Сто этажей одиночества

Я опустилась на пол у огромного окна, на уже ставшее привычным место. Поджала ноги и обхватила колени. За стеклом тихо плыл снег, окутывая огни Москвы-сити в таинственную, новогоднюю дымку. На улице почти никого не было. Телефон показывал без пяти два. Время, казалось, растянулось и застыло, как лед на стекле. Рядом послышались шаги. Макар молча опустился рядом. Наши плечи ненароком соприкоснулись. Я мельком взглянула на него. Он сидел, уставившись в темное окно, его профиль казался усталым и отрешенным. А потом он вдруг повернулся и кивнул в сторону моего телефона, все еще зажатого в моей ладони. — Покажи… Еву, — произнес он с легкой хрипотцой, будто эти слова дались ему нелегко. Сердце екнуло. Зачем? Чтобы снова уколоть? Найти новую болевую точку? Я недоуменно нахмурилась и инстинктивно сжала телефон сильнее. Но что-то в его взгляде было не колючим, а… деловым. Твердым. Я медленно разблокировала экран, пальцы дрожали, и открыла галерею, листая до первой фотографии дочери. Ева смеялась, размазывая по лицу шоколад. Он взглянул на экран, и уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. А затем он протянул мне свой телефон.  — А это мой кот, — произнес Макар.  На экране была открыта заметка, и слова жирным шрифтом врезались мне в мозг: «ПОДЫГРАЙ МНЕ. МЫ ДОЛЖНЫ СОЕДИНИТЬ ТЕЛЕФОНЫ ЧЕРЕЗ AIRDROP И ПЕРЕПИСЫВАТЬСЯ В ЗАМЕТКАХ, ЧТОБЫ ОН НЕ УВИДЕЛ. МЫ ДОЛЖНЫ ИЗОБРАЖАТЬ, ЧТО СБЛИЗИЛИСЬ, ПОКАЗЫВАЯ ДРУГ ДРУГУ ФОТОГРАФИИ С ГАЛЕРЕИ. ТЫ ПОКАЗЫВАЙ ДОЧЬ, А Я БУДУ ПОКАЗЫВАТЬ СВОЕГО КОТА». — Вау, такой… милый, — подыграла я неуверенно.  Кровь с шумом прилила к вискам. Я нервно сглотнула. Заговор. Мы затевали заговор прямо под носом у всевидящего Голоса. Я открыла на своем телефоне заметки. Пальцы летали по экрану, подключая AirDrop. И вот мы уже сидели, уткнувшись в телефоны, изображая умиление. Я листала ему фотографии Евы: вот она спит, вот пытается надеть носок на голову, вот рисует каля-маля. А он показывал мне своего кота — огромного, пушистого рыжика с кисточками на ушах. — Такой большой рыжий кот! — восхитилась я вслух, и мой голос прозвучал неестественно бодро. — Что это за порода? В это же время мои пальцы выводили в заметках: «Что мы будем делать?» — Мейкун, — горделиво ответил Макар, будто речь шла о его первенце. — Его зовут Марк. Он весит семнадцать килограмм.  А его ответ пришел мгновенно: «Мы должны сделать вид, будто сблизились и начали дорожить друг другом. Он должен поверить. Я сейчас показательно накину на тебя свое пальто, а ты засмущайся». Я едва успела прочитать, как он поднялся с пола. — Ты замерзла, — произнес он с театральным удивлением в голосе, снимая с поручня свое дорогое черное пальто. Шелковистая подкладка коснулась моих плеч. Пальто было тяжелым и до краев пропитанным его запахом: дорогого дерева, кожи и чего-то холодного, мужского. Я почувствовала себя маленькой девочкой, наряжающейся в чужую, взрослую одежду. — Спасибо, — сдавленно прошептала я, опустив глаза и изо всех сил пытаясь изобразить смущение, но щеки горели по-настоящему. Десять секунд времени, и на его экране в заметках высветилось мое сообщение:  «Я сейчас поделюсь с тобой остатками заказа в рюкзаке, и ты тоже засмущайся». Его губы дрогнули в улыбке, на этот раз казавшейся почти настоящей. Я потянулась к своему рюкзаку, сердце бешено колотилось. Мы играли в опасную игру. Но впервые за весь этот кошмар у нас появился план. Мы сидели на полу у огромной стеклянной стены, за которой тихо горела ночная Москва, и ели холодную пиццу «четыре сыра». Это было до смешного нелепо. Пальто Макара, тяжелое и пахнущее деньгами, сползало с моих плеч, а я откусывала кусок за куском, стараясь делать это как можно естественнее, будто мы просто две заблудившиеся души, нашедшие утешение в еде и компании. Казалось, мы вжились в роль. Я украдкой наблюдала за ним. Он ел аккуратно, даже эту пиццу из картонной коробки, отламывая куски длинными пальцами. Его поза, обычно такая закрытая и напряженная, сейчас казалась расслабленной. Он сидел, вытянув ноги в дорогих брюках, прислонившись спиной к металлическому корпусу лифта. И смотрел на меня. Не сквозь меня, не оценивающе, а просто смотрел, и в его голубых глазах, обычно холодных, как лед, теперь плавало нечто теплое, почти человеческое. Он был чертовски хорошим актером.  — Вкусно, — произнес он, и в его голосе не было ни капли насмешки. Была простая констатация факта. Он отломил еще один кусок. — Спасибо. Я улыбнулась, и на этот раз улыбка не была вымученной. Она родилась сама собой, легкая и немного смущенная. — Пожалуйста. Жаль, не горячая. — Я опустила глаза в пол и не могла не припомнить ему. — Хотя… кто-то в самом начале высокомерно сказал, что не ест фастфуд.  Макар перестал жевать и распахнул глаза, дав понять, что я вышла из роли и подколола его.  — Ой, извини, — тут же поспешила я, подавив улыбку.  — Ничего, — он махнул рукой. — Ты еще не знаешь, что я ел в студенческие годы.  Мы замолчали, и тишина между нами была уже не гнетущей, а почти комфортной. Я чувствовала тепло его плеча в паре сантиметров от моего, тяжесть его пальто на спине. Это было странно. Человек, который несколько часов назад был для меня просто воплощением высокомерия и цинизма, сейчас делил со мной полузамерзшую пиццу и смотрел на огни города с таким же усталым пониманием, что и я. Я рискнула и, отламывая очередной кусок, и чуть сильнее прикоснулась плечом к его плечу. Словно нечаянно. Словно ища точку опоры. И он не отодвинулся. Наоборот, он повернул голову, и его взгляд встретился с моим. И в этот миг я не видела в нем ни бизнес-магната, ни того раненого зверя, каким он был во время ссоры. Я видела просто человека. Уставшего, запутавшегося, но сидящего здесь, со мной. Но… он просто чертовски хорошо отыгрывал свою роль.  — Знаешь, — сказала я тихо, глядя на остатки пиццы, пытаясь подыграть, — я, кажется, впервые за долгое время не чувствую себя одинокой. Я сказала это почти шепотом намеренно, но в тишине кабины слова прозвучали на удивление громко. Голос наверняка это услышал. Но я не солгала. В этой нелепой, отчаянной игре родилось нечто настоящее. Хрупкое, как лед на окне, но настоящее. Макар не ответил сразу. Он просто смотрел на меня. На мои глаза, губы. Потом его губы снова тронула та самая, почти неуловимая улыбка. — Я тоже, — хрипло отозвался он. И в этот момент наша игра перестала быть просто игрой. Что-то щелкнуло. Какой-то невидимый барьер рухнул. Мы сидели в ловушке, за нами наблюдал враждебный, всевидящий Голос, но в этой крошечной вселенной из стекла, бетона и холодной пиццы мы были просто союзниками по несчастью. «Отлично справляешься», — промелькнуло в моих заметках от Макара. Я горько улыбнулась, глядя на экран. Да, отлично. До тошноты. И тут Голос нарушил тишину. Его тон был не язвительным, а почти умиленным, что звучало жутковато:  — Какая трогательная сцена. Два одиноких сердца, нашедших друг в друге отдушину в кромешной тьме этого здания. Это прекрасно. По-настоящему. Вы начинаете дорожить этим... союзом.  Мы с Макаром переглянулись. В его глазах я прочитала то же, что чувствовала сама: леденящий ужас и лихорадочную надежду. План работал. Чудовище клюнуло на приманку. Оно видело то, что мы хотели ему показать, то самое хрупкое сближение. — И раз уж вы стали так близки, — продолжил Голос, и его голос вновь приобрёл опасную, игривую нотку, — давайте проверим глубину этой связи. Даша. Правда или действие? Сердце упало. Всё это лицедейство вело именно к этому моменту. К новому выбору. Ладони стали влажными. До этого он сначала озвучивал вопрос и давал выбор, а сейчас сначала спросил про выбор, даже не произнеся вопрос… Правда могла быть о Еве, о Диме, о чём-то, что разрушит этот хрупкий альянс. Действие... Действие могло быть любым. Я посмотрела на Макара. Он смотрел на меня напряжённо, но в его взгляде не было давления. Был лишь вопрос. Я сделала глубокий вдох, собираясь с духом. — Действие, — выдохнула я. Голос замер на секунду, будто обрабатывая данные, выбирая самый изощренный вариант. — Прекрасный выбор, — наконец прозвучало. — Твоё действие, Даша, будет связано с твоим новым... другом. Ты должна будешь сделать ему больно. Не физически. Эмоционально. Ты должна сказать ему одну-единственную фразу. Фразу, которая, как ты почувствовала, ранит его сильнее всего. У тебя есть минута, чтобы выбрать её. Ударь в самое больное место, Даша. Покажи нам, что твоя привязанность — всего лишь иллюзия, рождённая страхом.  В воздухе повисла ледяная тишина. Я ощутила, как кровь отлилась от лица. Это было чудовищно. Хуже любого физического насилия. Мне нужно было проанализировать все его раны, все его страхи, которые Голос так старательно обнажал, и выбрать самое уязвимое место, чтобы нанести удар прицельно. Я медленно подняла глаза на Макара. Он сидел неподвижно, его лицо было каменным, но в глубине глаз я увидела тень. Тень ожидания удара. Он понимал. Он знал, что сейчас будет больно. И он принимал это как часть игры. Он кивнул одним подбородком, едва заметно. Его взгляд был тяжёлым и понимающим. Он давал мне разрешение и был готов принять удар, потому что верил, что это часть плана. Но разве удар, нанесённый по плану, перестаёт быть ударом? Я посмотрела ему прямо в глаза, в эти голубые, отчуждённые глаза, в которых плескалась человеческая боль. — Хорошо, — прошептала я, и мой голос дрогнул. Я видела, как он внутренне сжался, готовясь к худшему. Я глубоко вдохнула, собирая всё своё мужество, и произнесла чётко, отчеканивая каждое слово, впиваясь в него взглядом: — Твои родители были правы. Ты — ничто. И все эти заводы, и эти миллиарды... они лишь пыль, которую ты пытаешься засунуть в ту дыру внутри, которую они в тебе оставили. Но дыра никуда не делась. Она проглотит тебя. Ты так и останешься тем самым испуганным мальчишкой из подвала, который верит, что его нельзя любить. И ты прав. Тебя… нельзя. Казалось, даже Голос затаил дыхание. Макар не дрогнул. Не моргнул. Он просто сидел, глядя на меня, и его лицо было абсолютно пустым, выбеленным изнутри. Но я видела. Я видела, как в его глазах что-то разбилось. Я сделала это. Нанесла удар. Самый точный и беспощадный, на какой была способна. — Действие засчитано. И тут же лифт с резким, пронзительным звонком тронулся с места. Он не поехал на один-два этажа вверх, как после лжи. Он рванул вниз с такой скоростью, что у меня захватило дух, и на табло замигали цифры, сменяя друг друга с головокружительной быстротой. 32... 26... 22... 18... Мы падали. Не на один этаж. Мы летели вниз, будто адский аттракцион сорвался с цепи. Я продолжила смотреть на Макара, не в силах оторвать взгляд. И он смотрел на меня. И в этой немой пытке падения мы понимали одно: план сработал слишком хорошо. Мы оба солгали. Он — притворяясь, что его не ранят мои слова. Я — притворяясь, что не чувствовала боли от того, что их произнесла. И Голос наградил нас за этот дуэт лжи самым стремительным падением за всю эту ночь. 17. Мы остановились на семнадцатом этаже, и земля показалась так близко…  — Дарья, вы молодец. Эти несколько этажей были в благодарность вашей смелости. Макар, скажите правду, по какой причине Марина изменила вам? Этот вопрос не подразумевает выбор. Я жду только правду. — Она жаловалась на то, что меня часто не бывало дома. В те годы я мог появиться дома в полночь, а во время парочки выходных за месяц, мог весь день висеть на телефоне. В то время я заключал несколько сделок одновременно и строил три завода. Это было… бешеное время. И ей, как женщине, не хватило от меня мужского внимания.  Я опустила взгляд, и мы оба приготовились к спуску на шестнадцатый этаж. Но вместо этого мы поднялись на три этажа.  — Ложь, — констатировал Голос.  20.  — Что? — недоуменно спросила я. — Какого хрена?  — Макар, вы солгали. Даю вам шанс реабилитироваться на один этаж.  Бейлиц устало потер брови и громко вздохнул.  — Ты хотел знать правду? Это и была правда, идиот! — рассердился он. — Что ты еще от меня хочешь?  — Хочу, чтобы вы сами проанализировали ситуацию и пришли к выводу, почему она изменяла вам. Подумайте. Макар поднялся с пола и отряхнул рукав пиджака без надобной на то причины. Мы столкнулись взглядами, и его кадык нервно дернулся. Было видно, как эти слова дались ему с трудом. О чем еще мы не знали? О каких его темных тайнах?  — Ладно… Я сам сделал так, чтобы она изменила мне, — вдруг признался он, проведя рукой по волосам, взъерошив концы. — Мой лучший друг стал мухлевать с нашими совместными проектами. На него начали жаловаться многие коллеги. И несколько человек видели его с двумя проститутками. Он изменял своей жене. А Марина… Я любил ее, но она действовала мне на нервы. Каждый день я приходил с работы смертельно уставший, отчаянно желал уединения и тишины после дня, проведенного среди кучи людей. А она доставала меня тем, что она не чувствовала себя женщиной. Хотя при этом у ее ног были все косметологи, пластические хирурги, брендовые магазины, отдых за границей каждые два-три месяца и полное отсутствие работы. Каждый день она говорила, что хочет детей, и что с таким отношением у нас, их никогда не будет. Потому что мне было тупо некогда с ней спать.  Он громко выдохнул и оперся двумя ладонями об поручень, глядя на ночную Москву.  — И тогда я решился на… эту авантюру. Марина… она чертовски привлекательна. Она знала об этом, как и мой друг. Он был вхож в наш дом. У него не было собственного многомиллиардного бизнеса, он был лишь моим партнером в парочке проектов. У него было больше свободного времени. Я стал намеренно приглашать его к нам в гости, Марина готовилась ко встрече с ним, но каждый раз я сливался из дома под предлогом срочной встречи. В конце концов, после четвертой такой их встречи я узнал, что они начали общаться в соцсетях. А потом узнал, что они встречались на нейтральных территориях. Он красиво ухаживал за ней, и она расцвела. Поначалу это было весело, и я думал, что начну ревновать. Но этого не произошло. Я собрал нужный мне компромат на друга и… в один прекрасный день собрал их обоих у себя дома и предъявил им все фото и видео их совместных встреч. Друг понимал, что это означало конец нашего партнерства. А Марина осознала, что это был конец нашего брака. Когда я получил свидетельство о расторжении брака, я не ощутил ровным счетом ничего. Ни печали, ни боли, ни радости. Внутри была пустота. И это в очередной раз доказало мне, что я сделал все правильно.  Я удивленно уставилась на него, не в силах вымолвить ни слова. В голове не укладывалось. Это не было спонтанной слабостью или ошибкой. Это был... хладнокровно спланированный оперативный план. Он не просто знал. Он организовал это. Он был режиссером, сценаристом и зрителем в спектакле собственного предательства. — Правда, — констатировал Голос. Лифт плавно опустился.  19. Тишина повисла тяжёлым, невыносимым покрывалом. Макар стоял, глядя в пустоту, его лицо было маской, но по нервному подёргиванию желваков я видела, какое напряжение его сжимало. Он только что вывернул наизнанку самую тёмную, самую циничную часть своей души. — Макар, — Голос нарушил молчание, и его тон был не язвительным, а... почти разочарованным. — У вас не хватило смелости разорвать с ними отношения по-другому? Макар медленно перевел взгляд на потолок в камере. В его глазах не была лишь усталая, ледяная ясность. — Смелости? — он тихо рассмеялся, и этот звук был сухим, как треск ломающейся ветки. — В чём именно? В том, чтобы устроить истерику? Устроить скандал? Плакать и умолять? Это не смелость. Это слабость. Я поступил так, как привык поступать всегда. Я нашёл самое эффективное решение и устранил проблему с минимальными для себя эмоциональными потерями. Я получил нужный мне результат. Я избавился от ненадёжного партнёра и от жены, которая стала... неподходящим активом. Слово «актив» повисло в воздухе, холодное и бездушное. Меня бросило в дрожь. — Но это же... бесчеловечно, — вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать. Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было оправдания. — Это эффективно, Даша. Мир вращается не вокруг человечности. Он вращается вокруг эффективности. Я не хотел тратить время и силы на выяснения отношений. Я спровоцировал кризис и решил его. Чистая работа.  — И что ты почувствовал, когда «решил» его? — спросил Голос. — Ту самую пустоту, о которой говорил? Не кажется ли тебе, что это не победа, а поражение? Поражение твоей собственной способности чувствовать? Макар нахмурился. Впервые за весь вечер он выглядел не просто уставшим, а по-настоящему сбитым с толку, будто Голос задал ему математическую задачу, не имеющую решения. — Чувства... ненадёжны, — наконец произнёс он, но в его голосе впервые прозвучала неуверенность. — Они… мешают принимать верные решения. Голос, казалось, отступил, оставив Макара наедине с его «эффективным» решением и той зияющей пустотой, которая за ним последовала. И оставил нас двоих в этой кабине. Его, только что признавшегося в чудовищном расчёте, и меня, которая смотрела на него и видела не монстра, а самого одинокого человека на свете.