Тайна Дельфины

Во рту давно уже не было ни капли влаги — только вязкая, горькая паста из крови и пыли. Язык прилипал к нёбу, и каждый глоток воздуха обжигал пересохшее горло. Глаза слезились непроизвольно от едкой пыли, витавшей в воздухе, и от постоянного напряжения. Слёзные потоки оставляли грязные дорожки на запёкшейся крови на её щеке. Тело анемело, превратилось в одну сплошную, пульсирующую боль. Она находилась в абсолютной темноте, если не считать тусклую, мерцающую лампочку где-то за спиной, отбрасывающую её собственную искажённую тень на противоположную стену. Руки были высоко закинуты за голову и привязаны к толстому, холодному крюку в потолке грубой верёвкой, врезавшейся в плоть. Её вытянули так, что она висела на растянутых суставах плеч, и только кончики пальцев ног, уже стёртые в кровь, едва касались цементного пола. Это положение высасывало последние силы, каждую секунду превращаясь в пытку само по себе. На рёбрах, на животе, на бёдрах проступали кровавые отметины — тёмно-багровые, почти чёрные полосы от ударов тяжёлым пластиковым прутом. Он не ломал кости, но оставлял невероятно болезненные глубокие гематомы, которые ныли с каждым ударом сердца. Ноги были покрыты свежими синяками — её били и по ним, когда она пыталась устоять, чтобы не повиснуть полностью на вывернутых руках. Сейчас у неё была передышка. Несколько минут тишины, нарушаемой только её собственным прерывистым хриплым дыханием и капаньем воды где-то в трубах. Но до этого было десять часов. Десять часов методичного, холодного насилия. Их интересовала информация о связях с преступной группировкой «Diablo» — организацией, о которой она слышала лишь в сводках, но для которой, судя по всему, девушка стала удобным козлом отпущения для чего-то большего. От неё требовали признаний, имён, деталей, которых у Дельфины не было и быть не могло. Но самым унизительным, самым отвратительным был даже не этот абсурдный лживый посыл. А способ. Старые оперативники не упускали возможности воспользоваться тем, что она — женщина. В первые же полчаса её раздели до белья. Говорили, что это стандартный протокол, чтобы исключить скрытые устройства.  Ложь.  Она была абсолютно уверена, что это было не обязательно. Это было частью пытки. Унижение. Попытка сломать не только тело, но и дух, напомнить ей о её уязвимости самым примитивным, животным способом. Их грубые холодные пальцы скользили по её коже не как у следователей, а как у оценщиков товара; их похабные шепчущиеся за её спиной комментарии… это жгло её изнутри злостью и стыдом, которые были почти сильнее физической боли.  Они превращали её из агента в объект. В вещь. И в этом, возможно, заключалась их главная цель — стереть ту самую Дельфину Мелтрозо, которая могла бы сопротивляться. Оставить только сломанное запуганное тело, готовое рассказать что угодно. Однако они жестоко ошибались. Во-первых, Дельфина Мелтрозо не имела ни малейшего отношения к «Diablo». А во-вторых — и это было главное — они недооценили её силу. Не физическую — хотя и её хватало, чтобы выдержать десять часов этих адских пыток, не сломавшись и не потеряв сознания. Они недооценили силу её воли. Той самой стальной воли, что была выкована не в кабинетах внутренней безопасности, а в огне реальных потерь, предательства и необходимости убивать человека внутри себя, чтобы выжить. Они думали, что раздев её и причинив боль, сломят её. Но они лишь разожгли в глубине её существа холодную чистую злобу, которая была крепче любой верёвки. Дверь в камеру скрипнула, впуская узкую полоску света из коридора и два силуэта. Мужчина подошёл близко. Его запах ударил ей в ноздри. — Ну что, красавица, передумала? Готова рассказать нам что-нибудь новенькое? Голос его был устало-снисходительным. Он уже не ждал правды. Он ждал признания. Любого. Дельфина с трудом подняла голову. Её взгляд, несмотря на опухшие веки и застилающую пелену, был ясен и холоден. — Я ничего не знаю, — выдохнула она. Он улыбнулся. Неприятной, кривой улыбкой, полной ожидаемого разочарования и предвкушения. — Как жаль. И без предупреждения его рука, сжимающая тот же гибкий прут, коротко взметнулась и со свистом опустилась на её рёбра, чуть ниже груди. Удар был точечным, профессиональным, рассчитанным на причинение максимальной боли без повреждения органов. Воздух вырвался из её лёгких с глухим стоном. Она сжала глаза, её всё тело напряглось в мучительной судороге, пытаясь инстинктивно сжаться, защититься, но верёвки не давали, только впивались ещё глубже в запястья. Боль была острой, жгучей, разливаясь огненной волной по всему туловищу. Она закусила губу до крови, чтобы не закричать. Пока волна боли ещё откатывалась, он сделал шаг ещё ближе. Его ладонь легла на её обнажённый бок, прямо на свежую, пылающую полосу от удара. Он медленно провёл ею вверх, к рёбрам, к краю бюстгальтера. — Не трогай меня, — прошипела Дельфина сквозь стиснутые зубы. Он резко дёрнул её за подбородок, заставляя запрокинуть голову и встретиться с его глазами. Его пальцы скользнули по её щеке, оставляя на коже кровавый след. Мужчина смотрел на неё с каким-то странным интересом. И тогда она, собрав всю оставшуюся влагу во рту, плюнула ему прямо в лицо. Слюна, смешанная с кровью, попала ему на щёку и веко. Он даже не вздрогнул. Садист медленно вытер лицо рукавом, потом его рука снова взметнулась. Удар был с размаху, пощёчина такой силы, что её голова дёрнулась в сторону, а в ушах зазвенело. Губа, уже разбитая, распалась сильнее, и тёплая, солёная кровь хлынула ей в рот. Он наклонился к ней снова. — Упрямая сука, — прошипел он. — Ты думаешь, ты самая умная? Ты думаешь, тебя кто-то спасёт? Твой милый дружок Кайо уже всё про тебя рассказал. Это он тебя и сдал. Сказал, что ты давно на тёмной стороне. Так что можешь не надеяться. Она ничего не ответила. Просто смотрела на него сквозь опухшие веки, и в её глазах не было ни страха, ни удивления, ни даже обиды. Была только пустота. И где-то в глубине этой пустоты — холодное, аналитическое понимание: он лжёт. Или нет. Это было неважно. Кайо мог быть под давлением, мог быть мёртв, мог быть предателем. Но его слова, произнесённые этим ублюдком, не имели над ней власти. Они были просто ещё одним инструментом пытки. И она отказывалась им поддаваться. Она медленно, с трудом выпрямилась настолько, насколько позволяли верёвки, отплёвывая сгусток крови на грязный пол прямо между его ног. Это был её ответ. Без слов. Он глубоко, шумно вдохнул воздух, будто пытаясь сдержать вспышку ярости, которую она так нагло спровоцировала. Его глаза на секунду оторвались от её лица и встретились со взглядом второго мужчины, стоявшего в дверях в бесстрастной позе. Между ними промелькнуло безмолвное понимание, короткий, почти невидимый кивок. Тот, не говоря ни слова, шагнул вперёд. В его руке мелькнул небольшой шприц с прозрачной жидкостью. Дельфина успела увидеть это движение; её инстинкт кричал об опасности, но её тело не могло даже дёрнуться. Она лишь успела сжать челюсти и бросить на приближающегося последний, полный немого презрения взгляд. Игла вошла в мышцу её обнажённого плеча. Холодок быстро распространился по вене. Сначала она почувствовала лишь лёгкое головокружение, будто пол под её едва касающимися пола пальцами ног стал мягким. Потом мир поплыл. Свисающая лампочка за спиной расплылась в размытое желтое пятно. Лица мужчин потеряли чёткость, превратившись в безликие тени. Она попыталась что-то сказать, издать звук, но её язык стал ватным и непослушным. Последнее, что она осознала перед тем, как тьма поглотила её полностью,— это ощущение полного, беспомощного падения в никуда, когда её мышцы окончательно обмякли и всё её избитое, измученное тело повисло на верёвках.

***

Педри не мог поверить в то, что произошло. Разум отказывался принимать картину целиком: та самая девушка, которая плакала у него на плече от кошмаров, которая пила с ним чай у моря и целовала его с такой жадной, пугающей искренностью, оказалась... кем? Шпионкой? Детективом? Врагом? В целом у него это не укладывалось; картинка рассыпалась на куски, которые не желали складываться в логичную мозаику. Но он мог поклясться — и клялся себе снова и снова, сжимая кулаки, — что всё это было. Её слёзы были настоящими. Её страх был настоящим. Её ответный поцелуй, тот самый первый и страстный, был правдивым. Это знание жгло его изнутри, противореча холодным фактам, которые он теперь держал в руках — вернее, держал, пока не потерял сознание. Алисия — или как её там — явно имела скрытые цели. Этот блокнот с обрывочными записями, именами и стрелками не оставлял сомнений. Она что-то расследовала. Но что? Найти финансовые нарушения в клубе? Проверить на допинг? Вполне возможно. Мир футбола полон грязи, и «Барса» — не исключение. Но зачем для этого нужно было так глубоко, так лично сближаться с самими футболистами? С Ламином, с которым она, судя по всему, действительно провела время. С ним. Зачем ей было так сближаться с ним? Этот вопрос резал больнее всего. Потому что если её интерес был чисто профессиональным, то тогда каждый их разговор, каждый её взгляд, каждый её смех... всё это была лишь виртуозно сыгранная роль. И он, как последний дурак, поверил. Поверил в эту хрупкость, в эту сложность, в эту странную, притягательную честность, которая ощущалась сквозь все её уловки. Мысль о том, что его использовали так цинично, вызывала в нём не только злость, но и унизительное чувство стыда. Он так и не успел подробно изучить записи в блокноте. Помнил лишь обрывки, никаких цельных мыслей — лишь загадки, на которые у него не было ключа. Но сейчас это было не важно. Важно было одно: он собирался выяснить всё лично. У неё. Очнувшись у себя дома с чудовищной головной болью и странным химическим привкусом во рту, он первым делом не стал звонить в полицию или в охрану клуба. Во-первых, ему нужно было на тренировку. Это было важнее всего. Не потому, что он был бездушной машиной, запрограммированной на бесконечный бег по полю, а потому, что тренировка была единственным местом, где его жизнь оставалась понятной, предсказуемой и подконтрольной. Там были четкие правила, разметка на газоне, свисток тренера и мяч, который нужно было доставить в ворота. Там не было загадочных девушек. Там он знал, кто он. И эта ясность была сейчас необходима ему как воздух. Во-вторых, он был уверен, что любой официальный запрос — в полицию, в службу безопасности клуба, куда бы то ни было — доставит ему множество неприятностей. Как минимум — недели допросов, газетные заголовки, спекуляции на тему «Педри замешан в скандале». Как максимум — его имя навсегда свяжут с тем, чего он сам до конца не понимал. А как бы там ни было, как бы сильно она его ни обманула, как бы цинично ни использовала, он этого не хотел. Не хотел видеть её лицо в криминальных сводках. Не хотел, чтобы на неё надели наручники при всем честном народе. Не хотел, чтобы их последней общей памятью стали не её губы на его губах, а протокол допроса и зал суда. Это было иррационально. Глупо. Может быть, даже унизительно. Но он не мог отделаться от этого чувства. Поэтому он просто встал, с трудом подавив тошноту, и направился в душ. Горячая вода обжигала кожу, смывая остатки вчерашнего дня, но не могла смыть ощущение её пальцев на своей шее. Он долго стоял под струями, упершись ладонями в холодный кафель и пытаясь дышать ровно. На тренировку Педри приехал, как обычно, за сорок минут до начала. Никто ничего не заметил. Он отработал все упражнения, отдал несколько голевых передач во время игры, даже забил сам. Тренер похвалил за резкость, футболисты хлопали по плечу, а он всё это время думал о том, что будет делать дальше. Потому что покой, иллюзия нормальности — всё это было только до конца тренировки. Он должен был её найти. Не для того чтобы отомстить. Не для того чтобы сдать властям. Просто чтобы посмотреть в её голубые глаза и найти ответы на вопросы. После тренировки он не стал задерживаться в раздевалке. Обычно он позволял себе лишние двадцать минут, чтобы растянуться, пошутить с ребятами, ответить на пару сообщений. Но сегодня его тело и мысли уже неслись вперёд, туда, где, как он надеялся, найдутся ответы. Он переоделся за несколько минут, натянул кепку поглубже и вышел с базы не через главный вход, а через боковой коридор, которым обычно пользовался персонал. Этот путь вел мимо административного крыла. Сердце колотилось где-то в груди, когда он завернул за угол. Коридор был пуст, только светили лампы. Он подошёл к двери, за которой, как он теперь знал, пряталась вовсе не компания её отца, а что-то совсем иное. Его кулак замер в сантиметре от дерева. Он постучал. Тишина. Ещё раз. Громче. Никто не ответил. Педри надавил на ручку. Закрыто. Он прижался лбом к холодной поверхности двери, закрыв глаза. Глупо было надеяться, что она просто сидит там и ждёт его, но эта глупая надежда жила в нём всю дорогу сюда. Что она всё объяснит. Что у неё есть логичное, пусть и безумное оправдание. Что та ночь в её квартире, тот поцелуй, тот шёпот — не ложь. — Сеньор Гонсалес? Парень вздрогнул и резко обернулся. Перед ним стояла пожилая женщина из отдела кадров — он помнил её лицо, но не имя. Она смотрела на него с лёгким удивлением, вероятно, не ожидая увидеть звезду команды в этом коридоре. — Вы к Алисии? — спросила она, поправляя очки. — Её сегодня не было. — Не было? — переспросил он. — Нет, не появлялась. Странно, она обычно такая пунктуальная, — женщина пожала плечами. — Может, заболела. Вы её друг? — Да, — ответил он автоматически. — То есть... просто знакомый. — Ну, если увидите, передайте, что у нас там залежался один документ для неё. Пусть зайдёт, когда появится. Она ушла, а он остался стоять у запертой двери. И только когда звук её шагов затих в конце коридора, до него дошло. Педри провёл ладонью по затылку, запустив пальцы в ещё влажные после душа волосы. В груди разрасталось что-то тяжёлое, липкое, тошнотворное. Не гнев, не обида — что-то хуже. Разочарование. Глубокое, высасывающее разочарование, от которого не спрятаться за мячом или тактической доской. Она сбежала, не попрощавшись и не объяснив. Просто взяла и исчезла, оставив его наедине с миллионом вопросов, на которые, похоже, теперь никогда не будет ответов. Он-то, дурак, думал, что она особенная. Что за всей этой странной скрытностью прячется кто-то, кто так же потерян и одинок, как он сам. Что она пришла к нему не ради информации или доступа, а потому что... потому что он ей правда нравился. А она просто использовала его, как инструмент. И когда инструмент перестал быть нужным — выбросила. Он отошёл от двери и медленно побрёл обратно к выходу. Кепка была надвинута так низко, что почти закрывала глаза, но это не помогало спрятаться от собственных мыслей. Каждая из них была как заноза: Она врала ему с первой секунды. Он для неё был лишь целью. Его чувства никому не нужны. Самым поганым было даже не предательство. Самым поганым было то, что, несмотря на всё это, он всё равно хотел её увидеть. Всё равно надеялся, что она сейчас выскочит из-за угла, запыхавшаяся, с этой своей вечной натянутой улыбкой, и скажет: «Прости, я задержалась». И он бы, конечно, разозлился, накричал бы, потребовал объяснений. А потом, скорее всего, простил бы. Потому что он, чёрт возьми, не умел по-другому. Но она не выскочила. Коридор оставался пустым и безмолвным. И Педри вдруг остро, до физической боли, осознал, что, возможно, лучше бы ему никогда её больше не видеть. Что эта девушка с голубыми глазами — мираж, красивая иллюзия, которая растаяла с первыми лучами рассвета. И всё, что от неё осталось — это его воспоминания и запах её духов, который он всё ещё чувствовал на своей толстовке.

***

Чем больше времени Дельфина проводила в заточении, тем сильнее стиралась грань между жизнью и смертью. Это было не то чтобы желание умереть — нет, в ней не было той отчаянной тяги к небытию. Она вообще ничего не хотела. Не хотела жить — потому что жизнь в этом холодном кожаном мешке, где каждый вдох причинял боль, не была жизнью. Не хотела умереть — потому что где-то в глубине, на самом дне, ещё теплился тот самый инстинкт, который заставлял её бороться даже тогда, когда борьба казалась бессмысленной. Единственным, что осталось от желаний, была навязчивая, пульсирующая мысль: перестать чувствовать физическую боль и унижение. Чтобы они просто исчезли. Чтобы тело перестало кричать каждым нервом, чтобы огонь перестал жечь изнутри сильнее любых ран. Она открыла глаза. Это движение далось с трудом — веки опухли и слипались, однако открытие глаз не принесло облегчения. В камере стояла кромешная темнота, такая плотная, что её можно было трогать руками. Ни лучика, ни проблеска. Она уже давно потеряла счёт времени. Сколько суток прошло? Двое? Пятеро? Может быть, недели? Или даже больше? В этой вечной тьме время текло иначе, растягиваясь в бесконечную, вязкую ленту, где прошлое, настоящее и будущее сливались в одно бесконечное «сейчас», наполненное только болью. Холодный бетонный пол пронизывал её тело до дрожи, которую она уже не могла контролировать. Дрожь была мелкой, постоянной, выматывающей последние крохи энергии. Вероятно, у неё будут серьёзные проблемы со здоровьем после. Если, конечно, она сможет выбраться. Воспаление лёгких, сепсис, бесплодие, отказ почек от обезвоживания — вариантов было много. Но эти соображения были лишь периферийными, проплывающими где-то на задворках сознания. Потому что сейчас у неё были проблемы посерьёзнее. Например, не сойти с ума в этой абсолютной, всепоглощающей пустоте. Например, заставить себя сделать следующий вдох. Она с трудом пошевелилась, чувствуя, как каждый мускул отзывается тупой, ноющей болью. Её рука медленно поползла вниз, к бедру. Пальцы коснулись кожи. Она была холодной, липкой и шершавой одновременно. Подушечки пальцев нащупали засохшую корку — там, где кровь из ссадин уже запеклась, превратившись в грубый, бугристый рельеф. Это действие — простое прикосновение к самой себе — стало сейчас единственным способом почувствовать хоть что-то, кроме всепоглощающей боли и онемения. Рецепторы пальцев передавали в мозг сигнал: пупырчатая, шершавая поверхность засохшей крови, неровности кожи под ней. Этот слабый сигнал заставлял работать нервную систему, заставлял мозг фиксировать, что она всё ещё жива. Скорее всего, Дельфина была давно надломлена. То, что происходило с ней — дни пыток, унижений, абсолютной изоляции — не могло пройти бесследно. Однако внутри неё, где-то глубоко, под всеми слоями боли и отчаяния, всё ещё кипела кровь. Не ярость, не надежда — просто инстинктивное, животное сопротивление угасанию. Возможно, это была защитная реакция организма на происходящее. Она была словно в коконе — плотном, непроницаемом, отделявшем её от реальности. Это было не её разум, не её воля. Это было что-то более базовое, что отключило сознание, чтобы защитить бедную девушку от ещё большей боли. И с виду, и внутри она сейчас была похожа скорее на живого мертвеца, чем на ту Дельфину Мелтрозо, которую знали. Исчезла стальная искра в глазах. Исчезла та собранность, та яростная решимость, что всегда были её визитной карточкой. Осталась только оболочка — избитая, грязная, полуживая, скорчившаяся на холодном полу в полной темноте. Оболочка, внутри которой ещё теплилась крошечная, почти незаметная искра жизни. Она не могла даже думать о том, что происходит за пределами этих стен. Внешний мир казался чужой жизнью, которая никогда не была её настоящей. Здесь существовала только боль и ожидание следующей боли. Из всего этого кошмара она была благодарна только за одно: голоса Тайлера не было. Он молчал. Видимо, она так глубоко затолкала своё сознание в самый дальний, тёмный угол, что даже он не мог до него добраться. Или, может быть, реальность стала настолько невыносимой, что её внутренние демоны просто испугались и отступили, уступив место демонам настоящим. Дверь с лязгом отворилась, впуская тусклый, режущий глаза свет. Она зажмурилась, но чьи-то грубые руки уже вцепились в её плечи, дёргая вверх. — Вставай, мразь. Она не могла встать. Ноги не держали, мышцы отказывались повиноваться. Но это никого не волновало. Её поволокли по бетонному полу, как мешок с мусором, оставляя на коже новые ссадины. Голова моталась из стороны в сторону, ударяясь о выступающие неровности, и в голубых глазах снова вспыхивали искры. Её притащили в соседнее помещение. Здесь было светлее — горела голая лампочка под потолком, и в её жёлтом, болезненном свете она увидела ржавую ванну, наполненную мутной, но наверняка ледяной водой. Запах сырости, плесени и химикатов ударил в нос. — Будешь говорить? — спросил тот же голос — молодой, самодовольный, скучающий. Один из тех, кто пытал её раньше. Она молчала. Во рту не было слюны, язык распух и едва ворочался. Даже если бы она захотела что-то сказать, вряд ли бы смогла. Её схватили за волосы и с силой сунули головой в воду. Ледяной удар обжёг лицо, залился в нос, в уши, в глотку. Инстинкт заставил её задержать дыхание, но она знала: это лишь отсрочка. Она могла задерживать дыхание на долгие минуты — выучка в Академии, тренировки на выносливость, умение контролировать тело. Но сейчас, глядя в мутную толщу воды, она приняла другое решение. Намеренно, сознательно, она сделала вдох. Вода хлынула в лёгкие, обжигая холодом и грязью. Тело забилось в судороге, но руки держали крепко. Её выдернули на поверхность, и она закашлялась, выплёвывая мутную жижу, хватая ртом воздух, который казался почти таким же ядовитым, как вода. — Рассказывай про связи с «Diablo»! — заорали ей в ухо. Дельфина не ответила. Просто висела на их руках, обессиленная, ловя ртом воздух. И снова вода. И снова. И снова. — Я ничего не знаю, — прохрипела она в промежутке между погружениями, и это была чистая правда. Её обвиняли в том, чего она не совершала, в связях с теми, кого она видела только в оперативных сводках. Но это никого не интересовало. Очередной удар по лицу пришёлся с такой силой, что голова мотнулась, а во рту стало солоновато от свежей крови. Губа снова лопнула. — Ты мне надоела, — сказал мужчина, склоняясь над ней. Его лицо было близко, и она видела в его глазах не злость, а скуку и какую-то больную, извращённую усталость. — Я мог бы тебя поиметь прямо здесь, прямо сейчас. Но знаешь… — он окинул её взглядом, полным брезгливости. — Слишком жалко ты выглядишь. На тебя даже смотреть противно. В ней что-то дрогнуло. Та самая искра, что всё ещё теплилась глубоко внутри, вспыхнула на мгновение ярким, яростным пламенем. Она с трудом подняла голову, встретила его взгляд и, собрав остатки сил, прохрипела, выплёвывая кровавую слюну: — Иди к черту. Удар был мгновенным. Тяжёлый кулак врезался ей в скулу, и мир снова погас. Но перед тем как провалиться в темноту, она успела почувствовать странное, почти торжествующее удовлетворение. Она не сломалась. Она вновь плюнула в лицо своему мучителю. И пусть это ничего не меняло, пусть через минуту её снова будут топить и бить — в этот миг она снова была собой. Её привели в чувства очередной пощёчиной. Хлёсткой, обжигающей, от которой голова мотнулась, а в ушах зазвенело. Она даже не поняла, сколько времени прошло — минута, час, вечность. Мокрые волосы прилипли к лицу, с них стекала ледяная вода, смешанная с кровью. — Не вырубайся, сука, — процедил тот же голос, и грубые пальцы вцепились в её волосы у самого затылка, наматывая мокрые пряди на кулак. Рывок — и её голова снова оказалась над ванной, в нескольких сантиметрах от мутной, зловещей поверхности. Она смотрела в эту воду, и в её глазах не было страха. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость. — Слушай сюда, шалава, — голос мужчины звучал без прежней агрессии, но от этого становилось только страшнее. — Я не хочу тратить на тебя всю ночь. Мне плевать, что ты там знаешь или не знаешь. Скажи что-нибудь. Любое имя. Любую связь. Мы оформим это как признание, и ты отдохнёшь. Тебе же хочется отдохнуть, да? Она молчала. Рот был плотно сжат, несмотря на разбитые губы. — Ты думаешь, ты героиня? — он усмехнулся, дёрнув её за волосы так, что кожа на голове защипела. — Ты никто. Тебя уже забыли. И ты сдохнешь здесь, в этой дыре, если не начнёшь говорить. Рывок — и вода снова сомкнулась над её головой. Холод пронзил череп, залился в уши, в нос, в глотку. Она считала секунды, позволяя лёгким гореть от недостатка кислорода. Пять. Десять. Пятнадцать. Когда мир начал терять краски, её выдернули на поверхность. Кашель разрывал грудь. Она выплёвывала воду, жадно хватая ртом воздух. — Есть что сказать? Дельфина отрицательно покачала головой, даже не пытаясь говорить. Бесполезно. Она ничего не знала про «Diablo». Это была ложь, подстава, чья-то хитрая игра. И сказать им это значило только продлить пытку. — Упрямая тварь, — процедил он. — Ты хоть понимаешь, что мы можем сделать с тобой? То, что было — цветочки. Мы можем отправить тебя на трассу, в подвал к настоящим мясникам. Там таких, как ты, быстро переучивают. Только от тебя там мало что останется. И то, что останется, будет мечтать о смерти, поняла? Она поняла. И всё равно молчала. Он ударил её. Открытой ладонью, наотмашь. Голова мотнулась, но девушка удержалась на краю сознания. — Говори! — Я... ничего... не знаю, — выдохнула она, едва шевеля распухшими губами. Каждое слово давалось с таким трудом, будто она вытаскивала его из самой глубины. — Просто... убейте меня. Это будет... быстрее. Он рассмеялся. — Убить? Нет, милая. Убить — это слишком просто; нам нужна информация. Ты будешь здесь, пока не сломаешься или пока не сгниёшь. Выбирай. Дельфина не ответила. Просто смотрела куда-то сквозь него, в пустоту. Где-то там, в этой пустоте, она пыталась удержать образ — тёплые руки, шум моря, запах его кожи. Это было единственное, что ещё могло согреть. Единственное, за что можно было держаться в этом аду. Её снова окунули. На этот раз держали дольше. Лёгкие горели огнём, в голове пульсировала боль, и когда её вытащили, она уже не могла кашлять — только беззвучно открывала рот, пытаясь вдохнуть. — В следующий раз, — прошипел он ей в ухо. — Я утоплю тебя, сука. Поняла? Она не ответила. Только смотрела на него своими голубыми глазами, которые даже сейчас, в этом аду, не потеряли своего странного блеска. В них не было ненависти. Не было страха. Была только пустота и где-то глубоко на дне — тлеющая искра упрямства. Она умрёт здесь. Дельфина это знала. Но она не сдастся. Не даст им этого удовлетворения. — Отведи её обратно, — бросил он кому-то за спиной. — Завтра продолжим. Может, к утру поумнеет. Грубые руки уже вцепились в её плечи, готовые волочить обратно в кромешную тьму камеры. Дельфина даже не сопротивлялась — на это просто не осталось сил. Она висела на руках мучителей, как безвольная кукла, с опущенной головой и мокрыми волосами, закрывающими лицо, и только её дыхание свидетельствовало о том, что она ещё жива. И в этот момент дверь распахнулась с такой силой, что звук эхом прокатился по подвальному помещению. В проёме возник силуэт. Высокий, широкоплечий, с идеально прямой спиной. Свет лампочки выхватывал из темноты знакомые черты — жёсткую линию челюсти, седые волосы, зачесанные назад, и глаза, которые в этот момент горели таким холодным, уничтожающим гневом, что даже те, кто минуту назад чувствовали себя хозяевами положения, замерли. Сеньор Руис. — Какого чёрта здесь происходит? — его голос разорвал тишину. — Вы что, охренели совсем? Пальцы, сжимавшие её плечи, разжались мгновенно, будто обожглись. Дельфина не удержалась — ноги подкосились окончательно, и она рухнула на холодный бетонный пол, даже не попытавшись выставить руки. Удар был глухим и болезненным, но по сравнению с тем, что она пережила за последние дни, почти незаметным. — Сеньор Руис, мы… мы выполняли приказ, — залепетал один из мучителей. — Чей приказ?! — Руис шагнул вперёд. — Я не отдавал приказа брать её. Я не отдавал приказа допрашивать. Вы начали действовать без моего разрешения. Самовольно. За это, — он сделал паузу, и в этой паузе чувствовалась смертельная угроза. — Вы ответите. Лично. Мужчины переглянулись. В их глазах мелькнул настоящий страх. Не тот показной, который они могли изображать перед жертвой, а животный, ледяной ужас людей, которые только что осознали, что переступили черту. — Мы думали… — Вы не думали, — оборвал Руис. — Убирайтесь. Оба. Ждите меня в моём кабинете и молитесь, чтобы я был сегодня в хорошем настроении. Они вылетели из помещения быстрее, чем можно было представить. Дверь с лязгом захлопнулась за ними, и в камере воцарилась тишина, нарушаемая только хриплым, рваным дыханием Дельфины и редкими каплями воды, падающими где-то в углу. Девушка лежала на полу, скорчившись лицом вниз. Тело превратилось в один сплошной комок боли; каждое движение отдавалось новой вспышкой агонии. Она не могла пошевелиться. Не могла поднять голову. Не могла даже посмотреть на того, кто, возможно, пришёл её спасти — или добить. И тут, когда опасность миновала, когда хватка мучителей ослабла, когда она осталась одна в присутствии единственного человека, который когда-то был для неё опорой — что-то внутри неё сломалось окончательно. Не та стальная воля, которая держала её всё это время. Не та искра, что заставляла её молчать и не сдаваться. А та крошечная, хрупкая часть, которую она прятала глубоко внутри — часть обычной девушки, которая просто устала и которой было очень, очень больно. Слёзы, которые она сдерживала часами, сутками, всей своей жизнью — выкатились сами. Беззвучно. Без истерики. Просто две горячие дорожки проложили себе путь сквозь грязь и запёкшуюся кровь на её щеках и упали на бетонный пол, смешиваясь с водой и грязью. Её плечи вздрагивали, но ни одного звука не вырвалось из её груди — только прерывистое, сбитое дыхание выдавало эту беззвучную истерику. Слёзы смывали с её лица всё, но они не могли смыть память о том, что с ней сделали. О том, как её трогали, как били, как оставляли ожоги, как топили, как называли тварью и сукой. Это останется с ней навсегда.