Тайна Дельфины

— Да ладно тебе, расслабься, — Гави, проходя сквозь плотную толпу девушек с нарочито вызывающими манерами, ободряюще хлопнул друга по плечу. Педри стоял, хмуря брови. Дело было не во внимании прекрасного пола как таковом, оно даже льстило ему. Но сама эта обстановка вызывала в нём лишь отторжение. Он наслышался о подобных вечеринках, ставших привычным развлечением для некоторых коллег по спорту, и внутренний голос, вероятно, голос здравого смысла, каждый раз предостерегал его. По характеру он был человеком спокойным, но в итоге Пабло и Ламин, шутливо, но весьма настойчиво, всё же уговорили его. Выбора не оставалось, и вот он здесь. Мероприятие проходило в гигантском пентхаусе. Панорамные окна от пола до потолка открывали ослепительный вид на ночной город. Внутри была ослепительная, почти агрессивная роскошь: глянцевые поверхности, холодный мрамор, абстрактные арт-объекты, подсвеченные скрытой неоновой лентой. На массивных столах высились целые батареи бутылок: золотистый коньяк в хрустальных декантерах, коллекционный виски с вычурными этикетками, пирамиды из шампанского в серебряных ведёрках со льдом. Однако самым броским элементом интерьера были даже не эти атрибуты богатства, а невероятное количество девушек. Их платья, если эти крошечные лоскуты ткани можно было так назвать, казалось, состязались в дерзкой откровенности: предельно короткие, туго стягивающие, с глубокими вырезами, сверкающие дешёвыми пайетками. Для Педри в этой демонстрации не было ни капли привлекательности. Его взгляд, привыкший ценить естественную красоту и грацию, видел лишь напряжённые улыбки, пустоватый блеск в глазах и нарочитую, почти театральную развязность. Всё это казалось ему грубой подделкой под веселье, жалкой и немного тоскливой картиной. Гонсалес молча подошёл к ближайшему столику, где высились хрустальные графины. Он налил себе что-то янтарное в тяжёлый бокал, не особо вникая в содержимое. Может, огонь алкоголя согреет этот внутренний холод, думал он, глядя на игривые блики в напитке. Сейчас бы он мог спокойно сидеть дома — с Нило, уча его новой команде, или с Фернандо, обсуждая моменты из детства. Неважно с кем, важно, что в комфорте. Футболист залпом опрокинул жидкость. Она обожгла горло, но комфорта не принесла, лишь горькое послевкусие. — Эй, Педри! Не прячься! — раздался весёлый голос. Гави приближался, ведя двух спутниц, одну из которых он небрежно придерживал за талию. Девушки, обе в ослепительно коротких платьях, смотрели на Гонсалеса с преувеличенным интересом. — Знакомься, — парень сделал широкий жест. — Это Лия, а это Кьяра. Девочки, это Педри. Наш гений в центре поля. — Привет! — с усилием выдавил тот, чувствуя, как его лицо застывает в чопорной маске. — О, мы знаем, кто ты! — воскликнула блондинка, томно прищуриваясь. — Ты просто… улёёёёт! Её подруга лишь кокетливо улыбалась, переминаясь с каблука на каблук. Взгляд девушки оценивающе и быстро скользил по Педри, как будто он был лотом на аукционе. В их глазах не было ни искреннего восхищения, ни простого человеческого любопытства. Лишь плоский жадный блеск, желание «потусить» с кем-то из знаменитостей, прикоснуться к миру глянца и больших чеков, а может и заполучить что-то большее. Что должно случиться в жизни, чтобы самому превратить себя в такой живой аксессуар? Его взгляд снова, против воли, упал на руку Гави, лежавшую на обнажённом бедре Кьяры. — Пабло, — тихо сказал Педри, перебивая девичий смех. — У тебя же есть девушка. На лице Гави на мгновение мелькнуло что-то вроде лёгкого смущения, но тут же растворилось в беспечной ухмылке. — О, брось! Здесь все просто отдыхают. Ничего серьёзного. Ему было плевать. Совершенно. Когда это с ним произошло? Когда этот весёлый, преданный парень, с которым они могли часами болтать после тренировок, превратился в этого уверенного гуляку в толпе наигранных улыбок? Казалось, та невидимая нить, что связывала их раньше, истончилась и порвалась именно тогда, когда Гави с головой нырнул в омут этих бесконечных, проклятых вечеринок. Ах да, подумал Педри с горькой иронией, оглядывая блестящую пустоту вокруг. Именно на одной из них они сейчас и находились. И пропасть между ними, шириной в этот мраморный пол, казалась уже непреодолимой. Мгновение он просто стоял, глядя на веселящегося друга и его спутниц, чувствуя, как стены этого помещения смыкаются. Ему нужно было больше воздуха. Простора. Тишины. — Пойду… в туалет, — отрезал Педри, уже отворачиваясь. — Я тебя провожу! — тут же воскликнула девушка. Она ловко подхватила его под руку, вцепившись тонкими, но удивительно сильными пальцами. Не успел он опомниться, как его уже потащили прочь от шумного эпицентра, вглубь пентхауса, по длинному коридору, освещённому приглушённой подсветкой. Они остановились у нескольких одинаковых дверей из тёмного дерева. Из-за одной, приоткрытой на щелочку, доносились приглушённые стоны и смех. Педри содрогнулся и резко шагнул к соседней, нащупывая ручку. — Спасибо, дальше я сам, — буркнул он, пытаясь высвободить руку. Но девушка уже прильнула к нему всем телом, пытаясь проскользнуть внутрь вместе с ним. — Я вообще-то хочу в туалет, — сквозь зубы повторил он, блокируя дверь плечом. — Я могла бы…  Он не дал ей договорить. Резким движением впрыгнул внутрь и с силой захлопнул тяжёлую дверь, щёлкнув замком. В уши наконец ударила тишина, нарушаемая лишь ровным гудением вентиляции. Гонсалес тяжело облокотился о прохладную поверхность раковины из чёрного оникса и вздохнул, позволив наконец лицу исказиться гримасой отвращения и усталости. Всё его тело было сковано одним сплошным зажимом. Он открыл кран, и ледяная вода хлынула серебряным потоком. Он набрал её в ладони, с силой вжал в лицо, потом ещё раз, пытаясь смыть липкое ощущение прикосновений, запах чужих духов, весь этот фальшивый блеск. Мысли метались. Может, стоило поступить как все? Выбрать парочку, провести бесчувственный акт в одной из этих комнат и свалить, выполнив негласный ритуал? Но его передернуло от омерзения. Всплыли сухие, пугающие строки из медицинских брошюр, истории коллег, на месяц выбывших из строя из-за «неосторожного развлечения». Страх перед мыслью о том, сколько мужчин проходило через этих красоток, был сильнее любого мимолётного желания. И, увы, самого желания особо-то и не было. Он поднял голову и встретил в зеркале собственный взгляд — уставший и бесконечно одинокий посреди этого безумства. Он вышел в коридор, с облегчением обнаружив, что девушка исчезла. Пробираясь обратно сквозь гущу голосов и разгорячённых тел, он заметил вдалеке Эктора. Тот, уже изрядно поддав, радостно махал ему рукой из-за плеча какой-то рыжеволосой красотки. Педри лишь коротко кивнул в ответ и двинулся дальше к островку относительного спокойствия, а точнее — к широкому дивану у стены. Опустившись на мягкую кожу, он откинул голову на спинку и прикрыл глаза. Перед ним тут же встали образы-спасители: собственная тёплая, уютная кровать, где можно утонуть в тишине и темноте; и что было даже желаннее — завтрашняя тренировка. Чёткий график, знакомый до боли запах газона, сконцентрированная работа мышц, лаконичные команды тренера. Райская, предсказуемая нормальность. — Скучаете? Мягкий голос прозвучал совсем рядом без тени привычной здесь томной слащавости. Педри резко открыл глаза и обернулся. И утонул. Они были небесно-голубыми, эти глаза, но не холодными, как лёд, а тёплыми, как небо ранним летним утром. Чистыми, глубокими, и в них, казалось, плавали целые миры осознанности и тихого любопытства. Сейчас в них читалась лёгкая растерянность, но не глупая, а искренняя, как у человека, который непреднамеренно потревожил чужое уединение. Они смотрели прямо на него, и в этом взгляде не было ни капли расчета, ни тени навязчивости. Лучистые, ясные, они заставили его забыть о времени. — Эй, с вами всё в порядке? — девушка рассмеялась, помахивая ладошкой перед его лицом. — Да, да, извините, — вырвалось у него. У девушки перед ним были миловидные, мягкие черты лица и пухлые, естественно розовые губы. Она выглядела как ангел, спустившийся с небес прямиком в этот гедонистический ад, и всё в ней, от открытого взгляда до спокойной позы, кричало об искренности. Да, она была одета по негласному «дресс-коду» — короткое платье нежно-голубого цвета обтягивало стройную фигуру. Но в отличие от других, здесь была скромность: разрез не задирался до бедра, а вырез не стремился обнажить всё. Она соблюдала нормы приличия, и в этой едва уловимой сдержанности была такая же естественная красота, как в её глазах. Парень понял, что снова просто молча смотрел на неё, а в девичьем взгляде уже проступал самый настоящий шок от такой странной реакции. Педри несколько раз быстро моргнул, пытаясь собрать рассыпавшиеся мысли. — Извините, я… задумался. — Я заметила, — она улыбнулась. — Что вы здесь делаете? Вам явно скучно. — Друг позвал, — честно признался Гонсалес, снова почувствовав горечь на языке. Он жестом обозначил пространство вокруг. — А вы? Я имею в виду… — он запнулся, подбирая слова, чтобы хоть как-то политкорректно выразить мысль о всеобщей «низкой социальной ответственности», что висела здесь в воздухе гуще духов. Она уловила его затруднение и слегка рассмеялась, спасая его от неловкости. — Друг позвал. — Ясно, — усмехнулся он в ответ. Затем аккуратно протянул руку. — Педри. Она приняла рукопожатие. Её ладонь была мягкой, но пожатие оказалось достаточно крепким. — Алисия. — Приятно познакомиться, Алисия. Хотя, кажется, вам стоит задуматься над выбором друга. Сомнительное удовольствие — тащить такую… хрупкую девушку на сие мероприятие. Я вот задумался, — он кивнул в сторону шумной толпы. В её голубых глазах вспыхнул озорной огонёк. — Я сильнее, чем может показаться на первый взгляд. И, тем более, вы же тоже здесь, не так ли? — Вы меня подловили, — он признал поражение с лёгкой улыбкой. — Готов поспорить, вы единственная девушка в этом помещении, что способна на столь сложные мозговые операции. Она приподняла бровь, но улыбка не покинула её лица. — А вы, я смотрю, мизогинист, Педри. — Вовсе нет, — тут же парировал он. — Насчёт парней здесь я просто уверен. Она звонко рассмеялась. — Мне показалось, или вы сейчас говорите про своего друга? — И не только, — тихо выдохнул он, позволив взгляду на мгновение скользнуть в сторону, где, как он знал, гулял Гави. Она внимательно посмотрела на него, изучая. — Так стереотип про глупых спортсменов правдив? — И снова мимо, — покачал головой Педри, чувствуя, как впервые за вечер в нём просыпается что-то живое, почти азартное. — Одно дело — соображать в спорте. А другое — в жизни. Там, — он сделал паузу, выбирая слова. — Там порой нужно уметь сказать «нет». Или просто понять, где ты на самом деле счастлив. А это, поверьте, куда более сложная тактическая задача. — Звучит грустно. — Как и всё в нашем во взрослой жизни. А чем же вы занимаетесь, Алисия? Есть стереотипы о вашей профессии и правдивы ли они? Блондинка не спешила отвечать. Она снова откинула прядь волос, и её взгляд на секунду скользнул в сторону шумной толпы, а потом вернулся к Педри. В этих небесных глазах он читал теперь не только любопытство, но и какую-то внутреннюю, тщательно скрываемую настороженность. — С чего вы решили, что у меня вообще есть профессия? — наконец произнесла она, не скрывая дерзости. — Может, я просто одна из тех девочек, что развлекаются и получают за это деньги? Педри не отвёл взгляда. Он замер, изучая её лицо, каждую черточку, ища хоть намёк на фальшь в этой неожиданной браваде. Но видел лишь ту же самую ясную осознанность, что замаскировалась под маской. — Тогда я был бы очень разочарован, — сказал он наконец. — Но быть эскортницей — это тоже профессия. Она приоткрыла рот и несколько раз быстро моргнула, словно её слова резко отбросили назад, а его спокойный, аналитический ответ оказался совсем не тем, что она ожидала услышать. — Я просто… в шоке от вас, Педри. — Только не говорите, что я угадал, — он чуть склонил голову. — Вовсе нет, — она повторила его собственную реплику, и он с облегчением закатил глаза, не в силах скрыть улыбку. Потом она сделала паузу, словно собираясь с мыслями. — Я учусь в бизнес-школе IESE. Теперь удивился он. Взгляд его стал ещё более пристальным, полным искреннего недоумения. — Насколько мне известно, это одно из лучших мест в Европе. Это очень, очень похвально. Я знаком с Францем Хойкампом. Отличный человек. Она замешкалась. На её лице промелькнула лёгкая тень. Неловкость или что-то ещё? Она как-то неуверенно кивнула, не развивая тему. — Вы… хорошо осведомлены. Для спортсмена. — Я стараюсь не ограничиваться газоном, — ответил он, всё ещё не в силах оторвать от неё взгляд. Её ответ не был простым и гладким. В нём была какая-то глубина, зацепка. Его аналитический ум теперь с интересом пытался разгадать эту загадку. Почему она здесь? Почему она так отреагировала на имя ректора? И самое главное: почему ей, со всей её явной неотмирностью, оказалось так важно проверить его первое впечатление, прикинувшись кем-то другим? Он почувствовал, как банальная скука и отвращение куда-то испарились, уступив место чему-то гораздо более живому и сложному. Они продолжили разговор, легко перескакивая с темы на тему, и Педри с удивлением ловил себя на мысли, что впервые за этот вечер ему по-настоящему интересно. Но постепенно он стал замечать, как её лёгкость куда-то испаряется. Она ерзала на диване, пальцы её нервно перебирали край платья, а взгляд то и дело скользил куда-то за его спину, вглубь зала. — Извините, Педри, — наконец сказала она с явной досадой. — Было очень приятно пообщаться, но мне нужно с кое-кем поговорить. Он невольно проследил за направлением её взгляда и увидел того, на кого она смотрела. У барной стойки, вальяжно развалясь в кресле, сидел молодой кудрявый брюнет. Он был явно привлекателен, одет с небрежной дорогой элегантностью, и на его коленях сидела девушка в вызывающем красном латексном платье. При этом его тёмные глаза были пристально и холодно устремлены именно на их диван. Вероятно, это и был тот самый «друг». — Э-э… да, конечно. Хорошо. Было приятно, — выдавил Педри, чувствуя, как внезапно опустело всё вокруг. — Мы ещё встретимся, — она бросила ему на прощание лёгкую улыбку и поднялась. — Это вряд ли, — буркнул он себе под нос, глядя, как она удаляется. Всё было логично: мимолётное знакомство на вечеринке, которую он возненавидел с первых минут. Они ничего не знали друг о друге. И всё же… что-то щёлкнуло в его памяти, пронзив смутную досаду. — Алисия! Она обернулась на полпути; светлые волосы мерцали в полумраке. — Как вы узнали? — Как я узнала что? — Как вы узнали, что я футболист? Я вам об этом не говорил. Она замерла на месте. Лёгкая смущённая тень скользнула по её лицу, но тут же сменилась решимостью. Она сделала шаг назад к нему, сократив расстояние почти до нуля. Они стояли теперь так близко, что он различал мельчайшие золотистые искорки в её голубых глазах. — Педри, твоё лицо — на билбордах по всему городу. Ты правда думал, что я не узнаю? — Так ты знала… — Конечно, знала. И, к твоему сведению, не каждая девушка, которая узнаёт тебя, будет тут же бросаться на шею. — Точно не ты, — констатировал он, не сводя с неё глаз. А она приподняла подбородок. — А тебе хотелось бы? — Ни в коем случае, — ответил он мгновенно и совершенно искренне. На её губах дрогнула едва уловимая усмешка. Спустя мгновение она развернулась и бесшумно растворилась в гуще танцующих тел, будто её и не было. Оставшийся вечер Педри провёл в странном, отстранённом одиночестве. Он машинально перекидывался парой фраз с подошедшими друзьями, отбивался от слишком навязчивых поклонниц. Но его взгляд, против воли, постоянно выискивал в толпе светлую голову или знакомую фигуру кудрявого брюнетa. Ничего. Они оба словно испарились из этого сияющего кошмара. И это ощущение, будто яркую, живую нить обрёл и тут же утратил, делало фальшивое веселье вокруг ещё более невыносимым.

***

— Почему ты такая нервная? — спросил брюнет, идя рядом с разгорячённой блондинкой. — Я в полном порядке! — прошипела она, не замедляя шага и уставившись прямо перед собой в перспективу коридора. — А вот и нет. Не забывай, — он неотступно продолжал. — Я тебя знаю как свои пять пальцев, Дель. Она резко остановилась и злобно посмотрела на него. Забавно было слышать это. Парни почему-то всегда решают, что, увидев вершину айсберга, сразу познают и его скрытую, тёмную толщу. — Ладно, я понял, — отступил он, подняв ладони в умиротворяющем жесте. Она снова зашагала, а в голове хаотично кружились мысли, сливаясь с ритмом её шагов. Кайо Бермудес. Их связывали достаточно близкие отношения, насколько это было возможно в рамках их работы и статуса партнёров. Он был, пожалуй, её единственным другом. Не то чтобы они были лучшими друзьями, делились сокровенными тайнами или болтали по ночам. Но по крайней мере она могла ему доверять. Не всё, конечно. Но сейчас… сейчас этот комок раздражения и страха в горле просился наружу. Стоило ли говорить? В этом ведь не было ничего предосудительного, никакой государственной тайны. Это была обычная человеческая усталость. Но она до ужаса боялась проявить слабину, показать эту едва заметную трещину в своём хладнокровном фасаде. Она привыкла сохранять ледяное спокойствие всегда. И всё же сейчас момент казался подходящим. — Просто… — девушка с силой сглотнула, заставляя себя говорить ровно. — Мы идём практически без единой заметной зацепки. И мне очень тяжело приходить ни с чем, когда… когда тебя и так никто не воспринимает всерьёз. — Брось, я в такой же ситуации, — попытался он её успокоить, но это было ошибкой. Она снова резко обернулась к нему, и в её глазах вспыхнул настоящий, чистый гнев. — Нет! Ты и на секунду не в такой же ситуации! Мы вместе учились, Кайо. У нас были равные оценки, равные успехи. Но только тебе уже три года как дают самостоятельные задания, ведут с тобой переговоры как с коллегой, а не как с девочкой на побегушках. А я… я только в двадцать один год начинаю делать что-то, что хоть отдалённо напоминает настоящую работу, а не ношение чая сеньору Руису и составление отчётов дел, которые всё равно перепроверят десять раз!  Кайо не стал её перебивать или успокаивать пустыми словами. Он лишь слушал, внимательно и без осуждения, пока она выкладывала начистоту эту наболевшую горечь. Его молчание было красноречивее любых сочувственных фраз. Когда она замолчала, дрожа от сдержанных эмоций, он просто тяжело вздохнул и кивнул, как будто говоря: «Я услышал. Я понял». Они свернули в безликую подземную парковку и подошли к неприметной двери рядом с вентиляционной шахтой. Никаких вывесок, только матовая пластина с едва заметным считывателем. Кайо приложил карту, затем поднёс радужку глаза к тускло мерцающему окулярнику. Дверь беззвучно отъехала в сторону, открывая узкий тамбур с матовыми стенами. Внутри их обдало струёй тёплого воздуха. Тихое гудение приборов было единственным звуком. Через три секунды на противоположной стене загорелась зелёная полоса. Вторая дверь отъехала с тихим шипением пневматики. Далее был длинный, слегка изгибающийся коридор, освещённый холодным белым светом. С равными интервалами в стенах были вмонтированы панели. На каждой из них нужно было подтверждать личность заново: отпечаток ладони, голосовая фраза-пароль, повторное сканирование сетчатки. Система не спрашивала имен, не интересовалась должностями. Она лишь сверяла живую плоть и код ДНК с теми безликими цифровыми шаблонами, что хранились в её недрах. Каждое подтверждение сопровождалось коротким, почти неслышным щелчком. Они дошли до массивных дверей, ведущих в здание офиса. На пороге, не сказав больше ни слова, девушка резким движением сбросила с ног изящные лодочки на высоком каблуке, которые впивались в кожу весь вечер. Она прошла босиком по прохладному глянцевому полу коридора, оставив Кайо позади. Пока она шла, из соседнего кабинета высунулся мужчина лет сорока с уставшим и в то же время наглым взглядом. — О-о-о, наша куколка вернулась с вечеринки, — прошипел он, отпуская в её сторону длинный, непристойный свист. Блондинка не замедлила шага, не повернула головы. Её лицо осталось каменным. Она просто подошла к двери своего небольшого кабинета, резко толкнула её и вошла внутрь, чтобы наконец остаться наедине со своими мыслями и холодным паркетом под босыми ногами. Звук захлопнувшейся двери прозвучал в тишине коридора, и она выдохнула. Дельфина Мелтрозо родилась в ноябре 2004 года в семье, которая со стороны казалась самой обычной. Её отец был архитектором, часто в разъездах, а мать — учительницей младших классов. Девочка росла жизнерадостной и невероятно любознательной, унаследовав мягкие черты, тёмные волосы и тёплую улыбку матери. Но её ослепительные, небесно-голубые глаза были точной копией отцовских. Самыми яркими воспоминаниями раннего детства были редкие, но бесценные вылазки с отцом в горы. Он учил её разводить костёр, читать карту, слушать тишину леса. В те короткие дни он принадлежал только ей, и его смех звучал для неё громче любого ручья. Ей не было и пяти лет, когда посреди ночи её разбудил чужой человек. В доме сновали люди в белых халатах и, что страшнее, в чёрных масках и форме без опознавательных знаков. Инстинктивно поняв, что происходит неладное, маленькая Дельфина, помня отцовские уроки, попыталась вырваться, ударив незнакомца. Но мужчина, чьё лицо было стёрто тенью, оказался сильнее. Он мягко, но неумолимо удерживал её, прижимая к груди и шепча что-то успокаивающее, пока краем глаза девочка видела, как через гостиную проносят на носилках два безмолвных контура, накрытых белыми простынями, на которых проступали тёмные пятна. Это были её родители. Позже, много позже, она узнала правду. Сеньор Мелтрозо, её отец, был одним из ведущих оперативников закрытой компании SPV. Организация занималась расследованиями и поимкой особо опасных преступников, чьи дела часто упирались в неприкосновенность высшего света. Именно там он нажил себе смертельных врагов. То, что Дельфина редко видела отца, было мелкой неприятностью. Настоящей трагедией стала та ночь, когда эти враги нашли его. Его и его жену. Девочку спасла лишь случайность — её детская комната была в дальней части дома. Сальвадор Руис, главный директор операций SPV, был глубоко привязан к своему лучшему агенту. Бросить его ребёнка на произвол судьбы он не мог. Так Дельфина попала в закрытое, импровизированное учебное заведение при компании — своеобразную академию, где позже оказались и другие дети: сироты, как она, или отпрыски других оперативников, чьи жизни висели на волоске. Их объединяла не общая беда, а выкованная ею стальная решимость. С детства их морально и физически готовили. Учили не просто драться, а анализировать угрозу; не просто стрелять, а понимать баллистику и анатомию; не просто запоминать, а мыслить стратегически. Детские игры заменялись тактическими задачами; сказки на ночь — разборами операций. Именно Дельфина Мелтрозо и Кайо Бермудес, сын другого погибшего агента, стали первыми в их потоке. Было ли у них детство? Сложно сказать. Оно растворилось в бесконечных тренировках, уроках криптографии и психологии. Дельфина жила одной мыслью: она должна продолжить дело отца. У неё не осталось родного дома, зато появился этот маленький безликий кабинет. И она была готова работать. Работать так, чтобы однажды белые простыни накрыли тех, кто отнял у неё всё. Это место было для неё больше, чем кабинетом. Это был её кокон, единственное пространство, целиком ей принадлежавшее. Центром помещения служил мощный компьютерный стол с тремя мониторами, всегда готовыми вывести потоки данных. Рядом на узком диване с вытершейся обивкой тёмно-серого цвета чаще ночевала она сама, чем в безликой казённой квартире. Над столом, занимая почти всю стену, висела пробковая доска. Её поверхность была испещрена картами и распечатками, связанными цветными нитями. В центре красовалась надпись на листе формата А4: Операция «Рауль». Это было её первое самостоятельное дело. Несколько фотографий улыбающихся девушек, вырезанных из соцсетей, были обведены красным. Под ними — сводки об исчезновениях. Все нити вели к элитным вечеринкам, проходившим в пентхаусах и на закрытых виллах. В кругах, где вращались молодые наследники состояний, звезды спорта, инфлюенсеры, жаждущие причастности. Все дороги, по данным разведки, сходились к одной фигуре: Бруно Сальседо. Человеку, чьё имя связывали с поставкой «сопровождения» на эти мероприятия и, что куда важнее, занимающему неясную, но влиятельную должность при «Барсе». Он имел прямой доступ к футболистам и мог быть связующим звеном, поставщиком или тем, кто прикрывает следы. То, что на той вечеринке были эскортницы, Дельфина убедилась лично. То, что там были футболисты — тоже. Но действительно ли Сальседо стоял за исчезновениями? И что случилось с теми девушками? Это ей предстояло выяснить. Её взгляд скользнул на другую часть доски. Единственная цветная фотография: малышка сидит на плечах у отца. Мама обнимает его за талию, глядя в объектив с безграничной нежностью. Голубые глаза отца и дочери сияли абсолютно одинаково. Рядом находился чёрно-белый снимок, сделанный в академии. Им по пятнадцать. Она стоит строго, лицо нахмуренно и сурово, а Кайо вполоборота к ней, с тенью улыбки. Слева от Кайо стоял ещё один мальчик из их набора, его лицо теперь стёрлось в памяти до общего абриса. Но самой заметной оставалась правая часть фотографии. Она была аккуратно обрезана, оставляя лишь пустое пробковое поле рядом с её плечом. Там когда-то был кто-то ещё. Девушка тяжело вздохнула, оторвавшись от призраков прошлого. Быстрыми движениями она натянула на платье просторную тёмную толстовку, ноги опустила в любимые и самые удобные кроссовки. Схватив с кресла вместительную чёрную сумку через плечо, она вышла из кабинета, направляясь в главный офис. Призракам было не место в работе, которая ждала её сейчас. Она прошла по длинному коридору к общему оперативному залу. За одним из столов, заваленном бумагами и ноутбуками, уже сидели Кайо и трое мужчин — её личный триггер для раздражения. Первый беззвучно, но отвратительно жевал жвачку; его челюсть двигалась с монотонным упорством. Второй носил специальные очки с затемнённой линзой на правом глазу — последствия неудачного «выхода в поле» несколько лет назад, о котором он напоминал каждые пять минут. Третий что-то постоянно настраивал в своём современном слуховом аппарате, и тихий электронный писк раздражал нервы хуже комара. Каждый из них по-своему, но с завидным постоянством давал понять, что не воспринимает её всерьёз. Причина была примитивна до тошноты: она была молода, привлекательна и женщина. Эта мысль заставляла её зубы сжиматься до скрипа. Она молча пододвинула стул и села. — А где сеньор Руис? — спросила она, надеясь на авторитет начальника. Кайо обречённо вздохнул. — Он сегодня утром улетел в Мадрид на экстренное совещание. Значит, отчёт придётся отдавать этой троице. Дельфина внутренне содрогнулась, но лицо осталось бесстрастным. Она начала доклад, опуская личные впечатления и уж точно не упоминая случайную беседу с футболистом. — На мероприятии, как и предполагалось, присутствовали лица из целевого списка, а также отмечено большое количество наёмного сопровождения. Контакт с Сальседо установить не удалось; он на вечеринке не появился. Однако… — Что, никого не подцепила для проработки? — перебил её один из мужчин, щёлкая жвачкой. — Жаль, могла бы полезные связи завести. Она проигнорировала комментарий, как будто его не было, и продолжила, упирая на собранные косвенные данные о связях Сальседо с организаторами. Когда она закончила, в воздухе повисло тягостное молчание. — И это всё? — флегматично протянул другой, снимая свои очки и протирая здоровый глаз. — Ни намёка на местонахождение пропавших, ни подтверждения причастности. Просто констатация того, что вечеринка была весёлой. Она сжала губы, чувствуя, как жар бессильной ярости поднимается к щекам. Она знала, что её отчёт скуден. Но она также знала, что любая её ошибка будет раздута, а любое достижение — проигнорировано. — Подождите, — вступился Кайо. — Задание было на первичную разведку и подтверждение гипотезы о канале. Гипотеза подтверждена: канал через вечеринки существует. Дельфина отметила ключевых фигур, с которыми контактировали девушки. Это даёт нам точки для давления. Кроме того, отсутствие Сальседо на его же мероприятии само по себе показательно. Он либо почуял опасность, либо был занят чем-то более важным. И то, и другое — зацепки. Пока Кайо говорил, Дельфина молча выдохнула, смиряясь с ситуацией. Она открыла лежавший перед ней паспорт на новое имя. На развороте смотрело на неё её же лицо, но преображённое. Длинные тёмные волосы на фотографии были теперь светлыми, как пшеница. Алисия Кастро.

Теперь ты стала так похожа на меня, — прошептал знакомый, насмешливый голос где-то в глубине сознания.

— Замолчи, — буркнула она.

Ну же, Фини. Я знаю, что ты по мне скучаешь.

— Прочь из моей головы! — прошипела она с такой силой, что непроизвольно дёрнула плечом. — Ты что-то сказала? — спросил мужчина, переставая возиться с аппаратом. Все четверо уставились на неё с одинаковым озадаченным выражением. Она резко захлопнула паспорт, пригвоздив их холодным, абсолютно ясным взглядом своих небесно-голубых глаз. — Нет. Ничего. Я пойду к себе. Развернувшись, она вышла из зала, оставив за спиной тягостное молчание, в котором тут же начались приглушённые пересмешки. Вернувшись в свой кабинет, она заперла дверь на все запоры. Только здесь, в этой тишине, сдавленной стенами, девушка позволила плечам опуститься. Она прислонилась лбом к прохладной поверхности пробковой доски, прямо между улыбкой пятилетней себя и холодными глазами исчезнувших девушек. И тогда, сквозь усталость и раздражение, неожиданно всплыл другой образ. Тёмные, внимательные глаза, в которых читалась не похоть, а усталое недоумение, родственное её собственному. Педри. Его растерянная честность, его попытка найти приличные слова в совершенно неприличной обстановке. Она представила его здесь, в этой комнате. Что бы он подумал об этой доске, об этих фотографиях, об этой её двойной жизни? Мысль была абсурдной. Он был частью того мира, который она сейчас изучала как потенциально враждебный. Спортсмен, медийное лицо, гость тех самых вечеринок. И всё же… в нём не было того наглого, всепоглощающего чувства вседозволенности, которым дышали другие. Он казался там таким же не на своём месте, как и она. Заблудившимся. Это вызывало странное, почти запретное чувство симпатии, которое она тут же постаралась задавить. Симпатия в её работе была роскошью, которую она не могла себе позволить. Это слабость. А слабость ведёт к ошибкам. К ошибкам, которые когда-то привели к белым простыням в её гостиной. Она с силой выдохнула, оттолкнувшись от доски и твёрдо направилась к компьютеру. Её пальцы зависли над клавиатурой на секунду. Потом она открыла новую вкладку и быстрым движением вбила в поисковую строку два слова: «Педри. Футболист.» Это была не симпатия. Это был сбор информации. Просто ещё один элемент в мозаике расследования.