Тайна Дельфины

Вечер нависал над городом тяжёлой, тёмной мантией, а Дельфина, уже смыв с лица макияж и собрав светлые волосы в беспорядочный, но крепкий пучок, который она в моменты раздумий бессознательно сжимала в кулак, сидела в своём кабинете в SPV. Тишина здесь была иной — не пустующей, а насыщенной, рабочей; гудел только системный блок компьютера, и едва слышно гуляла вентиляция. Здесь, среди пробковых досок, увешанных картами и лицами, среди запаха старой бумаги и пыли от электроники, она чувствовала себя на своём месте. Здесь она была не Алисией Кастро. Здесь она была оперативником Мелтрозо. Работать здесь ей нравилось больше, чем в своей квартире или в показно-роскошном офисе «Барсы». Здесь не нужно было притворяться. Поэтому, несмотря на то что за окном уже давно стемнело, а стрелки часов неумолимо ползли к полуночи, она не спешила заканчивать. Её взгляд скользил по открытым на мониторе окнам: базы данных, рассекреченные отчёты полиции, финансовые потоки компаний-однодневок, фотографии с вечеринок, увеличенные до пикселей. Информации, собранной за вечер, было много. Слишком много и в то же время катастрофически мало. Её аналитический ум уже выстроил чёткую картину: цепочка от элитных вечеринок через наёмный эскорт и пропажу девушек существовала. Ансу Фати, сам того не ведая, подтвердил это своим предостережением и намёком. Девушки из эскорта подтвердили: были «работы», после которых они не возвращались. Она сама чуть не стала жертвой системы, где насилие — часть развлечения. Этого было достаточно для её внутреннего понимания, для убеждения сеньора Руиса, что дело стоит продолжать. Но этого было катастрофически недостаточно для арестов, для ордеров, для вынесения дела на свет. Собранные данные были косвенными, построенными на слухах, страхах и полунамёках. Они не могли просто взять и приволочь к себе в подвал одну из «крыс» — того же наглого ублюдка, который напал на неё, или даже какого-нибудь мелкого посредника. Во-первых, это было бы грубым нарушением закона, который SPV, при всей своей закрытости, старалось формально соблюдать, чтобы не дать повода для вмешательства сверху. А во-вторых, и это было куда важнее, такой шаг заставил бы всю систему мгновенно залечь на дно. Сальседо и его покровители сожгли бы все следы, запутали финансовые нити, а девушки, если они ещё живы, могли бы исчезнуть навсегда. Нужно было копать глубже. Точнее. И начинать нужно было с вершины айсберга, который она пока лишь смутно видела под водой. Для начала она понимала: существовал Бруно Сальседо. Человек с доступом к футболистам, к элитным площадкам; человек, чьё имя шептали с опаской. Он был связан. Но насколько крупной шишкой он был? Был ли он конечным боссом, организатором этой торговли и, возможно, похищений? Или всего лишь важным звеном — «поставщиком живого товара» и связующим звеном с миром знаменитостей, который прикрывал куда более высокопоставленных и тщательно спрятанных фигур? Она открыла новое окно и начала строить схему. В центре — имя Сальседо. От него нити расходились в разные стороны: к владельцам вилл и пентхаусов, где проходили вечеринки; к подозрительным охранным фирмам, которые там работали; к офшорным компаниям, через которые могли проходить платежи; к именам нескольких политиков и бизнесменов, которых видели на подобных мероприятиях, но чья причастность была под вопросом. Она добавила имена футболистов, помечая их цветом — не как подозреваемых, а как потенциальные точки входа, источники информации или, в худшем случае, невольные прикрытия. Схема росла, становясь всё более сложной и паутинистой. Сальседо был в её центре, но вокруг него оставались пустоты — неизвестные лица, нерасшифрованные связи и тёмные зоны финансирования. Чтобы добраться до сути, нужно было не просто наблюдать со стороны. Нужно было… встроиться. Получить доверие. Подобраться ближе. И, как ни цинично это звучало, сегодняшний инцидент — её «спасение» Педри и других игроков — мог дать неожиданный козырь. Она стала «их» девушкой, той, которую они защитили. В их мире это могло означать доступ. Опасный, двусмысленный, но доступ. Дельфина откинулась в кресле, устало потянулась, и её взгляд упал на фотографию отца на доске. Его ясные голубые глаза смотрели на неё, полные тихой уверенности. «Ты близко, малышка, — казалось, говорили они. — Но будь осторожна. Самые опасные звери кусаются, когда чувствуют, что их загнали в угол». Она кивнула невидимому образу, взяла с полки энергетик и сделала долгий глоток. Необходимо было заставить ее мозг работать.  Мысли, как стервятники, кружили над самым страшным вопросом: что на самом деле происходило с теми девушками? Картины, которые рисовал её натренированный на худший сценарий ум, были чудовищны.  В лучшем случае, и эти слова звучали как циничное кощунство, их могли продать в «жёны» какому-нибудь старому миллиардеру с Ближнего Востока или в закрытую общину, увезти далеко, стерев личность. В более вероятном — их ждали бесконечные изнасилования, пытки для удовольствия извращенцев, возможно, убийство и продажа органов на чёрном рынке. Это была стандартная, ужасающая, но всё же укладывающаяся в логику криминальной психопатии схема. Но было ещё кое-то. Что-то, о чём не писали в отчётах открытого доступа. Что-то, что заставило её желудок сжаться в ледяной комок. Чтобы добраться до этого воспоминания, ей пришлось нырнуть в прошлое глубже, на шесть лет назад. Ей было пятнадцать. Поздний вечер в Академии. Она лежала на своей узкой кровати в комнате, одетая лишь в просторную хлопковую футболку, которую когда-то выдавали на физподготовку. Она доходила ей до середины бедра. В комнате царил полумрак, освещаемый только голубоватым светом монитора ноутбука. На экране шёл документальный фильм. Не обычный, а внутренний, снятый оперативниками SPV в рамках «профилактического обучения». В нём с леденящей душу отстранённостью, с замазанными лицами и искажёнными голосами, рассказывалось и показывалось (съёмки со скрытых камер, крайне выборочно, но достаточно), что творилось на некоторых элитных вечеринках для избранных. И речь шла не про обычные пьяные оргии. Это был откровенный ад, облечённый в дорогие костюмы и интерьеры. Там фигурировали очень влиятельные люди — политики, магнаты — и молодые парни и девушки, купленные или похищенные в качестве «живого инвентаря». Повествование было сухим, как обыкновенный протокол. Рассказывали про то, как молодых людей ломали не только морально. Речь шла не про просто жестокий секс, а садистские побои, ломание костей во время полового акта, случаи зоофилии… И различные техники — от выжигания сигаретами до более изощрённых, хирургически точных увечий, не убивающих сразу, а продлевающих агонию. Это была индустрия боли, где страдание людей было частью роскоши, высшим шиком для пресыщенных психов. Пятнадцатилетняя Дельфина заставила видео остановиться. Она сидела, вжавшись в подушку, её рот был приоткрыт в немом шоке. В глазах стояли не слезы, а ледяной ужас. Она думала, что уже знает всё о жестокости мира. Но это… это было за гранью. — Что он… что он заставил её съесть? — её собственный голос прозвучал хрипло, сдавленно. Она повернула голову на подушке, глядя на мужчину, лежащего рядом с ней на кровати. Тайлер. Он был здесь, в её комнате, что уже было серьёзнейшим нарушением. Но его присутствие в тот момент казалось единственной точкой опоры. — Скажи, что это шутка. Бонд не ответил сразу. Он приподнялся на предплечье, и свет от экрана выхватывал его профиль, делая его черты резче, почти суровыми. Его голубые глаза потемнели. — Ты сама знаешь ответ, Фини, — тихо сказал он. — Такие люди существуют. И наша работа — находить их и останавливать. Чтобы то, что ты только что увидела, не случилось с другими. Он заметил смену выражения на её лице. Суровость в его чертах смягчилась, уголки губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, но в его глазах по-прежнему плавала тень. — Слишком тяжёлый материал для одного вечера, — сказал он уже мягче, отодвигая ноутбук в сторону. Его рука, вместо того чтобы вернуться на место, легла рядом с её плечом на одеяло. — Мы можем сделать перерыв. Обсудить что-то полегче. — Например?  — Например… твою стрельбу на последних занятиях. Ты начала заваливать ствол влево на отдаче. Нужно поработать над хватом. — Это потому что у меня рука ещё болит после того броска на тренировке с Кайо, — она сделала вид, что потирает запястье, хотя боль уже прошла. Это был предлог. Желание прикосновения. — Покажи, — сказал он просто. Она протянула ему руку. Он взял её, и его умелые пальцы начали мягко разминать её запястье, потом предплечье. Его прикосновение было профессиональным, но задержалось дольше, чем было необходимо. Дельфина смотрела на его склонённую голову, на светлые пряди, падающие на лоб, и сердце бешено колотилось уже по другой причине. — Лучше? Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Её дыхание стало чуть чаще. Он не отпустил её руку. Медленно, будто давая ей время отпрянуть, он наклонился ближе. Расстояние между ними сократилось до ничего. Она чувствовала его дыхание на своих губах. Всё внутри неё замерло в предвкушении. — Фини… — он прошептал её имя. Потом его губы коснулись её. В этом прикосновении было утешение после ужаса, одобрение её силы и что-то ещё… тёмное и властное, что заставляло её голову кружиться. Тайлер был её инструктором. Дельфина — его ученицей. Эта мысль, как острый осколок, резанула где-то на задворках сознания, но тут же была затоплена волной чувств. Она робко ответила на поцелуй, но со всей пылкостью своего юного сердца, которое знало только его. Первый, робкий контакт мгновенно превратился в нечто большее. Его губы стали настойчивее, горячее, требуя ответа. И она отвечала, теряясь в этом поцелуе, в этом единственном доступном ей способе выразить всё — обожание, преданность, жажду быть замеченной и… выбранной. Им. Его руки, до этого державшие её за руку, заскользили по её телу. Одна осталась на её талии, сжимая её сквозь тонкую ткань футболки, а другая поднялась, чтобы коснуться её щеки и шеи. Потом его пальцы запутались в её тёмных волосах, мягко откинув её голову назад и давая себе больше доступа. Каждое прикосновение жгло, оставляя на коже следы памяти, которые она будет носить годами. Она была слишком поглощена, слишком захвачена бурей ощущений, чтобы протестовать, когда его рука скользнула под край её футболки. Его ладонь легла на её обнажённую талию, потом поползла выше, к рёбрам. Она вздрогнула от неожиданности, но не оттолкнула. Вместо этого её собственные неуверенные руки поднялись и коснулись его груди. Дельфина осмелилась провести ладонью по его торсу, и это действие, такое смелое для неё, вызвало у него тихий одобрительный звук, похожий на стон, прямо у неё в губах. Она улыбнулась. Да, это был их не первый раз, но каждый раз, когда она доводила его до такого состояния, Дельфина была готова прыгнуть с обрыва ради него. Он прижал её к матрасу; их тела выстроились в одну линию. Его вес, приятно давящий, но не тяжёлый, вызывал новую волну головокружительного возбуждения. Его губы оторвались от её губ и принялись исследовать её шею, оставляя влажные горячие поцелуи на её чувствительной коже. Она закинула голову назад, позволяя ему это, чувствуя, как всё её тело трепещет. Его рука, лежавшая на её животе, опустилась ниже, к краю футболки, задевая верхнюю часть её бедра. Пальцы сжали её плоть через ткань. Она затаила дыхание. В этот момент она не думала о дисбалансе власти, о нарушении всех мыслимых правил или о своей юности. Она думала только о том, что он выбрал её. Что он — такой сильный, умный и совершенный — хочет её. И это делало её особенной. Самой особенной на свете. Её мир сузился до его прикосновений, его запаха и его дыхания в её ухе. Она была готова отдать всё лишь бы это продолжалось. Дельфина не знала тогда, что каждый след его пальцев на её коже станет впоследствии шрамом на её душе. Что эти пылкие мгновения во тьме её комнаты в Академии обернутся годами стыда и боли. Она будет проклинать себя за эту наивность и слепую веру в то, что позволила ему превратить свою преданность в оружие против себя самой. Она медленно открыла глаза. Голубоватый свет монитора прорезал темноту кабинета, выхватывая из мрака лишь клавиатуру и размытые очертания стола. В ушах всё ещё стоял звон от нахлынувшего прошлого, но теперь его заполняла тишина.

Мне очень приятно, что даже спустя годы ты вспоминаешь наши ночи, — прошептал где-то в самой глубине, в подсознании, тот самый знакомый до боли голос. Он звучал не насмешливо, а с притворной нежностью, от которой стыла кровь.

По её щекам, уже остывшим, снова потекли слёзы. Не истерические, а тихие, усталые, будто выжимающие последние капли горечи из истерзанной души. Она уткнулась лицом в ладони, чувствуя, как мелкая дрожь пробегает по спине. — Просто… исчезни, — прошептала она в темноту, в пустоту, в собственный разум. Слова были больше мольбой, чем приказом. И, на удивление, тишина осталась ненарушенной. Призрак умолк. Может быть, её собственный разум, наконец, нащупал ту кнопку, что отключала этот навязчивый внутренний диалог. Или просто иссяк заряд той конкретной боли. Неважно. Его не было. Она медленно выпрямилась, протерев лицо тыльной стороной ладони. И взгляд её упал на лист бумаги, лежавший прямо перед клавиатурой. Тот самый список футболистов с аккуратными галочками. Она сама не помнила, как достала его. Руки, должно быть, действовали на автопилоте, пока сознание было в плену у воспоминаний. Внизу, под последней фамилией, её собственным, чётким почерком было вписано новое имя: Ансу Фати. И рядом — аккуратная, решающая галочка. Она провела взглядом по списку снизу вверх, отмечая каждую отметку. Каждая галочка — потенциальная связь, возможный свидетель или соучастник. Или просто молодой дурак, попавший в сети. И вот её взгляд упёрся в самую верхнюю строчку. Педри Гонсалес. «Я обещала», — холодно отозвалось в ней. Она обещала, что если Педри появится на одной из таких вечеринок снова, она пометит его. Она дала это обещание не столько Тайлеру — тот был, очевидно, лишь эхом её больной психики. Она поклялась самой себе. Поклялась, что личные чувства — эта слабость, которая однажды уже сожгла её дотла — больше никогда не встанут на пути её работы. Не затуманят её суждение. Не сделают её снова уязвимой. Чувства…? Она застыла, глядя на его имя. Внутри разыгрался ледяной шторм из противоречий. Да, Педри был на вечеринке. Второй раз. Но… разве он был там по той же причине, что и другие? Нет. Его лицо, его поза, его глаза — всё кричало о нежелании, о внутреннем сопротивлении. Его привели. Он был жертвой обстоятельств, давления среды, возможно, друзей. Не потребителем, а пленником. И тогда в памяти всплыл другой образ. Тайлер Бонд. Человек, которого она когда-то тоже считала… святым. Нет, не святым. Спасителем. Единственным источником света и доброты. Она защищала его в своём сердце, оправдывала каждое его действие, каждое прикосновение. Она видела в нём только то, что хотела видеть — защитника, наставника, объект обожания. И оказалась слепа. Она защищала монстра, облачённого в её собственные иллюзии. И вот теперь она снова защищает. Педри. Она отказывается поставить галочку. Отказывается приравнять его к другим. Почему? — сурово спросил её внутренний голос, уже лишённый посторонних интонаций. — Потому что он другой? Ты и Тайлера считала другим. И ошиблась. Что даёт тебе уверенность сейчас? Первое впечатление? Несколько фраз в кафетерии? Его геройская поза, когда он оттащил того ублюдка? Она не находила рационального ответа. Только ощущение. Глубинное, интуитивное, иррациональное чувство, что в Педри нет той тьмы. Нет расчёта. Нет того скрытого хищного блеска в глазах, который она научилась видеть сквозь любую маску. В нём была… усталая честность. Ранимая, неловкая, но честность. Защищая его, она защищала не его, а свою веру. Веру в то, что не все в этом мире играют в двойные игры. Что где-то ещё существуют просто люди, не сломанные, не извращённые системой. И если она поставит эту галочку, то убьёт в себе и эту последнюю, крошечную веру. Она окончательно станет тем, кого из неё лепили — бездушным инструментом, видящим во всём только угрозу, цель или помеху. Её палец с ручкой завис над его именем. Она сделала глубокий, прерывистый вдох и вновь прикрыла глаза. Ей шестнадцать. Она была лучшей на курсе. Не просто одной из лучших, а первой. И это не было простой похвалой — это был факт, подтверждённый всеми зачётами, полевыми учениями, тактическими решениями. Она превосходила даже Кайо, который, в силу физической силы и выносливости, всегда был её главным конкурентом. Стоило отдать должное: у неё был лучший учитель. Тайлер Бонд.  Его присутствие в её жизни — тайное, сокровенное, выходящее далеко за рамки учебных часов — было для неё не только источником личного смятения. Оно было источником силы и уверенности. Он говорил ей, что она особенная, что её ум, её интуиция, её хладнокровие — редки. Он разбирал с ней её ошибки не на общих разборах, а наедине, в её комнате, и его критика всегда была обёрнута в оболочку веры в неё. «Ты можешь лучше, Фини. Я знаю, что можешь». И она верила. Она горела желанием оправдать его веру, стать не просто лучшей, а безупречной. Для него. Ради него. Его одобрительный взгляд, его редкая, сдержанная улыбка были для неё ценнее любых наград. Он был её секретным оружием, её авансом в будущее, её доказательством того, что она не просто винтик в машине, а нечто большее. В тот вечер она собиралась на дополнительную, внеурочную стрельбу. Стояла перед зеркалом в своей комнате, ловко заплетая длинные тёмные волосы в тугую, практичную косу. Мысли были сосредоточены на отработке хвата и дыхания. И вдруг дверь в её комнату с силой распахнулась, без стука. На пороге, запыхавшийся, с глазами, полными неподдельной тревоги, стоял Кайо. — Ты совсем придурок? — возмутилась она, инстинктивно прикрываясь, хотя была полностью одета в спортивную форму. — А если бы я тут голая была? — Пошли, быстрее! — перебил он её. — Ситуация пиздец. Его тон не оставлял сомнений. Все мысли о тренировке вылетели из головы. Она бросила расчёску и выскочила вслед за ним, не задавая лишних вопросов. Внизу, в большом придворном пространстве Академии, обычно пустынном в это время, собралась толпа. Взрослые оперативники, инструкторы и администраторы стояли плотным кольцом. Младшие ученики, включая её ровесников, толпились на периферии, пытаясь выглянуть сквозь спины взрослых; в воздухе стоял гул приглушённых тревожных голосов. Дельфина, действуя на автопилоте, с ловкостью угря проскользнула между взрослыми. Она не отдавала себе отчёт в том, что ищет, пока не оказалась рядом с сеньором Руисом. Директор операций стоял неподвижно; его обычно невозмутимое лицо было гранитной маской, но в уголках глаз застыла какая-то странная тяжёлая усталость. Он не обратил на неё внимания. И тогда её взгляд пробился сквозь щель между двумя широкими спинами. И она увидела. Это зрелище навсегда врезалось в её память, разделив жизнь на «до» и «после». Тайлер. Её Тайлер. Но это был не тот мужчина, которого она знала. Его идеально подтянутое тело было изуродовано. Рубашка порвана, на лице и руках — ссадины и синяки, один глаз заплыл. Из разбитой губы текла струйка крови, которую он пытался смахнуть тыльной стороной ладони, но движение было неуверенным, сбитым. И самое ужасное — его волокли. Двое оперативников в чёрной униформе без опознавательных знаков крепко держали его под руки, почти неся, а его ноги, явно ослабевшие или повреждённые, волочились по бетону. Он пытался сопротивляться с каким-то отчаянным упрямством, пытаясь вырваться, что-то крича хриплым, не своим голосом, но слова тонули в общем гуле. Всё внутри Дельфины сжалось в тугой, безумный комок. Инстинкт, дикий и неконтролируемый, рванул её вперёд. Её мышцы напряглись для рывка, пальцы сжались в кулаки. Она была готова броситься туда, вцепиться в этих незнакомцев, выцарапать им глаза, ударить, кусаться — сделать что угодно, чтобы они отпустили его. Чтобы остановили это кощунство. Но в самый последний момент, когда её нога уже оторвалась от земли, капля ледяного благоразумия, вбитая в неё годами дрессировки, влилась в кровь. Она замерла на месте, будто вкопанная. Её тело дрожало от невыраженной ярости и ужаса, но она стояла. Дельфина повернула голову к сеньору Руису. — Что случилось? Руис медленно перевёл на неё свой усталый взгляд. Казалось, он впервые заметил её здесь. Он тяжело вздохнул. — Мы обнаружили связь Тайлера с мафией, — произнёс он отчётливо, без эмоций, констатируя факт. — Доказательства неопровержимы. Он был… их человеком. Внедрённым. Долгое время. — Что? — это был не вопрос, а выдох неверия. Слово «мафия» прозвучало так же нелепо и дико, как если бы он сказал, что Тайлер был инопланетянином. Её мозг отказался обрабатывать информацию. Её Тайлер? С мафией? Это был абсурд. Ошибка. Чудовищная ошибка. — Что… что с ним теперь будет? — спросила она, и её голос наконец дрогнул, выдав внутреннюю трещину. Руис помедлил. Потом шагнул к ней и положил свою тяжёлую руку ей на плечо. Жест должен был быть утешительным, но ощущался как гиря. — Иди спать, милая, — сказал он тихо. — Это не твоё дело. Это взрослые проблемы. Всё под контролем. «Взрослые проблемы». «Под контролем». Эти слова звенели в её ушах пустотой. Её взгляд, против её воли, снова рванулся к нему и мгновенно она поймала взгляд. Его взгляд. Голубые глаза, такие знакомые, теперь полные боли, стыда и… чего-то ещё. Не мольбы о пощаде. А чего-то вроде прощания. Или предупреждения. Это длилось долю секунды, но этого хватило. Её губы задрожали, сжимаясь в тугую, бескровную линию. В глазах встала жгучая влага, но она с силой, до боли, зажмурилась на мгновение, а когда открыла, они были сухими. Она должна была быть сильной. Ей вбили это в подкорку. Слёзы — слабость. А слабость ведёт к провалу. К белым простыням в гостиной. К вот таким чёрным микроавтобусам, в которые заталкивали сейчас её любимого. Что она чувствовала? Не сразу горе. Сначала — оглушительную пустоту, как будто из неё вырвали жизненно важный орган и оставили дыру, в которую завывал ледяной ветер. Потом пришло острое, физическое неверие, граничащее с тошнотой. Её всё тело отвергало эту информацию. Потом, подкрадываясь исподволь, — жгучий стыд. Стыд за каждую свою мысль о нём, за каждый тайный взгляд, за каждый допущенный поцелуй и ласку. Она чувствовала себя одураченной. Глупой, наивной девочкой, которой играли как куклой. И наконец, поверх всего — чёрная, бездонная ярость. Ярость на него. На себя. На этот мир, где никому нельзя доверять, где даже самый яркий свет оказывается фальшивкой, под которой скрывается бездна. Она кивнула Руису, развернулась и пошла прочь от толпы, от этого места. Издали можно было подумать, что она просто получила неприятное известие и пошла его обдумать. Никто не видел, как её ногти впиваются в ладони до крови, как каждая клетка её тела кричит от боли, которую ей запрещено было выпустить наружу. Она шла, неся в себе этот взрыв, этот крах, и понимая одно: тот человек, которого она знала, никогда не существовал. А та, которой она была рядом с ним, умерла в эту секунду. Остался только холод. И необходимость никогда, никогда больше не ошибаться. Она вновь открыла глаза. Сухие, горящие от бессонницы и внутреннего пожара. Голубоватый свет монитора теперь казался враждебным, подчёркивающим пустоту вокруг. Она тяжело, с усилием выдохнула, как будто выталкивая из лёгких застоявшийся воздух прошлого. Её руки всё ещё мелко дрожали, но сейчас дрожь была не от беспомощности. Она была от сжатой, сконцентрированной воли. От злости, направленной внутрь. Она больше не могла допустить ошибку.  Никогда. Взгляд её упал на чистую строчку. Педри Гонсалес. Она смотрела на неё долго, почти гипнотически. Вспоминала его усталые глаза в кафетерии, его растерянность на первой вечеринке, его злость, когда он защищал её. Вспоминала тепло его рук и искреннюю тревогу. Вспоминала то чувство… той хрупкой, опасной нормальности, что мелькнуло между ними. А потом вспоминала голубые глаза Тайлера, полные «доброты». Вспоминала его уроки, его веру в неё, его поцелуи в темноте. И холодный, предательский взгляд. Доверие — это уязвимость. Личная привязанность — это слепое пятно. Чувства — это оружие, которое враг может развернуть против тебя. Эти аксиомы, выжженные в её сознании кровью и предательством, зазвучали в полную силу. Что давало ей уверенность, что Педри — не другая, более изощрённая маска? Ничего. Только её собственное, уже однажды обманутое чувство. И этого было недостаточно. Этого было категорически недостаточно. Её пальцы перестали дрожать. Они стали холодными и твёрдыми. Она взяла ручку. Её движение было точным, без колебаний. Она подвела кончик стержня к чистому полю и поставила маленькую, аккуратную галочку. ✓ Педри Гонсалес. Звука не было, но в её сознании прозвучал тихий, окончательный щелчок. Не приговор ему. Приговор её собственным слабостям. Она проводила черту. Отныне он был частью расследования. Потенциальная связь. Источник информации или помеха. Не больше. Она отодвинула лист, встала из-за стола. Ноги держали её твёрдо. Внутри была ледяная, вымершая тишина. Ни боли, ни сомнений. Только усталость и холодная решимость. Пора было спать, если сон вообще придёт. Но теперь ей нечего было бояться во тьме. Самые страшные призраки она только что впустила в свой рабочий день и обезвредила, заперев в клетку протокола. Она выключила монитор, погрузив комнату в темноту, и направилась к дивану, не оглядываясь на доску, где находилась фотокарточка с обрезанной частью, где стоял Тайлер. Она сделала свой выбор и заплатила за него последней крохой того, что ещё могло походить на тепло в её душе.

***

Барселонский закат разлился по небу акварелью: неистовый оранжевый плавился у горизонта в густое, тёплое золото, которое, поднимаясь выше, растворялось в сирени, а та, в свою очередь, тонула в бархатной, ещё не совсем ночной синеве. Воздух на террасе апартаментов Педри был тёплым, ласковым, пропитанным запахом моря, доносившимся издалека, и сладковатым ароматом цветущих где-то внизу кустов жасмина. Тишину нарушали лишь редкие, сонные гудки машин внизу да довольное пофыркивание Нило. Пёс устроил охоту на бледно-жёлтую ночную бабочку, порхавшую у стеклянной двери в гостиную. Он делал короткие забеги, замирал, припадая к полу, и снова бросался вперёд, безуспешно пытаясь поймать невесомое существо своими пушистыми лапами. Это было настолько мирное, бытовое зрелище, что на него можно было смотреть вечно. Педри и Ферран сидели в глубоких плетёных креслах. Между ними на столике стояли две почти пустые бутылки минеральной воды и тарелка с остатками какого-то полезного перекуса. Тренировка осталась далеко позади, а завтрашняя — ещё не началась. Это было то редкое, выпадающее из графика время, когда можно было просто быть. Не футболистом, а человеком. Разговор тек лениво, перескакивая с темы на тему: вспоминали сегодняшние моменты на поле, смешные случаи с другими ребятами, строили планы на выходной. Но в какой-то момент, после затянувшейся паузы, когда оба просто смотрели, как угасают краски на небе, Педри завёл речь о той, что не выпадала из его головы. О Алисии. Торрес, полулёжа в кресле, только приподнял бровь, не поворачивая головы. — Ту блондинку? Слышал. Все только о ней и говорят. Папина дочка, красотка, все дела. — Да, ту самую, — Гонсалес помолчал, делая глоток воды. Он смотрел куда-то вдаль, за ограждение террасы, но взгляд его был расфокусирован, обращён внутрь. — Она… очень странная. Ферран наконец повернулся к нему, уловив необычную интонацию. — Странная — это как? В смысле, «с приветом»? — Нет, — Педри покачал головой, и на его губах появилась лёгкая, растерянная улыбка. — Не в этом смысле. Просто… она не вписывается. Совсем. Как будто её привезли с другой планеты и засунули сюда. Я не могу её понять. — Не пытайся понять женщин. Это слишком сложно. — На той вечеринке… помнишь, я тебе говорил? Она была там. И смотрела на всё это так, будто видела дерьмо на роскошном ковре. Не с осуждением даже. С… недоумением. А в следующий раз… — он замолчал, и его лицо омрачилось. Воспоминания о том вечере были свежи и неприятны. — Что? — мягко подтолкнул Ферран. — Тогда её чуть не… короче, была неприятная история. И когда всё закончилось, она… она плакала. И потом… — он снова замолчал, и в его глазах вспыхнуло что-то вроде завороженности. — Потом она посмотрела на меня. И в её глазах было столько всего… столько боли, столько какого-то другого знания, которого у неё в её-то годы и с её-то биографией быть не должно. Она как… закрытая книга на неизвестном языке. И ты знаешь, что там внутри целые миры, но прочесть не можешь. Ферран слушал внимательно. — И что, неужели ты влюбился? — усмехнулся он, поднимая свою бутылку. Педри резко, почти слишком резко стал отнекиваться: — Да брось ты, что за чушь. Просто… заинтересовался. Он сделал глоток воды, но его взгляд выдавал смятение. Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Нило, уснувшего на его ногах, и далёким гудком корабля в порту. Педри снова заговорил, медленно, словно проговаривая мысли, которые мучили его весь вечер: — Я просто не понимаю… Зачем? Зачем она ходит на все эти вечеринки? Она же видит, что это за место. Видит этих людей… — он сжал кулак, но тут же разжал его, гладя пса. — И зачем она так оделась? Это платье… — он не нашёл приличного слова, только с отвращением махнул рукой. — Как будто специально. Как будто просила к себе такого внимания. И оно было. Зачем влезать в такое болото, если тебе оно противно? Зачем давать им возможность флиртовать и лапать, если тебе это не интересно? Ферран молчал, давая другу выговориться. Потом осторожно предположил: — А ты не думал, что… может, это её работа? Ну, ты понимаешь. Педри тут же нахмурился. — Работа? Какая ещё работа? У неё отец… — Вот именно, — мягко перебил Торрес. — «Отец». Ты сам сказал — влиятельный. А влиятельные отцы часто… «усыновляют» красивых девочек не просто так. «Папочка» — это не всегда кровный отец, Пепе. Это может быть тот, кто платит. Или тот, кому она должна. Идея, отвратительная и циничная, повисла в воздухе. Гонсалес хотел сразу отбросить её, сказать, что это бред. Но слова застряли в горле. Вспомнилась её поза, её наигранная лёгкость с Ансу… Вспомнился тот холодный, властный брюнет, который забирал её несколько дней назад. Все кусочки пазла, которые не складывались в образ скромной наследницы, вдруг с тревожной лёгкостью сложились в другую, гораздо более мрачную картину. — Это… — он попытался отрицать, но голос потерял уверенность. — Да нет. Не может быть. — Может, — просто сказал Ферран. — Мир жесток, брат. И красота — часто просто товар. Особенно в их кругах. Педри задумался, уставившись в темнеющее небо. Внутри него боролись два чувства: рациональное, подсказывающее, что Ферран, скорее всего, прав, и какое-то иррациональное, упрямое нежелание в это верить. Нежелание стирать с её лица то выражение потерянности и боли, которое казалось ему таким настоящим. — Она ходит на эти вечеринки с одним парнем, говоря, что это её друг, но они почти не общаются. Он какой-то… подозрительный… — Сутенер? Педри тяжело вздохнул, и его следующая фраза прозвучала тихо, почти с обречённостью: — И даже если это так… Чёрт. Даже если всё это правда, и она… она одна из них… Я всё равно не могу перестать о ней думать. Её образ, её загадка, её опасность встроились в его сознание, и выковырять их оттуда было уже невозможно. Ферран ничего не ответил, только кивнул, понимая. Иногда самые сложные головоломки — это не те, что нужно решить, а те, от которых невозможно отвести взгляд, даже зная, что внутри может скрываться яд.