар вошёл первым, отряхнул рукав пиджака и занял свою прежнюю позицию у дальней стены, скрестив руки на груди. Его взгляд упёрся в цифры на табло. Я зашла робко, сердце снова начало колотиться. Двери медленно, с тихим шипением, закрылись. Щёлк. Замок. И тогда Голос обратился ко мне. Его тон был сладковатым, ядовитым, словно он подбирал ключик к самой заветной и больной двери моей души. — Даша. Вернёмся к твоему отцу. Ты провела детство, страдая от его отсутствия, виня себя в его уходе. Ты выросла с искалеченным представлением о семье, полученным от озлобленной матери. — Голос сделал паузу, давая каждому слову проникнуть в самое нутро. — И что же ты сделала, став взрослой? Ты не просто повторила её путь. Ты поступила куда более жестоко. Твоя мать была жертвой. А ты стала палачом для своей собственной дочери. Ты намеренно, осознанно, лишила Еву отца. Ты солгала Дмитрию и украла у него право знать о своём ребёнке. Ты построила для дочери тот самый мир одиночества и неполноценности, от которого сама так страдала.  Каждое слово было как удар хлыстом. Я обхватила себя руками, пытаясь сдержать дрожь. — Так что же движет тобой, Даша Филатова? — продолжал Голос. — Глубоко внутри. Не красивые слова о защите, а голая, неприглядная правда. Правда или действие?  Я чувствовала на себе взгляд Макара. Он не смотрел на меня, но я ощущала его внимание, будто физическое прикосновение. Сказать правду? Вывернуть наизнанку свою самую большую трусость и боль перед этим человеком, который презирает слабость? Или солгать и подняться ещё выше, к этому призрачному выходу, который, я уже чувствовала, никогда не будет нам дан? Я закрыла глаза, видя перед собой лицо Евы. Её светлые, доверчивые глаза, и тихо произнесла: — Действие.  Макар резко повернул голову, впервые за долгое время глядя на меня с неподдельным, острым интересом. Он ожидал слабости, ожидал, что я выверну душу в очередной раз. Но я выбрала игру. Голос зазвучал почти с одобрением, чувствуя новый виток напряжения. — Интересный выбор. Готовность к риску заслуживает уважения. Ваше действие, Даша: на этом этаже вы выйдете. Перед вами будет стойка ресепшена офиса компании «Атлант», занимающейся установкой окон и дверей. На ней зазвонит стационарный телефон. Вы возьмете трубку. И скажете правду тому, кто будет на другом конце провода. Всю правду, которую должен знать собеседник. В животе похолодело. Что это за правда? С кем я буду говорить? — Но предупреждаю, — продолжил Голос, и его тон стал стальным. — Если вы, Даша, попытаетесь каким-либо образом сообщить о своем положении, попросить о помощи, или просто проболтаетесь о том, где находитесь и что с вами происходит... двери этого лифта, — он сделал драматическую паузу, — закроются. Навсегда. И с этого момента вы будете выживать в этом здании поодиночке. Вы больше не увидитесь. Игра для вас двоих превратится в сольное выживание. Задание понятно? Я кивнула, сглотнув ком в горле. Страх сковал горло, но в глубине души шевельнулось что-то острое, почти дерзкое. Я не позволю этому Голосу раздеть меня догола снова. Не здесь и не сейчас. Двери разъехались, открывая вид на темный, пустой холл. В глубине его виднелась массивная стойка ресепшена с логотипом «Атлант». На ней, ярким пятном в полумраке, горел один-единственный телефон со старой дисковый панелью. И где его только нашли? Его звонок был пронзительным, нервным, разрывающим тишину. — Иди, — тихо сказал Макар. Его взгляд был прикован ко мне. В нем не было ни прежнего равнодушия, ни снисхождения. Был чистый, нефильтрованный расчет и... что-то еще, что я не могла распознать. Я сделала шаг из лифта, и пол подо мной дрожал. Каждый шаг отдавался эхом в пустом пространстве. Я подошла к стойке. Дрожащая рука потянулась к черной, тяжелой трубке. — Алло? — мой голос прозвучал хрипло и неуверенно. — Даша? — произнес знакомый, годами не слышанный голос. От неожиданности у меня перехватило дыхание. Это был он. Отец Евы. В трубке раздался приглушенный крик малыша. — Что случилось? Ты где? Твой голос какой-то… странный. Голос в динамиках лифта, который, я знала, слышал всё, мягко прошипел:  — Помни об условиях.  Я сжала трубку так, что кости побелели. — Дима... С Новым годом! — Я заставила себя говорить ровно, подавляя дрожь. — Я звоню, чтобы сказать тебе правду. Ту единственную правду, которую я должна была сказать тебе давно. С той стороны провода повисло тяжелое молчание. — Какую еще правду? После всего, что ты наговорила? После того, как заявила, что у тебя есть другой? — Другого не было, — выдохнула я, глядя в темноту за стеклянной стеной холла. — И никогда не было. Я солгала. Я... тогда просто очень испугалась. — Испугалась? Меня? — в его голосе прозвучало недоверие и боль. — Нет. Не тебя. Я испугалась, что ты оставишь меня. Как мой отец когда-то оставил нас. Я подумала, что лучше уйти первой, под предлогом, который заставит тебя возненавидеть меня, чем ждать, когда ты сам уйдешь, и я снова останусь никому не нужной. Я была трусихой, Дима. И я... я была неправа. Очень. Я замолчала, слушая свое сердцебиение в ушах. Из лифта на меня смотрели широко раскрытые глаза Макара. Он замер, будто боялся спугнуть хрупкое равновесие. — И что? — голос Дмитрия дрогнул. — Зачем ты мне это говоришь сейчас? Спустя три года?  Это был самый опасный момент. Правда, которую требовал Голос, была высказана. Но сейчас я должна была ответить на его вопрос, не нарушив условий. Я глубоко вдохнула, собирая всю волю в кулак. — Потому что сегодня я поняла, что ложь... что она создает точно такой же мир одиночества, от которого я так отчаянно пыталась убежать. И некоторые вещи нужно говорить. Просто потому, что это правда. Я не просила помощи. Не сказала, где я. Просто говорила с человеком, которого когда-то любила. — И есть еще одна правда, — голос сорвался на шепот, но в тишине холла он прозвучал громко и четко.  Я сжала трубку так, что пластик затрещал. И замолчала. В ладонях скопился пот, и трубка едва не выскользнула. Сердце стучало в висках, ушах и металось в груди, словно израненная птица. Желудок скрутился в тонкий узел, и тошнота подступила к горлу. Сказать правду оказалось непосильной задачей. — Дима... у тебя есть дочь. Ей два года и три месяца. Её зовут Ева. С той стороны провода не последовало ни звука. Ни возгласа, ни ругательства, ни даже дыхания. Была лишь оглушительная, абсолютная тишина, более страшная, чем любой крик. Мне показалось, что связь прервалась. — Дима? — робко прошептала я. — Что?.. — его голос был чужим, прерывистым, словно его вырвали из самого нутра. — Что ты сказала? — У тебя есть дочь, — повторила я, и с этими словами камень, который я таскала в груди все эти годы, наконец сдвинулся, причиняя невыносимую, освобождающую боль. Слезы сами потекли по щекам, горячие и соленые. — Я родила её. Она... у нее мои глаза. И твое упрямство. Я... украла у тебя эти два года. Прости. Прости, что была трусихой. Из лифта на меня смотрело бледное, застывшее лицо Макара. Он понимал, что происходит. Он слышал в моем голосе ту самую бездну отчаяния и вины, через которую прошел сам. В трубке послышался резкий, сдавленный вздох, словно Дмитрию перекрыли кислород. — Где ты? — его голос был хриплым и сломанным. — Где вы? Я сейчас же... — Нет! — почти крикнула я, вспомнив об условии. Паника сжала горло. — Не надо. Не сейчас. Я... я не могу сейчас говорить. Я просто должна была тебе сказать. Это всё. Просто знай. Я не дала ему возможности ответить, с силой положив трубку. Гудки не зазвучали. Была лишь мертвая тишина, в которой стоял звон от собственного признания. Повернулась и, почти не чувствуя ног, побрела обратно к лифту. Я сделала это. Сказала. Облегчения не было. Была лишь оглушающая пустота и леденящий страх перед тем, что будет дальше. Я переступила порог лифта, и в тот же мир двери с шипением закрылись за моей спиной. Я облокотилась на холодную стену, дрожа всем телом, и закрыла лицо руками. Рыдания подступили комом к горлу. — Действие засчитано. Лифт плавно опустился на 36 этаж.  Макар не двигался. Он молча смотрел на меня. И в его голубых, все еще холодных глазах, не было ни осуждения, ни жалости. Было тяжелое, безмолвное понимание цены, которую только что пришлось заплатить за правду. Макар стоял неподвижно, наблюдая, как моё тело содрогалось от беззвучных рыданий. Я видела борьбу в его глазах: привычное желание отстраниться, сохранить дистанцию, и новое, робкое понимание, что происходило что-то, выходящее за рамки его холодных расчетов. Его пальцы слегка зашевелились, будто он собирался сделать шаг, протянуть руку... но нет. Он не решился дотронуться. Стена была всё ещё слишком высока. Вместо этого он сказал тихо, почти срываясь на шёпот, и его голос прозвучал непривычно хрипло: — Это потребовало мужества. Большего, чем любая моя сделка на несколько миллионов. В его словах не было пафоса. Была суровая и уважительная констатация факта. Я кивнула, не в силах вымолвить слова, вытирая лицо рукавом свитера. На нем появились размазанные остатки черной туши и легкой тональной основы. В этот миг его признание значило для меня больше, чем любая жалость. И тут, будто поджидавший этого момента ослабления, зазвучал Голос. Его тон был ядовито-сладким, аналитическим, словно хирург, выбирающий место для точного надреза: — Браво, Даша. Поистине душещипательный момент. Макар, а тебя это не трогает? Вид женщины, разрывающейся между болью прошлого и страхом будущего? Тебе, должно быть, это знакомо. Давай поговорим о твоих родителях. Воздух в лифте мгновенно вымер. Макар застыл, его плечи напряглись, а взгляд, только что смягченный, снова стал остекленевшим и отстраненным. — Оставь их в покое, — произнес он глухо, но Голос уже набирал силу. — Твоя мать. Инсульт. Отец. Цирроз. Оба диагноза, которые можно было если не предотвратить, то отсрочить на годы при должном лечении и уходе. При деньгах, которые у тебя уже были. Но ты был слишком занят. Строил империю. Доказывал всему миру, что ты не тот мальчишка из вонючего подвала. А они... они так и не увидели твоего успеха. Они видели только того замкнутого, злого парня, который считал их обузой. Правда ли, Макар Бейлиц, что в самой глубине души ты не просто их не спас... ты был почти рад, когда их не стало? Ведь их смерть освободила тебя от самого позорного напоминания о том, кем ты был. От твоего прошлого. Это был удар на поражение. Голос не просто обвинял его в бездействии. Он обвинял его в тайном, подсознательном желании избавиться от них. В том, в чем Макар, возможно, боялся признаться даже самому себе в самые тёмные ночи. Макар побледнел. Он сжал кулаки, и я увидела, как задрожали его скулы. — Молчи, — его голос был низким, звериным рыком. — Ты ничего не понимаешь. — Я понимаю всё, — парировал Голос. — Я вижу данные. Я анализирую мотивы. А ваши мотивы, Макар, всегда были кристально чисты в своей эгоистичности. Вы не помогли им, потому что боялись, что, вытащив их, вы сами снова погрузитесь в то болото. Вы спасли себя. Ценой их жизней. Правда или ложь? Макар стоял, словно парализованный. Он не смотрел ни на меня, ни на динамик. Он смотрел в пустоту, в своё отражение в полированной стали лифта, и в его глазах бушевала буря из стыда, ярости и невыносимой боли. Он не мог солгать. Голос знал его слишком хорошо. Но сказать правду... означало признать самое чудовищное в себе. Лифт замер в ожидании. Судьба очередного этажа висела на волоске его следующего слова.