Тайна Дельфины

Последние дни Дельфину мучили демоны. Или, может быть, это был просто здравый смысл, кричащий в голос, — она так и не смогла их различить. Голоса в её голове сплетались в ядовитый хор. Эмоции были уязвимостью. Привязанность — слабостью. Она ставила под угрозу операцию. Она ставила под угрозу свою жизнь. Она ставила под угрозу его жизнь. Этот голос раскладывал всё по полочкам: риск провала, опасность для легенды, недопустимость сближения с объектом потенциального интереса. В то же время Тайлер шептал из глубины памяти:

Опять, Фини? Опять веришь в сказку? Он такой же, как все. Увидит, кто ты на самом деле — и сбежит. Или, что хуже, использует. Ты же знаешь, как это бывает. Ты уже проходила это. Хочешь наступить на те же грабли?

Он будил старые раны, заставляя её кожу покрываться мурашками при одном воспоминании о том, как можно обжечься о ложную нежность. Но в то же время она думала о девушке, которой могла бы быть. Сознание рисовало образы: смех без подтекста, взгляд, полный не скрытых мотивов, а просто интереса. Рука, которую можно держать, не думая о том, как быстро придётся её отпустить. Поцелуй, который был бы просто поцелуем, а не тактическим манёвром или актом отчаяния. И ей до боли, до спазмов в горле хотелось плюнуть на всё. На долг. На ответственность. На этих призраков, что жили в её голове. Хотелось одним яростным движением стереть с себя всё — и агента Мелтрозо, и легенду Алисии Кастро. Хотелось ощутить под ногами не зыбкую почву конспирации, а твёрдую землю обычной жизни. Стать на время просто девушкой. Девушкой, которой понравился симпатичный парень, даже если тот был не самым обычным. Которая могла бы наслаждаться такими простыми, такими ничтожными и такими бесценными мелочами: совместным чаем, прогулкой под звёздами, неловким признанием и первым нежным поцелуем, от которого кружится голова не от расчёта, а от чувства. Но она никогда не была обычной. Её детство закончилось в день гибели родителей. Её юность была отравлена предательством Тайлера и окрашена его кровью на её руках. Её настоящее было построено на лжи, а будущее, скорее всего, должно было закончиться пулей где-нибудь в тёмном переулке или пожизненным заключением в стенах SPV, если она выживет. Она была инструментом, оружием, тенью. Всё, к чему она прикасалась, рано или поздно либо ломалось, либо покрывалось грязью жестокого мира. И этот парень предлагал ей островок нормальности в её бушующем море. Островок, на который так хотелось высадиться и забыть, кто ты и откуда. Но она знала: рано или поздно море настигнет. Или она сама, не в силах вынести тишины, взорвёт этот остров изнутри, принеся на него своих демонов.  Потому что они были частью её.  И не дать им вырваться наружу было равноценно тому, чтобы перестать дышать. Поэтому даже целуя его, даже отдаваясь этому мимолётному, ослепительному чувству, она где-то в самой глубине сознания оставалась настороже. Часть её наслаждалась теплом, вкусом и близостью. Другая часть — та, что была выкована в Академии — холодно фиксировала детали: его реакцию, окружающую обстановку и пути отхода. Она не могла выключить это. Это было её сущностью. И в этом заключалась вечная мучительная ловушка: даже в самые искренние моменты она никогда не могла быть полностью просто девушкой. В ней навсегда жила тень агента, приговорённая к вечной бдительности в мире, где любая искренность могла оказаться ловушкой, а любое счастье — мишенью. Дельфина пыталась бороться с тем хаосом, который вызвал Педри в её строго выверенном внутреннем мире. Она пыталась заглушить демонов холодной логикой. «Это оперативное сближение», — говорила она себе утром, разглядывая в зеркале следы бессонницы под глазами. «Он — источник информации, точка входа в круг Сальседо». Но затем вспоминала его взгляд в темноте на набережной, и эти построения рассыпались, как карточный домик. Информацию она добывала бы и без этих поцелуев, без этой дурацкой нежности, которая размягчала всё внутри. Однажды, в особенно тяжёлую, душную ночь, когда мысли кружились, как осенние листья в вихре, она даже попыталась вступить в прямой конфликт с самым навязчивым из своих призраков. Она лежала в темноте своей безликой квартиры и мысленно, с ледяной злобой, набросилась на голос Тайлера. — Заткнись. Он не ты. Он другой.

О-о-о, начинается, — зашипел в ответ знакомый, сладкий тон. — Оправдания. Он другой. А я разве не казался другим? Я ведь тоже был идеальным учителем, идеальным… любовником. Пока не пришло время показать истинное лицо.

— Ты лгал с самого начала. Он не лжёт.

А ты? Ты ведь лжёшь ему каждую секунду. Твоё имя — ложь. Твоя жизнь — ложь. Твои поцелуи — часть большой, красивой лжи. Разве это честно? Ты строишь свои отношения с ним на том же песке, на котором построила свои со мной. И этот замок снова рухнет. Только на этот раз, возможно, он утянет его на дно вместе с тобой. Ты готова нести за это ответственность, Фини? Или снова будешь плакать в подушку, как маленькая девочка?

Её охватила такая волна злости и боли, что она вскочила с кровати, схватила первую попавшуюся вещь — тяжёлую стеклянную вазу с тумбочки — и со всей силы швырнула её в стену. Стекло разлетелось с оглушительным треском, осыпав пол осколками. — Заткнись! Заткнись сейчас же! — прохрипела она в пустоту, задыхаясь, с трясущимися руками. В квартире воцарилась тишина, нарушаемая только её тяжёлым дыханием. Голос умолк. Потому что его и не было. Не было никого, кроме неё самой, разбивающей вещи в пустой комнате. Всё это — диалоги, споры, ядовитые намёки — было продуктом её собственного израненного сознания, её не проработанной травмы, её невыносимой вины. Ей давно, очень давно стоило обратиться к психологу. Но не в этой жизни. В её мире признание в слабости было хуже провала на задании. Слабость лечили не разговорами, а дополнительными тренировками, мордобоем в спарринге или, в лучшем случае, увольнением в никуда. Её демоны были её личными трофеями, её крестом, и она должна была нести его молча. Утром, убирая осколки и чувствуя стыд за свою истерику, она получила от него сообщение: «Завтра вечером снова свободен. Если захочешь сбежать от своего проекта ещё на час». Она смотрела на экран, а внутри снова бушевала война. Призраки шептали предостережения. Здравый смысл кричал об опасности. Но было и что-то ещё. То самое тихое, почти забытое желание просто быть. Оно оказалось сильнее. Всё будет под контролем, — сказала она себе с той железной уверенностью, которая и делала её хорошим агентом. Она сможет отделить одно от другого. Сможет провести грань между Дельфиной-агентом, у которой есть миссия, и той другой, хрупкой частью себя, которой хотелось просто гулять у моря. Она набрала ответ:

«Хорошо. Встретимся там же. В семь».

Да, это было глупо. Глупо до зубной боли. Она была размазней. Слабой, противоречивой, разрывающейся между долгом и личным. Всё, чему её учили, кричало, что это путь к катастрофе, но она была также и человеком. И, возможно, впервые за очень долгое время она решила позволить этому человеку сделать один маленький, эгоистичный выбор. И заплатить за него позже, когда придёт время. А пока... пока всё будет под контролем. Она в этом не сомневалась. Погода, ещё утром баловавшая каталонцев ласковым солнцем, к вечеру стремительно портилась. С севера накатили тяжёлые, свинцовые тучи, и ветер, ещё недавно ласковый, стал резким, пронизывающим, сбивая с ног и забираясь под одежду. Воздух пах озоном и надвигающейся бурей. Море, видимое с набережной, из сонного и ласкового превратилось в беспокойное, покрытое белыми барашками волн. Они встретились на том же месте. Педри пришёл раньше, и Дельфина издалека заметила его фигуру, прислонившуюся к тому же парапету. На сей раз на нём была тёмная, неброская куртка, кепка, низко надвинутая на лоб, и чёрные очки, скрывающие половину лица — стандартный камуфляж для человека, не желавшего в свой выходной сталкиваться с восторженными фанатами или настырными папарацци. В этом был свой грустный символизм: даже здесь, наедине, им приходилось скрываться, прятать свои лица. Когда она подошла, он снял очки, и в его тёмных глазах, несмотря на сумрачное небо, отразилось тёплое ожидание. — Погода, кажется, против нас, — сказал он вместо приветствия, кивнув в сторону нависших туч. — Или за, — парировала девушка, подходя ближе. — Меньше шансов, что нас кто-то увидит. Или сфотографирует. Гонсалес коротко кивнул, понимая. Потом его взгляд скользнул по её лёгкой ветровке, которая трепалась на ветру, как парус. — Ты же замёрзнешь. На тебе ничего нет. — Я не думала, что так резко похолодает, — призналась она, стараясь не выдать, что уже чувствовала, как холод проникает сквозь тонкую ткань и заставляет её слегка ёжиться. Он не стал говорить «я же предупреждал» или что-то в этом духе. Просто снял с себя тёмно-синюю куртку. — Надень. — Не надо, тебе самому будет холодно, — попыталась отказаться она. Она могла выдержать гораздо большие неприятности, чем холодный ветер. — Я в толстовке. И мужчина. Надевай, — его тон не оставлял пространства для споров. Она, после секундного колебания, сдалась и накинула его куртку. Она была на несколько размеров больше и пахла им. Тепло, сохранившееся в ткани, тут же обволокло её, как защитный кокон. — Спасибо, — тихо сказала девушка, засунув руки в длинные рукава. — Ничего, — он пожал плечами, и они снова двинулись вдоль набережной, теперь уже против резкого ветра. — Как проект? Не съел тебя окончательно? Она фыркнула, прижимаясь к нему чуть ближе, чтобы хоть как-то укрыться от порывов. — Пока только пытается. Но я держусь. Сегодня, например, вырвалась. — Значит, я выполняю функцию спасательного круга, — он усмехнулся. — Не самая героическая роль, но важная. Дельфина скривила губы, делая вид, что ей неприятно это сравнение. — Перестань называть себя так. Это ужасно звучит. Как будто ты бездушный предмет, который выкинут за борт после использования. — Ну ладно, — он подумал секунду; глаза его смеялись. — Сильное плечо? Подходит больше? Она закатила глаза с преувеличенным отчаянием. — Я сейчас умру от ужаса. Педри рассмеялся. — Ладно, ладно, сдаюсь. Они прошли ещё несколько шагов в молчании, которое теперь было более комфортным. Потом он, всё ещё улыбаясь, спросил с едва уловимой серьёзностью: — А тебя не смущает... вся эта история вокруг? То, что приходится вот так, в кепке и очках прятаться? Или то, что в любой момент может выскочить какой-нибудь папарацци или фанат с телефоном? Она посмотрела на него. — Твоя популярность, фото в таблоидах, толпы фанатов... это всё часть твоей работы, твоего мира. Мне это безразлично. Меня смущает другое — что из-за этого тебе самому приходится жить как в аквариуме. А то, что нам нужно быть осторожными... — она пожала плечами. — Для меня это привычное состояние. Только причины другие. Родители… короче говоря, ты понял. — Но ты же понимаешь, — продолжил он осторожно. — Что если нас... ну, застукают, то на тебя обрушится тот самый мир, который тебе безразличен. Твоё фото будет везде. На тебя начнут копать. Твои родители, твоя учёба... Всё это станет достоянием общественности. Дельфина на секунду замерла. Мысль о том, что фото «Алисии Кастро» с Педри попадёт в сеть, заставила её внутренне содрогнуться. Это могло сильно всё подпортить. — Я не стремлюсь к этому, — сказала она честно. — Но если случится... что ж, придётся разбираться. Я не из тех, кто бежит от проблем. Просто предпочитаю, чтобы их не было. А вообще... — она взглянула на бушующее море. — Я никогда не хотела популярности. Ни капли. Я всегда хотела спокойной жизни, где тебя не трогают, где ты можешь быть собой, не оглядываясь по сторонам. Где не нужно играть роли. — Я тоже, знаешь ли, не мечтал об этом в детстве, — признался он. — Мечтал просто играть в футбол. На улице, с друзьями. А потом... это стало работой. Но я всё равно это очень сильно люблю. — Я вижу, — просто сказала она, и их взгляды встретились. Он улыбнулся. Потом, словно решившись на что-то, он протянул руку и взял её ладонь, лежавшую в кармане его куртки. И Дельфина вздрогнула. Не от прикосновения, а от температуры. Его пальцы были ледяными, как кусочки льда. — Боже, Педри, у тебя руки просто ледяные! — воскликнула она, инстинктивно сжимая его ладонь в своих, пытаясь согреть. — Ты же замёрз! И куртку мне отдал! Ты что, совсем? Парень смущённо попытался вытащить руку. — Ничего страшного, я привык. На поле бывает и холоднее. — На поле ты в движении, а не стоишь на промозглом ветру в тонкой толстовке! — отрезала она с внезапной, почти материнской строгостью, которая удивила её саму. Её профессиональный ум уже просчитывал варианты: переохлаждение, ослабленный иммунитет перед матчами, возможные последствия. Но под этим слоем была простая человеческая тревога за него. Она продолжала держать его руку в своих, растирая её, и вдруг её взгляд упал на его лицо. Несмотря на улыбку, губы слегка побелели от холода. Решение созрело мгновенно, импульсивно и вопреки всем правилам безопасности. — Слушай, — сказала Дельфина, отпуская его руку, но не отводя взгляда. — Моя квартира в десяти минутах отсюда. Пойдём, ты отогреешься. Выпьешь чего-нибудь горячего. Иначе ты точно заболеешь, и тогда твой тренер меня возненавидит, а я не хочу быть причиной твоего выбывания из состава. Она произнесла это с лёгкой, шутливой интонацией, пытаясь скрыть внутреннюю панику, которая поднялась сразу после этих слов. Пригласить его к себе. Домой. Это была запредельная глупость. Но с другой стороны... она держала квартиру в идеальном порядке именно на такой случай. Никаких документов, никаких заметок по делу на видном месте. Только нейтральный интерьер, купленный на деньги SPV. Всё, что могло скомпрометировать, было надёжно спрятано в офисе или в отдельном ящике, открыть который могла только она. В теории всё должно было быть в порядке. Но теория и практика в её жизни часто расходились. Педри смотрел на неё с удивлением, а затем с радостью, которую он даже не пытался скрыть. — Ты уверена? Я не хочу тебя беспокоить... — Это не беспокойство, это вопрос выживания, — парировала она, уже начиная вести его в сторону от набережной. — Иначе я потом буду мучиться угрызениями совести, что заморозила одну из главных звёзд испанского футбола. Он не стал больше сопротивляться и позволил ей вести себя по знакомым ей улочкам. По пути Дельфина вела непрерывный внутренний диалог, сканируя в памяти каждый сантиметр своей квартиры. Всё чисто. Всё должно быть чисто. Она нервно перебирала ключи у двери своей квартиры, расположенной в ничем не примечательном, но хорошем доме. Сердце колотилось как бешеное. Это был огромный риск. Но вид его замёрзших рук и эта глупая, самоотверженная улыбка перевешивали все рациональные доводы. Она открыла дверь и впустила его внутрь. — Добро пожаловать, — произнесла она с наигранной лёгкостью, пропуская его вперёд. — Ничего особенного, зато тепло. Она быстрым, профессиональным взглядом окинула комнату, как всегда проверяя контрольные точки. Квартира, вопреки её словам, была обставлена дорого, но со вкусом. Светлый паркет, стены нейтрального серо-бежевого оттенка, дизайнерский диван глубокого синего цвета, пара кресел из тёмного дерева и светлой кожи. На стене — большая абстрактная картина в спокойных тонах, купленная в галерее и не несущая никакого скрытого смысла. Всё было выверено до мелочей: никакого лишнего хлама, никаких случайных деталей, которые могли бы что-то рассказать о хозяйке. Но были и следы её редкого, почти инстинктивного желания сделать это место чуть больше, чем просто ночлегом. На тумбочке у окна стояла пара изящных керамических ваз, в которые она иногда приносила свежие цветы, если успевала. Ещё недавно их было три, однако одну из них она недавно беспощадно разбила. На журнальном столике лежала стопка художественных альбомов по архитектуре Барселоны — единственное, что хоть как-то отражало интересы, не связанные с работой. И на стене, в простой деревянной рамке, висела одна-единственная фотография. Дельфина здесь бывала редко, предпочитая проводить время в бесконечных заседаниях в офисе или в слежках. Но те редкие ночи, когда она всё же возвращалась сюда, она проводила, стараясь добавить в это пространство каплю тепла. Купить плед потеплее, выбрать приятный на ощупь текстиль для спальни, расставить книги. Это была её попытка, пусть и жалкая, создать хоть какое-то подобие дома. Места, где можно было бы на время перестать быть кем-то другим. — Можешь присесть, — сказала она, снимая его куртку, которая всё ещё висела на ней, и вешая её на вешалку. — Я сейчас сделаю чай. Есть мятный, ромашковый и обычный чёрный. — Любой, главное — горячий, — улыбнулся он, осматриваясь, но не садясь сразу. Его взгляд блуждал по комнате, останавливаясь на деталях. Она кивнула и скрылась на кухне. Дрожащими от нервного напряжения руками она включила чайник, достала две простые белые керамические кружки и насыпала заварку. Шум кипящей воды заглушал тишину, и она старалась сосредоточиться на простых движениях, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. Всё в порядке. Всё чисто. Фотография... фотография единственная. Она безопасна. Она часть легенды. Когда она вернулась в гостиную с подносом, на котором дымились две кружки, Педри не сидел на диване. Он стоял у стены, у той самой фотографии в рамке, и внимательно её разглядывал. Его поза была напряжённой. На чёрно-белом снимке, немного выцветшем от времени, была запечатлена маленькая девочка лет пяти. У неё были тёмные пушистые волосы, заплетённые в два неаккуратных хвостика, и ясные бездонно-голубые глаза, которые уже тогда смотрели на мир с серьёзной почти взрослой внимательностью. Она сидела на плече у высокого улыбающегося мужчины с такими же глазами и добрым лицом. Рядом стояла женщина, обняв мужа за талию и положив голову ему на плечо. Её лицо было нежным, а улыбка — тёплой и немного грустной. Все трое выглядели счастливыми. Это был единственный снимок её настоящих родителей, который Дельфина позволила себе оставить на виду. Не как память — как святыню. Как напоминание о том, ради чего она всё это делает. И как часть легенды Алисии: девочка из хорошей семьи. Педри обернулся услышав её шаги. В его глазах читалось неподдельное удивление и какая-то глубокая нежность. — Это... твои мама и папа? — тихо спросил он, указывая на фотографию. Дельфина замерла на месте, сжимая кружки так, что пальцы побелели. Горло сдавило. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Просто поставила фарфор на стол. — Да, — хрипло выдавила она. — Это они. Он снова посмотрел на фотографию, потом на неё, будто сравнивая черты. — Ты вся в отца. Точнее, глаза... глаза у вас очень похожи. А серьёзный взгляд... он у тебя прямо с детства, — парень улыбнулся. — Они... они прекрасные. — Да, — повторила она, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. Девушка быстро смахнула её тыльной стороной ладони. — Они были... самыми лучшими. — Были? Дельфина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она облажалась. Проклятие, она облажалась по-крупному. В легенде Алисии родители были живы и здоровы. Она замерла, её мозг лихорадочно искал выход, оправдание, любую ложь. Но под его пронзительным взглядом все слова казались фальшивыми и жалкими. — В детстве... всё было по-другому, — наконец выдохнула Дельфина, опуская глаза. — Они... они были всегда рядом. А сейчас... всё иначе. Мы далеко. И связь... не та. Иногда кажется, что тех людей, что на фото, уже нет. Остались только воспоминания. Она говорила обрывками, пытаясь совместить несовместимое — свою правду и нужную легенду. Получалась какая-то ужасная, полуправдивая каша, от которой ей стало ещё хуже. Однако Педри не стал допытываться. Он просто подошёл к ней. Медленно, осторожно, как будто боясь спугнуть. Его пальцы коснулись её щеки, аккуратно смахнули ещё одну слезу, которая успела просочиться. Прикосновение было таким нежным, таким бережным, что у неё внутри что-то надломилось. — Прости, — прошептала она, уже не в силах сдержать дрожь в голосе. — Не извиняйся, — так же тихо ответил он. Потом он наклонился. Его губы коснулись её лба. Она закрыла глаза, чувствуя, как это простое действие растворяет часть того ледяного кома, что сдавливал ей грудь. Он не стал останавливаться на лбу. Его губы мягко спустились к её векам, поцеловав каждое, словно желая поцелуем высушить невыплаканные слёзы. Потом — к переносице. И, наконец, очень осторожно, вопросительно — к её губам. На этот раз она не стала ждать, не позволяла нерешительности взять верх. Её губы сами встретили его с глубокой, жаждущей нежностью. Она ответила на его осторожный вопрос без тени сомнения, обхватив его губы своими и позволяя этому контакту стать глубже. И тогда он перестал сдерживаться. Его рука скользнула в её волосы, слегка откинув её голову назад и открывая больше доступа. Его собственные губы стали более требовательными, но по-прежнему не грубыми. Он просил, а не брал. И она дала разрешение, слегка приоткрыв рот. Его язык коснулся её губ. Она отвечала ему, позволяя языку скользить по его, вступая в игру, полную скрытого желания и такого доверия, которого она не испытывала никогда. Они стояли так, сплетённые воедино, пока воздух вокруг не начал казаться кипятком. Потом, не разрывая поцелуя, он начал медленно, шаг за шагом отступать к дивану, ведя её за собой. Она шла почти не чувствуя пола под ногами, полностью отдаваясь течению. Когда его колени коснулись края дивана, он мягко опустился на него, увлекая её за собой. Она оказалась у него на коленях, верхом, не прерывая поцелуя ни на секунду. Её руки, которые до этого сжимали его плечи, начали двигаться. Пальцы скользнули вниз по его шее, по ключицам, ощущая твёрдые линии мышц под тонкой тканью толстовки. Потом ладони легли на его грудь — широкую, сильную и упругую от бесчисленных часов тренировок. Она чувствовала, как под её прикосновением его сердце бьётся так же часто, как и её собственное. Её пальцы слегка сжали ткань, ощущая контуры его тела, и он тихо застонал прямо в её рот, отчего по её спине пробежали мурашки. Он ответил тем же: его руки, до этого державшие её за талию, опустились ниже, обхватив её бёдра через джинсы и прижимая её ещё ближе к себе. Между ними не осталось ни малейшего зазора. Поцелуй становился всё более глубоким и жарким. Дыхание сбивалось и смешивалось. Она потеряла счёт времени и место; всё вокруг исчезло — остался только вкус его губ, тепло его тела под её ладонями и его сильные руки, державшие её так, будто он боялся, что она исчезнет. Вдруг зазвонил телефон. Настойчиво, резко, нарушая горячую тишину, в которой были слышны только их сбившееся дыхание и слабый стук дождя по стеклу. Педри даже не вздрогнул. Его губы, только что покинувшие её рот и переместившиеся на чувствительную кожу её шеи, лишь сильнее прижались к ней, а руки, обхватывающие её бёдра, сжались, словно пытаясь удержать её в этом хрупком пузыре, отгородить от вторгнувшегося извне мира. Но её шестое чувство, то самое, что было выковано годами опасной работы, сработало мгновенно, как щелчок предохранителя. Всё её тело напряглось, даже пока он продолжал оставлять жаркие поцелуи у неё под ухом, заставляя её кожу гореть. Она резко повернула голову, пытаясь увидеть сумку на столе, откуда доносился звук. Экран её телефона, лежавшего на журнальном столике, светился в полумраке. Одно имя. Серхио. — Чёрт, — выругалась она, и ледяная волна тревоги смыла остатки тепла и страсти. Кайо. Он не звонил просто так. Тем более после такого долгого отсутствия. Педри, наконец оторвавшись от её шеи, посмотрел на неё. Его глаза были затуманенными желанием, но в них уже читалось понимание. Он увидел, от кого был звонок. — Кто это? — тихо спросил Гонсалес, не отпуская её. — Мне нужно ответить, — выдохнула она, пытаясь отстраниться. Но он схватил её за руку, не давая уйти полностью. В его голосе прозвучала не ревность, а щемящая обида и страх потерять этот момент. — Он не может подождать? Хотя бы пятнадцать минут? Она посмотрела на него, и её сердце сжалось, однако телефон продолжал звонить. Это было важно. Жизненно важно. — Извини, — прошептала Дельфина. Она вырвала руку и почти побежала к сумке, хватая телефон. С ним в руке она прошла на кухню, на ходу поправляя сбившуюся кофту и проводя рукой по растрёпанным волосам. Её разум уже переключался, холодный расчёт вытеснял остатки эмоций. Она представляла, как будет ругаться на Кайо, сорвавшего, возможно, её единственный шанс на что-то, отдалённо напоминающее нормальную жизнь.  Она поднесла телефон к уху, готовая излить поток ярости, как вдруг звонок сбросился. Девушка судорожно набрала номер снова. Долгие гудки. Сброс. Ещё раз. Опять гудки. На третий раз он наконец-то взял трубку. — Алло? Кайо, какого…  — Дель, послушай меня, — голос перебил её. Он звучал хрипло, сдавленно, будто Кайо говорил сквозь боль или пытаясь не кричать. В нём не было ни привычной дерзости, ни даже обычной деловой срочности. Была чистая, неразбавленная паника. — Это очень важно. Ты сейчас в офисе? Лёд пробежал по её позвоночнику. — Нет. Что происходит? Что с твоим голосом? — прошептала она.  — Слушай внимательно. Никому не верь. Ясно? Вообще никому. Всё, что ты услышишь — не правда. Запомни. — Я не понимаю…  — Ты всё поймёшь. Просто… береги себя. Я отключаюсь. Короткие гудки. Он сбросил. Дельфина замерла, прислонив лбом к прохладной плитке на кухонной стене. Телефон безжизненно свисал в её руке. Что, мать его, происходит? Тревога, сначала холодная струйка, теперь превратилась в бурный ледяной поток, заливающий всё внутри. «Никому не верь». Это включало сеньора Руиса? Коллег? Педри..? Она опустила телефон и уставилась на чёрный экран, но видела не его. Она видела лицо Кайо. Их странную, колючую дружбу. Их совместную работу. Возвращаясь в гостиную, она чувствовала себя физически разбитой. Голова кружилась не от поцелуев, а от накатившей волны ужаса и выброса адреналина. В желудке скрутило спазмом; тошнота подкатила к горлу кислым комком. Она едва держалась на ногах, цепляясь взглядом за предметы, чтобы не потерять равновесие. Мир плыл, и в этом хаосе мыслей она пыталась собраться. И тут её взгляд, затуманенный паникой, сфокусировался на Педри. Он не сидел на диване. Он стоял посередине комнаты, и в его руках был небольшой кожаный блокнот тёмно-синего цвета. Тот самый блокнот, который она использовала для черновых записей по делу и для мысленных карт связей. Блять… Всё внутри Дельфины оборвалось и провалилось в ледяную бездну. Тошнота усилилась. Она подошла ближе, шатаясь; её пальцы судорожно сжались. — Что это такое? — Педри поднял на неё глаза. В них не было ни нежности, ни смущения, ни даже обиды. Было жёсткое, холодное недоверие. Он перевернул блокнот в руках, демонстрируя открытую страницу. На ней её чётким почерком были выведены имена: «Бруно Сальседо. Ламин Ямаль. Долорес Альберти. Ансу Фати. «Рай»? Виллы? Связи с…» И стрелки, и пометки, и знаки вопроса. — Где ты это нашёл? — выдавила она, уже зная ответ. — Вопросом на вопрос? — парировал он. — Я случайно нажал рукой на подушку, когда ты ушла. Ощутил твёрдый предмет, — он сделал паузу, его взгляд прожигал её. — Что это, Алисия? Она дёрнулась вперёд, пытаясь выхватить блокнот, но он резко отвёл руку, даже не пошевелившись с места. Его движения были собранными, атлетичными, полными внезапной, сдерживаемой ярости. Дура. Идиотка. Непрофессионал. Как она могла быть так беспечна? Мысли бились в её черепе, как пойманные птицы. Он был спрятан под подушкой на диване — её глупой, самонадеянной ошибкой. Она использовала его сегодня утром, перед уходом, и в спешке не убрала как следует. — Это ничего, — начала блондинка, голос дрожал, и она ненавидела себя за эту слабость. — Просто… мои записи. Для университета. Социологическое исследование о… — Не ври мне! — он перебил её, его голос повысился до низкого, хриплого рычания. — Это не социология. Это что-то другое, — он опустил взгляд на блокнот, затем снова на неё, и в его глазах вспыхнула догадка, от которой ей стало ещё хуже. — Так кто ты? Коп? Частный детектив? Работаешь на прессу? На СМИ? — Педри, я могу всё объяснить, — попыталась она сказать, отчаянно ища хоть какую-то правдоподобную нить, но мозг, отравленный паникой от звонка Кайо, отказывался работать. — Да, уж постарайся, — бросил он с ледяным сарказмом. Он сделал шаг вперёд, нависая над ней, используя свой рост и физическое преимущество (как ему казалось), чтобы подавить. Блокнот он зажал в руке, как улику. — Ты что-то копаешь на наш клуб? — он нервно, беззвучно рассмеялся. — Всё это время… все эти встречи, эти разговоры, эти… — он не договорил, но его взгляд, скользнувший по её губам, сказал всё за него. — Я не работаю ни на кого, — настаивала она, чувствуя, как почва окончательно уходит из-под ног. — Это просто… моё маленькое расследование. Личный интерес. — Личный интерес? — он фыркнул, в его глазах читалось уже откровенное презрение. — Ты профессиональная лгунья, вот что я могу сказать. Всё в тебе — ложь. Так что всё, что между нами, тоже было ложью? Всё в её голове резко встало на свои места. Нужно было действовать. ОЧЕНЬ СРОЧНО. Слёзы, которые она так долго сдерживала, брызнули из её глаз сами собой — горячие и горькие, но это лишь на пользу. — Ладно, — выдохнула она, её голос срывался. — Ладно, ты прав. Я всё расскажу. Мне нужно… показать тебе кое-что. В коридоре. Там… там лежат другие документы. Она говорила быстро, сбивчиво, с искренним отчаянием, которое было неподдельным. Девушка повернулась и сделала шаг к выходу из гостиной в короткий коридор, ведущий к прихожей и спальне. Она чувствовала его взгляд у себя в спине — недоверчивый, полный боли, но также и проблеск той самой надежды, которая всегда губит.  Он не хотел верить в худшее. Он хотел объяснений.  И это было её шансом. Дельфина услышала его шаги позади себя. Он шёл за ней, всё ещё сжимая блокнот. В коридоре было темнее; свет из гостиной освещал его лишь частично. Возле вешалки, на небольшой консоли лежала сложенная в несколько раз мягкая тряпочка, пропитанная особым составом — часть её аварийного набора, всегда находящегося под рукой. Её пальцы нащупали её. — Вот, смотри, — сказала она, сделав вид, что тянется к якобы лежащей на консоли папке и в этот же миг с отработанной за долгие годы в Академии скоростью и точностью развернулась. Её движения не оставляли шанса на реакцию. Правая рука с тряпкой резко прижалась к его носу и рту, левая обхватила его за шею, фиксируя голову. Он вздрогнул, его глаза, полные недоумения, теперь расширились от шока. Педри  попытался дёрнуться, его свободная рука рванулась, чтобы схватить её за запястье, но его движения уже теряли координацию. Она знала, что он чувствует в эти мгновения. Резкий, сладковатый химический запах, заполняющий лёгкие. Мгновенную, нарастающую слабость, будто ноги становятся ватными. Острую сонливость, накатывающую чёрной волной. Его пальцы ослабли, блокнот с глухим стуком упал на пол. Он попытался что-то сказать, прохрипеть, но звук застрял в горле. Его веки задёргались. Ещё одна секунда — и его тело обмякло, потеряв всякий тонус. Он начал падать, но Дельфина почти нежно подхватила его под мышки, замедляя падение, и плавно опустила его тяжёлое, безвольное тело на прохладный паркет в коридоре. Любимый хлороформ, — с горькой иронией пронеслось в её голове. Как же он был важен в их работе. Быстрый, эффективный, с минимальными последствиями при правильной дозировке. Она всегда носила пропитанную им салфетку с собой и никогда не думала, что придётся использовать её на нём. Дельфина опустилась на колени рядом с парнем, поправляя его голову, чтобы он лежал удобнее. Его лицо в полумраке казалось удивительно красивым и беззащитным. Её пальцы дрогнули. Она наклонилась и прошептала ему прямо в ухо, её губы почти касались его кожи, а голос был тихим: — Всё, что было между нами… всё, что ты видел в моих глазах… это была абсолютная правда. Ни минуты фальши. Клянусь. Он что-то прохрипел в полусознании. Его веки сомкнулись. — Однако тебе нужно спать, — продолжила она тем же шёпотом. — И когда ты проснёшься, ты решишь, что всё это тебе приснилось. Странный, страшный сон, который стоит забыть. Забыть меня. Забыть этот вечер. Это будет лучше. Для тебя. Он больше не подавал признаков сознания. Дельфина аккуратно, быстро обыскала карманы его джинсов. Ключи. Холодный металл брелка с эмблемой «Барсы». Теперь оставалось самое сложное — доставить его домой, не привлекая внимания. Она встала, смотря на его распластанное тело на полу её квартиры. Сердце не колотилось, не билось — оно просто ныло тупой, безысходной болью. Она загнала эту боль в самый дальний угол, накрыв её тяжёлой крышкой холодного расчёта. Сейчас нужно было работать. Выполнять задачу по ликвидации угрозы. Даже если эта «угроза» была единственным светлым пятном в её жизни за последние годы. Сейчас не было времени для сантиментов. Она глубоко выдохнула, расправила плечи и принялась за дело.

***

Голова Дельфины гудела, как улей, в который сунули палку. Мысли, обычно такие чёткие и острые, спутались, превратились в одну липкую, тягучую жвачку. Всё накладывалось одно на другое: ледяной шёпот Кайо в трубке, его прерывистое дыхание. Потом — Педри. Тяжёлый запах хлороформа в её ноздрях. Ощущение его обмякшего тела в её руках. Проклятая поспешность, с которой она тащила его в такси, объясняя водителю, что друг «перебрал», молясь, чтобы его не узнали. Как она втащила его в его же дом, на его диван, подложив под голову подушку и оставив на видном месте ключи и стакан воды. Последний взгляд на его спящее, безмятежное лицо. Укол острой, режущей боли, которую она немедленно подавила. Девушка ясно понимала одно: она находилась в полной, глубокой, непролазной заднице. И ей требовалось из неё выбираться. Сейчас. План действий, казалось, был один: доложить Руису о звонке Кайо, о возможном внутреннем предательстве и действовать по его указаниям. Несмотря на предупреждение «никому не верь», сеньор Руис был для неё практически отцом. Если не ему, то кому? Поэтому, оставив Педри в его апартаментах, она не поехала домой. Она направилась в офис SPV. Ночь была предрассветной, и здание тонуло в тенях. Она прошла все кордоны на автопилоте, её пальцы автоматически вводили коды, отпечаток распознавался сканером. Двери шипели, открываясь перед ней. Она вошла в главный оперативный зал, ожидая увидеть привычный полумрак и, возможно, дежурного аналитика. Но зал был ярко освещён. И в нём её ждали. Ждали именно её. Не дежурные. Не аналитики. Трое оперативников из отдела внутренней безопасности. Лица, которые она знала в лицо, но с которыми никогда близко не пересекалась. Они стояли треугольником, блокируя выходы. Дельфина замерла на пороге, её мозг резко прочистился ледяным сквозняком. Что-то было не так. Очень не так. — Сеньорита Мелтрозо, — сказал тот, что стоял в центре. Его голос был ровным, без эмоций. — Вас просят пройти с нами. — Что происходит? — спросила она. — Где сеньор Руис? — Сеньор Руис проинформирован, — перебил её второй. — Вы пойдёте с нами. Это был приказ. И тон, и их позиция не оставляли сомнений. Тревога, дремавшая в ней всё это время, взорвалась яркой, ослепляющей вспышкой паники. Инстинкт выживания сработал раньше, чем разум. Она рванулась не к выходу — это было бы самоубийством — а в сторону, пытаясь создать пространство, схватить что-нибудь в качестве оружия, достучаться до тревожной кнопки. Но они были готовы. Они двинулись на неё синхронно. Девушка успела блокировать первый захват, рванув локтем, и даже нанесла короткий, хлёсткий удар ногой по колену ближайшему из них. Но их было трое. И они были сильнее. Не просто сильнее физически — они были тактически безупречны. Они знали её стиль, её приёмы. Каждый её манёвр предугадывался, парировался и встречался контрдействием. Борьба была короткой. Её руки были скручены за спину с такой силой, что плечи заныли. Коленями её прижали к холодному бетонному полу. Воздух вырвался из её лёгких с хрипом. — Что происходит? Один из них, тот, что был помоложе, наклонился к её уху. Его шёпот был сладким и ядовитым, как голос Тайлера в её голове, но это был голос из реальности, что делало его в тысячу раз страшнее. — Лучше тебе не сопротивляться, куколка,— прошипел он. — Ты и так влипла по уши. Лишние синяки только испортят твою милую мордашку.