Сто этажей одиночества

Сигарета застыла у меня во рту, когда я смотрел на неё. На эту рыжую бурю в растянутом свитере, с размазанной тушью и заплаканными глазами, полными огня. Она была великолепна. Абсолютно, дико, неприлично великолепна в этом катарсисе. Я вынул сигарету, зажал её меж пальцев и начал аплодировать. Негромко, но с чувством. Хлопок ладоней отдавался эхом в пустом зале. — Браво! — вырвалось у меня, и на губах расцвела улыбка. Настоящая, первая за... черт, даже не помню, за сколько лет. Она усмехнулась, её взгляд стал дерзким, пьяным от эмоций и выпивки. Неловко спрыгнув со сцены, она слегка пошатнулась, но это её не остановило. Она решительно направилась ко мне. Я сидел, застыв, не в силах отвести взгляд. Она подошла вплотную. Её пальцы снова выхватили сигарету у меня из рук, но на этот раз она не стала её курить и бросила окурок в мой стакан с недопитым виски. Раздалось короткое шипение. Затем Даша взяла стакан и поставила его на подлокотник соседнего кресла, убирая последнее препятствие. А потом... потом она села ко мне на колени. Всё произошло за одно мгновение. Её руки обвили мою шею, её пальцы впились в волосы, безжалостно разрушая остатки укладки. И, прежде чем я успел что-то сообразить, её губы нашли мои. Это не был нежный, вопросительный поцелуй. Это было нападение. Страстное, жадное, отчаянное. Она целовала меня так, будто я был единственным источником кислорода, а она — человеком, который тонул. И чёрт возьми, я отреагировал мгновенно. Вся кровь разом прилила к голове, к губам, в пах. Тело ответило ей раньше, чем проснулся разум. Руки сами потянулись к ней, скользнули под мягкую ткань её свитера, нащупали на спине застёжку бесшовного бюстгальтера. Пальцы дрожали, но действовали быстро, почти на автомате. За считанные секунды я стянул свитер через голову и отбросил его в сторону. Она не сопротивлялась. Наоборот, её руки лишь сильнее впились в мои волосы, прижимая моё лицо к себе. Её кожа под тонкой тканью бюстгальтера была обжигающе горячей. Мои ладони скользили по её спине, ощущая каждый позвонок, каждую дрожь, пробежавшую по её телу. Разум отключился. Остались лишь ощущения. Запах её кожи, смешанный с сигаретами и дешёвым виски. Вкус её губ, горячее, влажное дыхание. И всепоглощающее, животное возбуждение, которое вытеснило и страх, и злость, и Голос, витавший где-то над нами. Её пальцы, слегка прохладные, впились в ткань моей рубашки, с силой расстёгивая пуговицы одна за другой. Я не сопротивлялся, лишь откинул голову, когда её ладони, наконец, прикоснулись к моей горячей коже. Они скользнули по спине, цепкие и требовательные, окунаясь всё дальше, прижимая её ко мне так, что, казалось, она пыталась впитать меня в себя, стереть любую дистанцию. От её прикосновений, от этого стремительного, почти яростного штурма, у меня перехватило дыхание. Я едва выдохнул ей в губы, охрипшим, сдавленным голосом: — Ты... хорошая актриса. Она оторвалась на сантиметр, её губы, горячие и влажные, растянулись в обольстительной, вызывающей усмешке. В её глазах плясали чёртики: смесь триумфа, похмельной отваги и того самого огня, что выжег во мне остатки разума. — Знала, что оценишь, — прошептала она, и её дыхание, сладкое от виски, смешалось с моим. И тут меня накрыло с новой силой. Не просто возбуждение. Нечто большее. Её запах. Запах её кожи чистый, слегка солёный, с горьковатой ноткой пота и стресса. Запах её волос пыльный, с оттенком дешёвого шампуня и дыма. Этот простой, человеческий, ни на что не похожий запах сводил меня с ума. Он был реальным. Она была реальной. Эта буря, такая неожиданная и страстная, так резко накрыла нас с головой, что я перестал понимать, происходило ли это наяву, или мы оба потеряли сознание от недостатка кислорода ещё в лифте и теперь бредили одним и тем же сном. Именно в этот миг, когда грань между кошмаром и спасением окончательно стёрлась, из темноты зала, из скрытых динамиков, раздался Голос. Он прозвучал негромко, но с леденящей, безжалостной ясностью: — Какая трогательная кульминация, — произнёс он без единой нотки удивления. — Два израненных зверя, нашедших забвение в инстинктах. Очень... по-человечески. Жаль прерывать этот дуэт отчаяния и похоти, но правила игры остаются в силе. Ваша близость... зафиксирована. И теперь она станет вашим следующим испытанием.  — Побежали, — выдохнул я, едва Голос замолк, и мы оторвались друг от друга, как два вора, застигнутые на месте преступления. Даша, не говоря ни слова, подхватила с пола свой свитер, натянула его на голову, сбивая в клочья и без того растрёпанные рыжие пряди. Я на ходу застёгивал рубашку, пальцы не слушались, путаясь в пуговицах. Мы быстрым шагом, почти бегом, покинули зал, оставив позади пустые кресла и сцену, видевшую наше сумасшедшее представление. Всё ещё в кумаре, с гулом в ушах и вкусом друг друга на губах. — Надо скрыться, — прошипел я, хватая ее за рукав. — Он везде, но... не в темноте.  Мы рванули вглубь этажа, прочь от освещённого холла с лифтами, в лабиринт тёмных коридоров. Скоро рассвет. Скоро станет светло, и мы сможем что-то понять, что-то придумать. А пока что темнота была нашим единственным союзником. Мы нырнули в тёмный холл, куда не доходил даже отблеск городских огней. Прижались спинами к холодной стене, пытаясь перевести дыхание. И вдруг... тихо рассмеялись. Оба. Глупо, безумно, почти истерично. Мы были пьяные и от виски, и от адреналина, и от этой внезапной, дикой близости. И по-глупому, по-детски счастливые. На пять секунд. Потом я потянулся к ней в темноте, нашёл её лицо ладонями. Она тут же ответила. Мы снова слились в поцелуе, жадном, безрассудном. Я прижал её к стене, и её ноги сами обвили мою талию. Мы целовались, как изголодавшиеся, будто это был последний поцелуй в нашей жизни, долгий, мучительно страстный, в котором было всё — и страх, и ярость, и та самая хрупкая надежда, что мы пытались задавить в зародыше. В темноте, где зрение было бесполезно, все остальные чувства взорвались с удвоенной силой. Её губы были солоноватыми от слёз и сладкими от виски, и я пил этот коктейль, как умирающий от жажды. Пальцы впились в её волосы, её руки обвили мою шею, прижимая так, что наши тела слились воедино, и ни один звук, ни одна мысль не могла проникнуть в это пространство. Дыхание стало общим, прерывистым, губы не размыкались, только чтобы шумно, жадно вдохнуть. Я чувствовал, как часто-часто билось её сердце, в унисон моему, создавая единый, бешеный ритм. Её язык был дерзким и жадным, он не спрашивал разрешения, а брал, и я отдавал, отвечая той же дикой, животной отдачей. Это был не поцелуй, а битва. Я прижимал её к стене сильнее и чувствовал, как тонкая ткань её свитера терлась о мою расстегнутую рубашку. Вся ярость, весь страх, всё напряжение долгой ночи выплеснулись в этом единственном жесте. Она отвечала тем же, её ноги крепче сжали меня, её пальцы вонзились в мою спину сквозь ткань. И тут, в разгар этой слепой бури, её ладонь — горячая, чуть шершавая — скользнула с моей шеи вниз. Она провела ею по моей груди, чуть задержалась на сердце, которое колотилось как сумасшедшее, а затем медленно, почти невесомо, спустилась по животу. Мышцы пресса мгновенно и непроизвольно напряглись под её прикосновением, сжавшись в твёрдый, чувствительный щит. Я издал сдавленный стон предвкушения прямо в её губы — не то предупреждение, не то мольбу. Она почувствовала это напряжение, как и почувствовала то, что было ниже. Её пальцы остановились у края ремня, нерешительно, будто проверяя границы. А потом, решившись, ладонь легла на него. Не нажимая, просто прикрыв своей теплотой тот жар и твёрдость, что уже невозможно было скрыть и отрицать. Воздух вырвался из моих лёгких низким, хриплым стоном, который был поглощён её ртом. Это был звук полной капитуляции, последнего сброса контроля. В нём смешались мучительное наслаждение, стыд и невероятное, парализующее облегчение от того, что меня видели, чувствовали, хотели — таким, какой я есть в эту секунду: не бизнесмена, не манипулятора, а просто мужчины, доведённого до предела и потерявшего всякую осторожность. Я оторвался от её губ на сантиметр, чтобы перевести дух, и упёрся лбом в холодную стену рядом с её щекой, тяжело дыша. Моё тело было тетивой, натянутой до предела, и её ладонь внизу живота была единственной точкой опоры в этом падении. — Дарья, — прозвучало прямо у нас в ушах, заставив вздрогнуть. Голос обрушил на нас ледяной душ. — У Евы температура. Тридцать девять и пять. Не сбивается. Если вы прямо сейчас не вернётесь в лифт, я сделаю так, что твоя мать не сможет вызвать врача. Ни по телефону, ни через соседей. Представь её панику. Представь, как твоя дочь горит.  Всё. Секунда — и наше безумие испарилось. Даша застыла, потом резко оттолкнула меня, её дыхание перехватило. — Нет... — простонала она.  Она была готова рвануть с места, уже сделала шаг в сторону лифтов. Но я вцепился ей в руку. — Стой! Он врёт! — мои слова прозвучали резко, но я пытался вложить в них всю уверенность. — Сейчас он сделает всё, чтобы загнать нас обратно в клетку! Не верь ему! Но материнское сердце — это слепая, всепоглощающая паника. Её глаза, широко раскрытые в темноте, были полны животного ужаса за своего ребёнка. — Ты не понимаешь! — выкрикнула она, с силой вырывая руку. — Я не могу рисковать здоровьем ребенка! Ты когда-нибудь поймешь меня, Макар… Когда у тебя появятся свои дети… И она побежала. Побежала по тёмному коридору навстречу свету лифтов, навстречу ловушке. Я простоял секунду, сжав кулаки, потом с громким ругательством на языке рванул за ней. Потому что идти мне было некуда. Потому что в этом аду она была единственным, что имело хоть какой-то смысл. Мы влетели в освещённый холл, запыхавшиеся, с разгорячёнными лицами и спутанной одеждой. Даша тут же ринулась к лифту, и я следом. Двери были открыты, приглашая в холодную кабину.  И тут же, как только мы переступили порог, раздался тот самый, ненавистный голос. В нём не было гнева. Была... умора. Та самая, снисходительная, которая бесит куда сильнее любой злости. — Ах, какие же вы забавные, — закатился он электронным смешком. — Прячетесь по тёмным углам, как провинившиеся школьники. Целуетесь, ссоритесь, бегаете... Вы такие... милые. Я даже не буду наказывать вас за этот побег. — Заткнись! — рявкнул я, на ходу застёгивая последние пуговицы на рубашке и пытаясь ладонью пригладить растрёпанные волосы.  Рядом Даша судорожно поправляла медные кудри, заправляла свитер. Она была растрёпанная, с размазанной тушью и горячими алыми губами. И чёрт возьми, она была прекрасна. В этом её безумии, в этой ярости, в этом страхе, она была самой живой женщиной, которую я видел. Лифт плавно тронулся и опустился.  13. — Что с моей дочерью? — хмуро спросила Даша, глянув в камеру. — Что ты с ней сделал?  — С ней все хорошо, Дарья, не переживайте, — ответил Голос. — Простите, но мне пришлось прибегнуть к хитрой манипуляции, чтобы вы зашли в лифт.  Мы с Дашей обменялись уставшими взглядами. Я приподнял бровь, и весь мой взгляд кричал: «я же говорил!».  — Ну ты и сука! — крикнула Дарья и отвернулась от камеры, оперившись об поручень у окна. — Что ж, хватит сантиментов, Макар, — Голос вернулся к своей деловой, безжалостной манере. — Правда или действие? Выбора, по сути, не было. — Действие, — буркнул я, глядя на Дашу.  — Прекрасно, — Голос, казалось, потирал руки, хотя рук у него не было. — Ваше задание, Макар, будет связано с вашей напарницей. Вы должны будете... попросить её о помощи.  Я застыл. Это было неожиданно. Не унизить, не заставить страдать, а попросить. Для человека, который последние одиннадцать лет отдавал лишь приказы, это было сложнее любого физического испытания. — О какой помощи? — с подозрением спросил я. — О самой простой. Скажите ей: «Даша, я не справляюсь. Помоги мне». Вот и всё.  Вот и всё. Четыре слова. Но для меня они были тяжелее гири. Признать свою слабость? Перед ней? После всего этого... после её монолога о силе, после её уязвимости, которую я видел? Я посмотрел на Дашу. Она стояла, прислонившись к стене лифта, её руки были скрещены на груди, а взгляд полон усталого недоверия. Она ждала подвоха. Ждала, что я сейчас сделаю ей больно. И Голос, этот чёртов кукловод, понимал это. Он понимал, что заставить меня просить о помощи — значит нанести удар по самой основе моего «я». И поставить Дашу в положение, где её естественное желание помочь будет бороться со страхом быть снова использованной. Я сглотнул. Воздух в лифте снова стал густым и тяжёлым. — Ну, Макар? — поддел Голос. — Или признание в беспомощности для вас страшнее, чем подняться на десяток этажей? Я закрыл глаза на секунду, собираясь с духом. Потом посмотрел прямо на неё. На её усталое лицо, на следы слёз, на ту самую человечность, которая так пугала и притягивала меня. — Даша... — начал я, и мой голос прозвучал непривычно тихо, сдавленно. — Я... Чёрт, я не справляюсь. Помоги мне. Я не уточнял, с чем именно. С Голосом. Со страхом. С пустотой внутри. Это было безразмерное признание. И оно повисло между нами, беззащитное и оголённое. — Действие принято. Лифт опустился на 12 этаж.  Задание было выполнено. Но настоящая игра только начиналась. Теперь всё зависело от её ответа. Даша медленно выпрямилась, её взгляд из-под опущенных ресниц был тяжёлым и изучающим. Она не ответила сразу, заставив моё признание повисеть в воздухе, сырым и уязвимым. — Интересно, — раздался Голос, — что перевесит? Жалость? Обида? Или... — Заткнись, — тихо, но чётко сказала она, перебивая его. И повернулась ко мне. — Я знаю, — её голос был низким, без колебаний. — Я знаю, что ты не справляешься. Так же, как и я. И знаешь что? — Она сделала шаг вперёд. — Мне плевать, игра это или нет. Мне плевать, что он хочет это услышать. Ещё один шаг. Теперь мы стояли совсем близко. — Ты только что сделал самое трудное, что может сделать такой человек, как ты. Попросил о помощи. — Уголки её губ дрогнули в подобии усталой улыбки. — Так что да, Макар. Я помогу тебе. Мы будем выбираться отсюда. Вместе. И чёрт с ним, с этими этажами. Она не обняла меня. Не прикоснулась. Просто стояла и смотрела, принимая мою слабость и делая её нашей общей силой. И в этот момент я понял, что Голос в своей изощрённой жестокости совершил ошибку. Он заставил меня просить, думая, что нас это сломает, а вместо этого он дал нам самый ценный ресурс в этой ловушке — доверие. Доверие, по сути, к незнакомому человеку. Но за эту ночь мы столько узнали друг о друге, что, казалось, ночь прошла как один год.  Лифт с глухим щелчком поехал вниз. 11.