Сто этажей одиночества

Голос нарушил тишину, и его внимание снова переключилось на Дашу. После моего монолога, её лицо было бледным, а во взгляде была целая буря. — Даша, — произнёс Голос, и в его тоне снова зазвучала знакомая ядовитая игривость, — давайте вернёмся назад. Я дал задание Макару обнять вас. Но он отказался. Почему, как вы думаете, он это сделал? И что вы почувствовали в тот самый момент, когда он посмотрел на вас и сказал «нет»? Правда или действие? Она сидела на полу, и её взгляд стал отстранённым, будто она провалилась в ту самую минуту. В минуту, когда я выбрал самый простой для себя выход — отстраниться. Ценой правды. Ценой её чувств. Она медленно подняла на меня уставшие янтарные глаза, и в её взгляде не было того понимания, что было минуту назад. Там была старая, затянувшаяся рана. Была та самая девочка, которую снова оттолкнули. — Правда, — выдохнула она, и её голос был тонким, как лезвие. Она смотрела прямо на меня, и её янтарные глаза были полны не упрёком, а принятием. — В тот момент я подумала, что он смотрит на меня, как на грязь, — тихо сказала она. Каждое слово было будто выбито на камне. — Я была для него никем. Случайной попутчицей, чьи проблемы его не касаются. И это... это было хуже, чем любой провокационный вопрос. Потому что это была правда из реального мира. Мира, где люди вроде него не замечают людей вроде меня. И я почувствовал... стыд. Стыд за свою слабость. И полное, абсолютное одиночество. Лифт дрогнул и с мягким щелчком поехал вниз.  18. — Правда. Горькая и унизительная. Я стоял, не в силах ничего сказать. Хотел крикнуть, что это не так. Что это не она, а я. Что это я был грязью и тем испуганным мальчишкой, который так боялся прикоснуться к чему-то хрупкому и сломать, что предпочёл оттолкнуть. Что её слёзы не вызвали во мне отвращения — они вызвали панику. Панику человека, который не знал, как помочь, и потому каждый раз выбирал побег. Но я ничего не сказал, а просто смотрел на неё. И впервые за весь вечер мне захотелось не выиграть, не выбраться, а стереть с её лица это выражение принятия боли. Голос позволил тягостной тишине повиснуть после слов Даши. Казалось, он наслаждался тем, как её правда, будто кислота, разъедала последние остатки моего самоконтроля. Стыд жёг меня изнутри. Я видел, как она сгорбилась, устав от всего этого, от моей чёрствости, от этой игры. — Макар. — Голос обратился ко мне, и в нём снова звучала та же опасная, игривая нотка, предвещающая нечто ужасное. — Мы много говорили о ваших страхах. О вашем прошлом. Но давайте поговорим о страхе, который вы вызываете у других. В частности, в Даше. Мышцы спины мгновенно напряглись.  — Вот мой вопрос, — продолжил он. — Осознаёшь ли ты, что одним своим отказом в объятиях ты причинил ей больше боли, чем все последующие провокации? Что в тот момент ты стал для неё не просто бездушным бизнесменом, а олицетворением всего того безразличия и жестокости, с которыми она сталкивалась всю свою жизнь? Правда или действие? Это был капкан. Признать это — означало признать свою чудовищность. Согласиться с тем, что я монстр, которого она во мне увидела. Я не мог. Я не был им. Я был... испуган. Но это оправдание звучало бы так жалко. — Действие, — выдохнул я, и слово обожгло горло, как кислота. — Предсказуемо, — почти вздохнул Голос. — Вы так и не научились смотреть в глаза своей тени. Что ж, раз вы выбираете действие, оно будет соответствовать вашему поступку. Вы отказались от простого прикосновения тогда. Сейчас вы будете его имитировать. Двери лифта внезапно разъехались, открывая тёмный, пустой холл. — Ваше действие, Макар, — прозвучал Голос, и его голос притих, став интимно-опасным, — заключите Дашу в объятия. Прямо сейчас. Обнимите её так, будто от этого зависит ваша жизнь. Прижми её к себе. Заставьте её и себя поверить, что в этом есть хоть капля искренности. Она тут же подскочила на ноги, как ошпаренная. Её глаза, широко раскрытые, метались между мной и дверями лифта. — Нет, — прошептала она, качая головой. — Не нужно. Макар… пожалуйста, не надо. Мы замерли, уставившись друг на друга через небольшую, но казавшуюся бездонной пропасть в центре кабины. Она смотрела с опаской, с тем самым животным страхом, который я видел в её глазах в самом начале. А я... я сжал челюсть до боли. Мышцы на лице окаменели. Взгляд мой был пустым и отрешённым, потому что только так я мог скрыть бурю внутри. Стыд, ярость на Голос, и какое-то щемящее, непривычное чувство вины перед ней. Я сделал шаг вперёд. Она испуганно вжалась в стену, будто пытаясь провалиться сквозь сталь. Её пальцы вцепились в выступ поручня. Сделал ещё один шаг. Теперь мы стояли в паре сантиметров друг от друга. Я слышал её прерывистое дыхание, чувствовал исходящее от неё тепло. Сердце стучало где-то в ушах, оглушительно и дико. Это было хуже, чем любые переговоры с министрами. Я поднял руки. Движение было неестественным, механическим, будто мои суставы скрипели от ржавчины. Я не смотрел ей в глаза. Смотрел куда-то в пространство за её головой. И затем обнял её. Это не было объятием. Это было сооружением конструкции из двух тел. Мои руки легли ей на спину, одна чуть ниже лопаток, другая на талию. Я не прижимал её, я просто... заключил в ограждение из своих рук. Её тело было напряжено, как струна, каждым мускулом отвергая это прикосновение. Моё — деревянным и негнущимся. Мы стояли, прикасаясь, но не соединяясь, как два манекена, поставленные в нелепую позу. Я чувствовал мягкую шерсть её свитера под ладонями, тонкость её костей. Чувствовал, как она замерла, затаив дыхание. В лифте стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь нашим неровным дыханием. Никакого утешения. Никакой близости. Только неловкость, висящая в воздухе тяжёлым, невыносимым покрывалом. И жгучее, унизительное осознание того, что даже в этом я не смог быть нормальным. Не смог сделать это хоть сколько-то по-человечески. Я симулировал объятие, и симуляция вышла настолько убогой, что было больно нам обоим. Она вырвалась. Резко, отчаянно, будто мои руки обожгли её. Один толчок, и она отпрянула, её глаза, полные слёз и отвращения, на мгновение встретились с моими, а затем она развернулась и шагнула за порог лифта. Не оглядываясь. В темноту холла, в эту непроглядную, пугающую неизвестность. И меня накрыла горькая, едкая волна, которая сожгла всё внутри. Она предпочла абсолютную тьму и неизвестность, лишь бы не терпеть моих прикосновений. И я остался стоять здесь, в освещённой кабине, с пустыми руками и щемящим чувством в груди. Теперь я понял. Понял, что она чувствовала тогда, в лифте, когда я отказал ей. Такое же жгучее унижение. Такое же леденящее одиночество. — Макар, — раздался Голос, и в его ровном тоне слышалось почти что удовлетворение. — Дарья предпочла вашему обществу неизвестность в темноте. Вам будет о чём подумать на досуге.  Я услышал тихий, прерывистый звук. Шмыганье носом. Вглядевшись в полумрак, я увидел её. Она сидела на корточках у дальней стены, в пятне слабого света от лифта, прижавшись лбом к коленям. Её плечи мелко вздрагивали. — Даша… — произнёс я тихо. Голос сорвался, стал чужим. — Я сделал шаг из лифта. Пол под ногами был холодным. — Нужно зайти, — сказал я, пытаясь говорить спокойно. — Он должен опуститься на один этаж. Она не ответила, лишь её плечи содрогнулись сильнее. И тогда во мне что-то сорвалось. Я резко развернулся, обращаясь не к ней, а к стенам, к потолку, к этому невидимому кукловоду. — На кой чёрт ты открыл двери?! — мой голос прорвался, грубый и сломанный, полный ярости и бессилия. Ответ последовал мгновенно, беззлобный и безжалостный в своей простоте: — Чтобы у неё был выбор. И она его сделала.  Эти слова повисли в воздухе, окончательные и неоспоримые. Он дал ей выбор. И она выбрала не меня. Всё было именно так, как она сказала. Я был тем, от кого бегут. Тем, чьё прикосновение было хуже одиночества в темноте. Я стоял, повернувшись спиной к её сгорбленной фигурке, и смотрел в чёрный прямоугольник дверей лифта. А позади меня тихо шмыгала носом женщина, которую я, кажется, только что окончательно и бесповоротно потерял, даже не успев понять, что она для меня значила. Я не выдержал. Тихое шмыганье за спиной и этот спокойный, всевидящий голос сводили с ума. Я резко развернулся и с силой ударил ладонью по панели с кнопками. Глухой удар отозвался эхом в пустом холле. — Прекрати! — мой голос прозвучал хрипло. — Хватит! Кончай эту пытку! Голос не проявил ни малейшего раздражения. — Почему вы злитесь, Макар? — Ты ещё спрашиваешь?! — я чуть не закричал, пока ярость приливала к лицу. — Издеваешься? Ты запер нас в этой клетке и стравливаешь друг с другом, будто мы лабораторные крысы! Ты выворачиваешь нас наизнанку! Я ждал насмешки, нового ядовитого замечания, но его ответ был поразительно спокойным: — Нет, Макар. Я спрашиваю, почему вы злитесь именно сейчас? После объятий с Дарьей?   Я замер, словно меня окатили ледяной водой. Его слова вскрыли ту самую гнойную рану, которую я пытался игнорировать. — Не от того ли, — продолжил философствовать Голос, — что вам горько и досадно, что она отвергла вас? Не из-за игры. Не из-за лифта. А потому что её отпор задел лично вас. Потому что впервые за долгое время кто-то посмел отказать Макару Бейлицу не в сделке, а в простом человеческом прикосновении. И это причиняет вам боль. Всё было именно так. И от осознания этого стало лишь больнее. Я злился не на Голос. Я злился на неё. За то, что она не приняла моё убогое, вымученное объятие. За то, что заставила меня почувствовать себя отвергнутым. Униженным. Я стоял, тяжело дыша, и смотрел в темноту, где она сидела. Вся моя злость, вся ярость, что кипела во мне секунду назад, ушла, оставив после себя лишь горькую, холодную пустоту. Голос был прав. Как всегда. Он видел меня насквозь. И самое страшное было в том, что в этой пустоте рождалось новое, незнакомое чувство. Не злость. А стыд. Стыд за свою злость. За то, что в этот момент я думал не о её страхе, а о своей уязвлённой гордости. Я медленно опустил голову. Слова застряли в горле. Спорить было бесполезно. Он победил. Снова. Голос нарушил тишину, его тон был уже не аналитическим, а приказным, словно он отдавал распоряжение подчинённому: — Ваше следующее задание, Макар. Успокойте Дарью и убедите её зайти в лифт.  Просто. Чётко. И безвыходно. Не «правда или действие». Просто приказ. Он понял, что игра в выбор себя изжила, и теперь он будет напрямую дирижировать нами, зная, что я буду подчиняться, чтобы не стало хуже. Я медленно поднял взгляд. Она сидела, зарывшись лицом в колени, её фигура в потрёпанном свитере казалась до неприличия маленькой и беззащитной. Убедить её? После того, что только что произошло? Это было всё равно что попытаться подозвать к себе дикого, испуганного зверька, которого только что спугнули. Сделал шаг в её сторону. Скрип моих подошв по полу прозвучал оглушительно громко. Она тут же напряглась, её плач оборвался, сменившись настороженной тишиной. — Даша, — начал я, и мой голос прозвучал чужим и неуверенным.  Я не знал, что говорить. Все слова казались фальшивыми. «Прости»? Это ничего не изменит. «Нам нужно двигаться»? Это прозвучало бы как очередная холодная констатация факта. Я остановился в паре шагов от неё, не решаясь приблизиться. — Послушай... — я замялся, чувствуя себя идиотом. — Нам... нужно зайти в лифт. Она не шевельнулась. — Он не поедет дальше, пока мы не будем внутри. Оба. Никакой реакции. Только её сгорбленная спина. Я провёл рукой по лицу, собираясь с мыслями. Угрожать? Умолять? Предложить ей денег, как только мы выберемся отсюда? Глупо. Ни один из вариантов не подходил. Я впервые оказался в ситуации, в которой был бессилен. Буквально.  — Даша, пожалуйста, — вырвалось у меня наконец, и в моём голосе впервые зазвучала не расчётливая просьба, а настоящее, беспомощное отчаяние. — Я... я не буду прикасаться к тебе. Даю слово. Просто зайди. Пожалуйста. Я не просил её простить меня. Не оправдывался. Я просто просил  её зайти в клетку. И в этот момент понял, насколько мы были оба сломаны этим чертовым Голосом.