Сто этажей одиночества

Сердце колотилось где-то в горле. Пока Голос разглагольствовал о наших «молчаливых мостах», я судорожно соображала, как выкрутиться. Его умиление было опаснее любой злости. Надо было его обмануть. Надо было сделать вид, что всё это лишь часть нашей игры. Я потянулась за телефоном. Пальцы дрожали, но я заставила их вывести сообщение в наши общие заметки. Выдохнула, надеясь, что он поймёт. Что это притворство. Что это наш тайный ход. Макар медленно достал телефон. Его лицо было непроницаемым, пока он читал. А потом... потом оно стало просто пустым. Его взгляд стал стеклянным, он поднял глаза и уставился в стену лифта, будто не видя ничего. Ни меня, ни нашего отражения в полированной стали. В горле пересохло. Я нервно сглотнула и вытерла мокрые ладони о лосины. О чем он подумал? Поверил ли он, что это была лишь игра? Голос, словно уловив мою панику, обратился ко мне. — Дарья, правда или действие? — Д-действие, — выдавила я. — Выйдите с Макаром на этаже. Слева от лифта вы найдёте школу актёрского мастерства. Пройдите в кабинет художественного руководителя. Когда телефон зазвонит — ответьте. Мы молча вышли. Макар шёл, не глядя на меня, его плечи были напряжены как струны. Мы прошли по освещённому холлу мимо ряда одинаковых запертых дверей, пока не упёрлись в одну с бронзовой табличкой: «Студия Метаморфоза». Внутри пахло старым паркетом и пылью. Мы вошли в небольшой кабинет. Стены были увешаны чёрно-белыми фотографиями актёров в гриме, дипломы и грамоты в позолоченных рамах тускло блестели в свете уличных фонарей из окна. На массивном деревянном столе, среди разбросанных сценариев, лежал старенький смартфон.  И он зазвонил. Пронзительно, заставляя вздрогнуть. Я подошла, руки дрожали так, что едва смогла нажать на кнопку.  — А-алло? — мой голос прозвучал как у потерянного ребёнка. — Здравствуйте, могу я услышать Дарью? — произнёс мужской голос. Грубоватый, с лёгкой хрипотцой. Незнакомый. И в то же время... до боли знакомый. В груди что-то ёкнуло. — Это… я, — прошептала. — Дашенька? Это... папа. Словно обухом по голове. Я не сразу осознала. Спустя несколько секунд до меня дошло. Это был он. Тот самый голос из раннего детства, который читал мне сказки и который потом навсегда умолк. Я ошарашено прикрыла рот рукой и повернулась к Макару. Слёзы хлынули из глаз сами, без спроса, горячие и солёные. — Папа? — прошептала со слезами в голосе. — Это... правда ты? — Я узнал, что ты... что у меня родилась внучка. Два года назад. Я… поздравляю тебя. Не знал, что… я стал дедом.  И тут прорвалась наружу вся боль, все годы одиночества и чувства вины. — Ты? Стал дедом?! — голос сорвался на крик. — Как ты мог так поступить? Как ты мог нас бросить? Я всё детство думала, что это я во всём виновата! Что я плохая дочь! Я... я никогда не смогу тебя простить! Я рыдала, не в силах сдержаться. И в этот момент Макар, до этого стоявший как изваяние, резко шагнул вперёд, вырвал у меня из рук трубку и прижал её к уху. Его лицо исказила холодная ярость. — Ты в курсе, что сломал ей жизнь? — его голос прозвучал низко и опасно, словно стальной клинок.  С той стороны повисло долгое, ошеломлённое молчание. Потом голос отца прозвучал растерянно и неуверенно: — Макар... Александрович? Макар… это ты? Что ты делаешь рядом с Дашей? Что-то случилось?  — Объясни мне, — его голос дрогнул, но не от слабости, а от сдерживаемой ярости. — Неужели этот человек, который давал мне мудрые советы по бизнесу... который учил меня, что нельзя доверять тому, кто предал семью... сам изменял своей жене и бросил её с ребёнком? Неужели это один и тот же человек? Он сделал паузу, дав тяжести своих слов в полной мере обрушиться на того, кто был на другом конце провода. — Я оплатил тебе лечение, когда с сердцем были проблемы, — продолжил Макар, и в его тоне впервые прозвучала неподдельная, сырая боль. — Я считал тебя... чуть ли не своим названным отцом. А ты... ты оказался просто лицемером. И трусом. Я стояла, не в силах пошевелиться, слёзы текли по моему лицу ручьями. Я смотрела на Макара и видела в его глазах не просто гнев за себя. Я видела в них ярость за шестилетнюю девочку, которую бросили. За все те годы, что я винила себя. Он защищал меня так, как никто и никогда не делал этого. Это сделал посторонний мне человек, которого я знала от силы несколько часов.  Из динамика телефона, который Макар держал на громкой связи, донесся сдавленный, потерянный вздох. — Макар... — голос Николая дрожал. — Я... благодарен тебе за всё. За лечение, за... всё. Но я не знаю, что сказать. Ты прав. Он замолчал, и в этой тишине было слышно, как тяжело ему дышать. — Мне стыдно, — прошептал он, и это прозвучало настолько искренне, что у меня снова сжалось сердце. — Так стыдно, что, кажется, уже никогда не смою эту вину. Но я хочу... я должен попытаться. Хотя бы начать. Я понимаю, что любые мои слова сейчас будут звучать, как нелепое оправдание, но… Дашенька, солнышко, ты ни в коем случае ни в чем не виновата. Твоя мама… она была категорически против нашего общения. Она всячески препятствовала нашим встречам. Я пытался первые пять лет с тобой увидеться, поговорить, но она была против. Мне приходилось довольствоваться тобой, когда ты шла в школу и музыкалку. Я наблюдал за тобой издалека, и это было единственным утешением. Да… я ошибся. Изменил твоей матери с другой женщиной. Это мерзкий и ужасный поступок. Я слабак. Но, позволь мне попытаться как-то исправиться, начать общаться с тобой и познакомиться с моей первой внучкой.  Макар слушал, его лицо оставалось каменным, но в глазах бушевала буря.  — Я в тебе разочарован, Николай, — произнёс Макар тихо, но так, что каждое слово било точно в цель. — Я понимаю, — тут же ответил отец, его голос сорвался. — И мне... очень стыдно. Потом он обратился ко мне, и в его тоне зазвучала отцовская тревога, та самая, которой мне так не хватало все эти годы. — Дашенька... Почему ты звонишь именно сейчас? В новогоднюю ночь? Что... что стряслось? Где ты, солнышко?  Слёзы лились по щекам рекой, смешиваясь с тушью. Комок в горле разросся до невероятных размеров. Он звучал так по-настоящему, так обеспокоенно. — Пап, я… мы… мы с Макаром… — я задыхалась, готовая выложить ему всё. Про лифт, про Голос, про этот кошмар. Но Бейлиц всё понял по моему голосу. Его взгляд стал острым, предостерегающим. Прежде чем я успела договорить, он положил трубку. Тишина разорвала ниточку, что едва связала нас с отцом после стольких лет. Я ахнула, но он уже схватил меня за руку. Его пальцы сжали моё запястье не больно, но твёрдо, не оставляя выбора. Он потянул меня за собой, и перед выходом выхватил из полумрака кабинета почти полную бутылку виски и два стакана на полке. Он взял их одной рукой и, не отпуская меня, выволок в соседний зал. Это была настоящая маленькая театральная сцена — с бархатным занавесом, софитами и рядами зрительских кресел, утопающих в темноте. — Предлагаю провести остатки ночи здесь. За сигаретой с виски, — заявил Макар, его голос прозвучал вызывающе громко в пустом пыльном зале.  Он отпустил мою руку, вальяжно, с некоторой бравадой, уселся на сцену, свесив ноги, словно мальчишка. Затем с хрустом откупорил бутылку и налил золотистой жидкости в оба стакана. Один протянул мне.  — Не будет же он нас вечно держать в этой башне. Я испуганно округлила глаза, принимая стакан. Пальцы всё ещё дрожали. Он говорил так, будто Голос был просто назойливым администратором, а не всемогущим мучителем. Эта внезапная, почти театральная бравада была пугающей. И в то же время... в ней была капля безумной надежды. Я неуверенно опустилась в кресло на первом ряду напротив него, вцепившись в стакан с виски, как в спасательный круг. Пить не решалась. Ком в горле был слишком велик, да и от одного запаха кружилась голова. Вместо этого я просто смотрела на Макара, пытаясь понять, что творилось у него внутри после того звонка. Он вытащил сигарету, щёлкнул зажигалкой, и в полумраке зала на мгновение осветилось его усталое, сосредоточенное лицо. Теперь в одной его руке был прозрачный стакан с золотистой жидкостью, в другой дымящаяся сигарета. Он сделал два больших глотка виски, резко поморщился, будто глотнул уксуса, и с силой выдохнул. — Ну и дрянь пьёт худрук, — прохрипел он, с отвращением глядя на стакан. — Я ему дарил виски намного лучше, чем эта отрава. В его голосе не было злости. Была усталая, почти бытовая констатация факта, которая в этой сумасшедшей ситуации звучала одновременно и нелепо, и ужасно нормально. Он вёл себя так, будто мы зашли в гости к не слишком щепетильному знакомому, а не застряли в кошмаре, где нами дирижировал всевидящий Голос. Этот его внезапный цинизм, эта бравада перед лицом полной неизвестности... действовали на меня странным образом. Мой собственный страх не исчез, но он отступил на шаг, уступая место острому, щемящему любопытству. Кто этот человек, который может сидеть на сцене, пить отвратительный виски и курить, когда мир перевернулся с ног на голову? Я невольно проследила за движением его руки с сигаретой, за тем, как дым кольцами уходил в темноту над сценой. И в этот момент поняла, что мы оба просто играли роли. Он — роль человека, которому всё нипочём. А я — роль напуганной девушки, которая за ним наблюдала. И, возможно, только в этих ролях мы и могли существовать, не сходя с ума. Я не выдержала тишины, нарушаемой лишь тихим шипением тлеющего табака. — Зачем ты вмешался? — голос прозвучал хрипло от слёз и напряжения. — Я могла бы... я почти... Макар медленно повернул ко мне голову. Дым от сигареты струйкой вырвался из уголка его губ. — Чтобы ты не наделала глупостей, — ответил он спокойно, без упрёка. — Ты была на грани. Готова была выложить ему всё. — Он отхлебнул виски, снова поморщился, но на этот раз глоток был меньше, будто он привыкал к вкусу этой дряни. — И что бы это изменило? — его взгляд стал тяжёлым и пронзительным. — Он бы бросился тебя спасать? Вызвал бы полицию? МЧС? Поверь, если бы это было возможно, нас бы уже давно нашли. Тот, кто всё это устроил, позаботился о том, чтобы мы были в полной изоляции. Твой звонок только вверг бы твоего отца в панику, заставил бы его чувствовать себя ещё более виноватым и беспомощным. И всё. Больше ничего. Пусть лучше думает, что мы просто напились в новогоднюю ночь, и ты решила ему во всем признаться. Он сделал глубокую затяжку, и уже через мгновение между нами летали густые клубни дыма.  — Иногда, — произнёс он, глядя на табачный дым, — жестокость — это не дать человеку надежду, которую ты не сможешь осуществить. Я не дал тебе бросить ему верёвку, зная, что он с неё сорвётся. И не дал Голосу услышать, что его игра даёт трещину. Что у нас появился канал связи с внешним миром. — Он поднял на меня взгляд, и в его глазах была усталая ответственность за принятое решение. — Так что да. Я вмешался. Потому что иногда нужно быть тем, кто режет правду, а не тем, кто от неё плачет. Его холодные, расчётливые и прагматичные слова врезались в меня как нож. Сидеть сложа руки и ничего не делать — это жестокость? А что тогда моя жизнь, все эти годы молчания и борьбы в одиночку? Я резко вскочила с кресла. Голова закружилась от резкого движения и нахлынувших чувств. Назло ему, назло всему миру, я залпом опрокинула в себя виски. Оно мгновенно обожгло горло, заставив прокашляться в рукав свитера. Глаза наполнились слезами уже от кашля, но я вытерла их тыльной стороной ладони и подошла к нему. Под его раскумаренный, удивлённый взгляд я с вызовом выхватила у него из рук сигарету. Пальцы наши соприкоснулись, я почувствовала лёгкий шок и театрально сделала первую затяжку. — Ты назвал меня слабачкой, я правильно поняла? — мой голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Макар удивленно взглянул на меня, будто увидел впервые, и вдруг его лицо озарила улыбка. Не та, снисходительная или язвительная, а широкая, почти восхищённая. Он был не в силах вымолвить ни слова, лишь покачал головой, не в силах скрыть смешка. Его смешок подстегнул меня ещё сильнее. Я развернулась и неловко, цепляясь, забралась на невысокую сцену. Пол подо мной был твёрдым, пыльным и скрипучим. Я принялась расхаживать по сцене из стороны в сторону, как настоящая актриса, затягиваясь его же сигаретой. Дым непривычно щекотал лёгкие, но я сглотнула першение в горле, провоцирующее кашель. До беременности я курила, но сразу после бросила. Голова слегка поплыла, но внутри впервые за весь вечер бушевала не паника, а ярость. Яростная, живая энергия. Макар не сводил с меня глаз. Он поставил стакан на край сцены, закурил новую сигарету и вальяжно откинулся в кресле на первом ряду, готовясь к спектаклю. И я начала. Голос сорвался на первой ноте, но потом пошло. — Ты знаешь, что такое слабость, Макар Бейлиц? — я раскинула руки, обращаясь к нему, к пустому залу, к самому Голосу. — Слабость — это в одиночку рожать ребёнка, зная, что помощи ждать неоткуда. Слабость — это после двенадцатичасовой смены на ногах ползать по полу с капризной двухлеткой, у которой режутся зубки, петь ей колыбельную и вставать тридцать раз за ночь, чтобы ее успокоить после кошмаров. Когда тебе хочется просто лечь и умереть! Я прошлась по краю сцены, и моя тень гигантским призраком металась по стенам. — Слабость — это платить за съёмную квартиру, за садик, за дешевую еду, и при этом выслушивать от матери, какие мужики козлы, и видеть в каждом втором человеке на улице своего отца! А знаешь, что такое сила? — я почти крикнула это, остановившись и ткнув сигаретой в его сторону. — Твоя сила? Это спрятаться за деньгами! За властью! За стенами своего офиса! Ты не сильный! Ты просто хорошо… отгородился от всего, что может сделать тебе больно! А я... я жила в самой боли! Я в ней плавала! И, чёрт возьми, выжила! Затянулась так, что закружилась голова, и сбросила пепел на пол сцены. — Так что не смей называть меня слабачкой! Не смей говорить мне про жестокость! Я знаю о ней куда больше тебя! И если я сейчас плачу, то это не от слабости! Это от злости! Понял?! От яростной, бессильной злости, что я ничего не могу поделать! Ни с этим лифтом, ни с Голосом, ни с тобой! И уж точно не могу за один телефонный звонок простить человека, который сломал мне жизнь! Я закончила, тяжело дыша. Сигарета догорала у меня в пальцах. В зале стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь хрипом в моей груди. Я стояла на сцене, вся взъерошенная, с размазанной тушью и с дымящимся окурком в руке. И почувствовала себя... сильной. По-настоящему. Тяжело дыша, ощутила, как дрожь в коленях сменилась странной, непоколебимой устойчивостью. Грудь горела, но не от слёз, а от какого-то дикого, первобытного жара. Это был не адреналин. Это было нечто глубже. Ярче. И до меня дошло. Это была разрядка. Эмоциональная разрядка такой силы и мощи, что по сравнению с ней даже самый страстный секс казался простой физкультурой — приятной, но ничего по-настоящему не меняющей внутри. Секс был о теле, о мимолетном удовольствии, о том, чтобы на мгновение забыться. А то, что произошло сейчас... это было о душе. О том, чтобы не забыться, а наоборот наконец-то встретиться с самой собой лицом к лицу. Со всей своей яростью, болью и несовершенством, и крикнуть это всё в лицо миру. Или, по крайней мере, в лицо единственному человеку, который это увидел. Я медленно выдохнула, и с этим выдохом из меня вышло все тяжёлое, каменное, что я тащила в себе годами. Плечи расправились сами собой. Я подняла подбородок и посмотрела на Макара. Он всё так же сидел в кресле, вальяжно закинув ногу на колено, курил, и смотрел на меня. Но теперь в его взгляде не было ни насмешки, ни снисхождения. Было чистое, безраздельное восхищение, смешанное с лёгким шоком. Он видел не истеричку. Он видел извержение вулкана. И Макар, кажется, понял, что стал свидетелем чего-то редкого и по-настоящему важного. Сбросила окурок на пол и раздавила его носом грубого ботинка. Движение было решительным, почти вызывающим. Я почувствовала себя опустошённой. И в этом была странная, ни с чем не сравнимая лёгкость.