Поглощённые лесом

Утро понедельника выдалось серым и тяжёлым, словно выходные и не заканчивались — просто ночь стала чуть светлее. Антон проснулся ещё до будильника. Дом был тихий: Карина собиралась на работу на кухне, негромко гремела посудой, Оля сопела в своей комнате. За окном висел туман, и лес казался не частью пейзажа, а плотной тенью, которую кто-то нарочно поставил у самой границы посёлка. Юноша медленно оделся, проверил, на месте ли очки, и на секунду задержался у окна. После выходных в доме остался неприятный осадок — будто кто-то чужой всё ещё знал, где он живёт. Внизу его уже ждали друзья. — Ну чё, герой, — буркнул Бяша, допивая чай. — Готов к школе, на? — Как будто есть выбор, — ответил Петров, натягивая куртку. Рома был молчалив. Он выглядел собранным, даже жёстким, будто за эти два дня что-то в нём окончательно щёлкнуло. Нож, спрятанный в кармане, парень не видел — но знал, что он там. Карина проводила их взглядом у двери. — После школы сразу домой, — сказала она. — Да, мам, — ответил Антон. На улице было холоднее, чем ожидалось. Снег за ночь подмёрз, и дорога стала жёсткой, скользкой. Шли они привычным маршрутом — тем же, что и всегда, но сегодня каждый шаг ощущался отчётливее. — Чё-то народ вообще не разговорчивый сегодня, — заметил Будаев, кивая на редких прохожих. Люди проходили мимо, опустив головы, будто боялись смотреть друг другу в глаза. — Потому что понедельник, — ответил Пятифанов. — Потому что дети пропадают, — тихо сказал Антон. Рома бросил на него короткий взгляд, но не стал спорить. Лес по обе стороны дороги был неподвижным. Ни птиц, ни шорохов — только ветер, скользящий по веткам. Юноша поймал себя на том, что ищет взглядом знакомую фигуру в маске лисы. И от этого стало не по себе. — Если она снова появится… — начал Бяша и замолчал. — Она не появится, — отрезал Рома. Петров не был в этом так уверен. Когда впереди показалось здание школы — серое, облупленное, с запотевшими окнами — парень почувствовал странное облегчение. Школа больше не казалась просто местом учёбы. Это было единственное пространство, где лес отступал. Они зашли внутрь, и дверь за их спинами закрылась с глухим стуком.

***

Уроки тянулись своим обычным, вязким чередом. Математика, история, биология — всё слилось в однообразный поток цифр, дат и скучных объяснений. Подросток ловил себя на том, что почти не запоминает сказанное: взгляд то и дело ускользал к окну, где между рамами маячила серая полоска неба. Пятифан сидел впереди, неподвижный, напряжённый, Бяша лениво чертил что-то в тетради, зевая и время от времени поглядывая на дверь. Ничего странного не происходило. До литературы. Кабинет был тёплый, даже душный. Лилия Павловна, как обычно, вышла к доске и начала писать тему урока — мелом, медленно, старательно. В классе зашуршали тетради. И в этот момент Антон заметил, как Катя Смирнова, сидящая впереди, чуть повернула голову. Маленький скомканный шарик бумаги тихо перелетел назад и ударил Рому в плечо. Хулиган дёрнулся, оглянулся. Девушка уже сидела ровно, уставившись в тетрадь, с невинным выражением лица. Через минуту — второй шарик. Потом третий. Петров видел, как у Ромы напряглась спина. Плечи стали жёсткими, движения — резкими. Он терпел. Сжимал ручку, смотрел в учебник. Но бумажки продолжали прилетать — будто нарочно, точно в нервы. — Да ты издеваешься… — прошептал Пятифанов себе под нос. Он быстро скомкал листок, прицелился и бросил его вперёд. И именно в этот момент Лилия Павловна повернулась от доски. — Пятифанов! — её голос резанул класс. — Что ты себе позволяешь?! Рома замер. Катя тут же обернулась, широко распахнув глаза. — Лилия Павловна, он пол-урока уже так в меня кидается, — протянула она с притворным возмущением. — Да-да-да. Уголки её губ дрогнули — едва заметно, но достаточно, чтобы Антон это увидел. — Не правда! — вспыхнул Роман. — Это она первая— — Достаточно, — отрезала учительница, даже не дав ему договорить. — За такое поведение ты остаёшься после уроков. По классу прокатился тихий шепот. — Лилия Павловна, он реально не первый начал, на, — тут же подал голос Бяша, привстав со стула. — Это Смирнова— Учительница резко повернулась к нему. — Раз такой умный, — холодно сказала она, — то останешься вместе с ним. Будете убирать класс. Бяша открыл рот, но тут же закрыл его. Взгляд у него стал мрачный. — Сядь, — добавила женщина и вернулась к доске. — Продолжаем урок. Класс снова притих. Петров почувствовал, как внутри закипает злость — тихая, вязкая. Он посмотрел на Катю. Та уже делала вид, что старательно переписывает тему, будто ничего не произошло. Рома сидел, стиснув челюсть. Бяша опустился на стул, пробормотав что-то себе под нос.

***

Звонок на перемену прозвенел резко, почти спасительно. Как только Лилия Павловна вышла из класса, Пятифанов с шумом отодвинул стул и развернулся. Лицо у него было тёмное, злое — он даже не пытался это скрыть. Бяша тоже вскочил, сжимая тетрадь так, что та чуть не сложилась пополам. — Вот же сука… — процедил Рома сквозь зубы и сразу посмотрел на Катю. Та сидела, закинув ногу на ногу, и с демонстративным спокойствием доставала из пенала ручку, будто ничего не произошло. — Ты чё творишь вообще? — Роман сделал шаг к её парте. — Тебе скучно стало? Девушка подняла на него глаза и ухмыльнулась. — А ты чего такой нервный, Пятифанов? — сладким голосом спросила она. — Нервы шалят? — Ты в меня кидалась, — резко сказал он. — И ты это знаешь. — Докажи, — пожала плечами Катя. — Свидетели? Или ты, как обычно, всё выдумал? Будаев не выдержал. — Ты совсем охренела, на? — выпалил он. — Все видели! — Все? — Смирнова оглядела класс. — Кто именно? Вот ты? — она усмехнулась. — Или новенький? Антон почувствовал, как внутри всё сжалось. Он сделал шаг вперёд. — Я видел, — сказал он твёрдо. Катя посмотрела на него — внимательно, оценивающе. Улыбка на секунду исчезла, но тут же вернулась. — Конечно, — протянула она. — Ты же у нас теперь с ними. Как трогательно. Рома резко ударил ладонью по парте. — Хватит. — Он наклонился ближе к однокласснице. — Слушай внимательно. Ещё раз полезешь — пожалеешь. Катя медленно поднялась со стула, оказавшись почти с ним лицом к лицу. — Угрожаешь? — тихо спросила она. — Щенок, ты вообще понимаешь, кто моя мама? Бяша фыркнул. — Вот и весь разговор, на. Мамочка решает. Девушка усмехнулась, явно довольная собой. — Вот именно. Она прошла мимо них, специально задев Пятифанова плечом, и вышла из класса, цокая каблуками. Несколько секунд никто не говорил. — Гнида, — тихо сказал Рома. Бяша кивнул. — Полная, на. Хулиган повернулся к Антону. Взгляд у него сразу стал другим — серьёзным, даже тревожным. — Слушай, — сказал он. — После уроков ты нас не жди. — В смысле? — нахмурился Петров. — Мы с Бяшей останемся. Выйдем уже когда стемнеет. — Он сделал паузу. — Ты идёшь домой сразу. Быстро. — Ром, может— — Нет, — жёстко перебил он. — Без «может». И ни с кем по дороге не разговариваешь. Вообще. Если кто-то окликнет — игноришь. Понял? Антон почувствовал, как внутри поднимается тревога. — Ты думаешь, что что-то может случиться? Пятифан не ответил сразу. Потом сказал честно: — Сейчас может случиться что угодно. Будаев подошёл ближе и хлопнул Антона по плечу. — Слушай его, на. Мы потом позвоним. — Я сам позвоню, — добавил Рома. — Как только домой вернёмся. Проверю, что ты в порядке. Юноша медленно кивнул. — Хорошо. Звонок возвестил конец перемены. Они молча разошлись по местам. Парень сел, глядя в тетрадь, но буквы расплывались перед глазами. В голове крутилась только одна мысль: сегодня ему придётся идти одному. И это почему-то пугало сильнее, чем лес.

***

Последний звонок прозвучал глухо и устало, словно и он сам хотел поскорее закончить этот день. Антон медленно сложил тетради в рюкзак. Делал это нарочито аккуратно, тянул время — будто надеялся, что что-то изменится, что Лилия Павловна вдруг передумает и отпустит его друзей вместе со всеми. Но этого, конечно, не произошло. Ребята остались у доски. Им уже выдали тряпку и ведро, и учительница что-то строго объясняла, даже не глядя на класс. Рома стоял с каменным лицом, только желваки ходили. Бяша хмурился, но молчал — редкий для него случай. Петров закинул рюкзак на плечо и остановился у двери. Обернулся. Рома поймал его взгляд и едва заметно кивнул — иди. Бяша показал большой палец и прошептал одними губами: — Всё будет норм, на. Антону стало тяжело в груди. Он вдруг остро почувствовал, как не к месту сейчас этот уход — будто он бросает их, оставляет в чём-то неприятном и несправедливом. — Я быстро, — тихо сказал он, сам не зная зачем. Пятифанов только махнул рукой. Юноша вышел из класса.

***

В коридоре было шумно: кто-то смеялся, кто-то бегал, хлопали шкафчики. Обычная школьная суета, которая сегодня казалась особенно чужой. Петров спустился по лестнице, вышел в вестибюль и толкнул тяжёлую дверь. Холодный воздух ударил в лицо. На крыльце, чуть в стороне, стояла Полина. Она сразу заметила парня и шагнула к нему. Сегодня она была без своей привычной мягкой улыбки — взгляд тревожный, плечи чуть приподняты, словно она мёрзла или нервничала. — Ты тоже один сегодня? — спросила она негромко. Антон остановился. — Сама же знаешь, что да, — ответил он ровно. — А где твоя подруга? Девушка отвела взгляд. — Катька осталась маме помогать… — сказала она и тут же добавила, будто оправдываясь: — Какие-то дела у них. Она помолчала секунду, потом посмотрела на юношу внимательнее. — Может, проведёшь меня до дома? Сейчас… — она понизила голос, — страшно одной идти. Вон, дети пропадают… Антон медленно выдохнул. — Слушай, — сказал он и посмотрел ей прямо в глаза. — Скажу честно. Мы с парнями слышали ваш с Смирновой разговор. Про Москву. Про выгоду. Он сделал паузу. — После такого у меня нет желания с тобой общаться. Морозова вздрогнула. Щёки у неё вспыхнули, словно от пощёчины. — А-Антон… — она запнулась. — Ты всё не так понял! Я тогда… я глупостей наговорила. Катьке ведь лишь бы сплетни послушать, вот я и молола пургу, не задумываясь… Она говорила быстро, сбивчиво, в голосе зазвенело отчаяние. — Ты же понимаешь, я не такая, — продолжила она тише. — Я просто… хотела, чтобы от меня отстали. Потом она сделала шаг ближе. — Ты ведь не бросишь девушку одну из-за такой мелочи? — сказала она почти шёпотом. — Ты же мужчина… Петров нахмурился. Слова задели. Неприятно, липко. Но вместе с этим внутри поднялось другое — тревога. Лес. Пропавшие дети. Слова Ромы: ни с кем не разговаривай. И совесть, которая начала тихо, но настойчиво грызть. Он посмотрел на дорогу, ведущую от школы. Уже начинало смеркаться. — Чёрт… — пробормотал он себе под нос. Юноша снова посмотрел на Полину. — Ладно, — сказал он наконец. — Так и быть. Проведу. Девушка облегчённо выдохнула, на губах мелькнула благодарная улыбка. — Спасибо тебе… Парень тут же добавил, жёстко и без колебаний: — Но это первый и последний раз. Одноклассница кивнула, не споря. Дорога к дому Полины тянулась вдоль окраины посёлка — дальше начинались редкие дома и тёмная полоса леса. Снег под ногами был утоптан, местами подтаявший, и шаги звучали слишком громко в вечерней тишине. Небо уже серело, солнце клонилось к закату, и от этого всё вокруг казалось холоднее и настороженнее. Первые несколько минут они шли молча. Антон держал руки в карманах куртки, плечи были напряжены. Он ловил себя на том, что постоянно прислушивается — к хрусту снега, к ветру, к любому постороннему звуку. Полина шла рядом, чуть ближе, чем нужно, будто боялась отстать хотя бы на шаг. — Ты правда злишься на меня? — наконец тихо спросила она. Парень не сразу ответил. — Я не злюсь, — сказал он спустя пару секунд. — Я… разочарован. Морозова вздрогнула, словно это слово ударило сильнее, чем «злюсь». — Я не хотела никого использовать, — быстро заговорила она. — Ты должен понять, тут… тут по-другому нельзя. В этом посёлке либо ты подстраиваешься, либо тебя ломают. — А ты решила подстраиваться, — сухо ответил юноша. — Я решила выживать, — упрямо сказала она. — Ты думаешь, мне нравится быть удобной? Делать вид, что мне кто-то нравится, чтобы меня не трогали? Подросток посмотрел на неё боковым зрением. Сейчас в ней не было той холодной расчётливости, что слышалась в разговоре с Катей. Она выглядела усталой. Даже испуганной. — Тогда зачем было говорить это вслух? — спросил он. Полина прикусила губу. — Потому что Катя такая, — сказала она тише. — Если ты не подыгрываешь, она начинает копать. Сплетничать. Давить. А её мать… — девушка не договорила, но Петров понял. Они снова замолчали. Ветер прошёлся по веткам, и девушка инстинктивно придвинулась ближе. — Ты ведь другой, — сказала она вдруг. — Это сразу видно. Ты не отсюда. Ты не смотришь на людей так, как они здесь смотрят друг на друга. Антон нахмурился. — Я просто не люблю, когда людьми пользуются. — Я и не хотела пользоваться тобой, — быстро сказала Полина. — Честно. Парень остановился. Морозова тоже остановилась, вопросительно глядя на него. — Послушай, — сказал он спокойно, но твёрдо. — Я провожу тебя. Потому что сейчас действительно опасно. Но дальше — каждый сам по себе. Я не хочу быть чьим-то планом или билетом в другой город. Полина опустила глаза. — Понимаю… — прошептала она. — Наверное, я правда всё испортила. Когда они остановились у калитки, Антон уже собирался попрощаться. Дом девушки выглядел аккуратным и ухоженным — свет в окнах тёплый, крыльцо чистое, без наледи. Здесь не было ощущения заброшенности или тревоги, которое преследовало парня у других домов на окраине посёлка. Скорее наоборот — всё казалось слишком спокойным. — Ну вот, — сказал он, делая шаг назад. — Дошли. Дальше ты сама. Морозова замялась, сжала пальцы на ремешке сумки. — Подожди… — сказала она неуверенно, а потом будто решилась. — Антон, ну неужели ты правда сейчас просто развернёшься и уйдёшь? — Полин, я уже сказал, — устало ответил он. — Я тебя проводил. На этом всё. — Я даже чаем тебя не угостила, — быстро сказала она. — Это как-то… некрасиво. Ты меня защитил, а я тебя даже в дом не пригласила. — Мне правда пора, — он нахмурился. — Ребята ждут звонка, да и темнеет уже. Полина сделала шаг ближе, понизила голос. — Пять минут. Честно. Просто чай. В знак благодарности. Я обижусь, если ты откажешься. Петров вздохнул. Он чувствовал, как внутри снова борются осторожность и воспитанная неловкость. Уйти сейчас — значит выглядеть грубым. Остаться — значит нарушить собственное обещание. — Пять минут, — наконец сказал он. — Не больше. Полина сразу оживилась. — Спасибо! Правда, спасибо. Она открыла калитку, и они вошли во двор.

***

В доме было тепло и пахло травами. Не лекарствами — именно травами, сушёными, настоявшимися, будто в этом доме часто заваривали что-то не из пакетиков. В прихожей стояли аккуратные тапочки, на стене висели старые фотографии — чёрно-белые, выцветшие. — Проходи, — сказала Полина, снимая куртку. Из соседней комнаты послышался скрип колёс и тихое, странное бормотание: — Скырлы… скырлы… Юноша напрягся. В дверном проёме появился старик в инвалидной коляске. С длинной седой бородой, глаза — мутные, но внимательные, слишком внимательные. Он смотрел прямо на юношу, будто видел его насквозь. — А-а-а… — протянул он. — Так это ты… Антон. Петров замер. — Дедушка, — быстро сказала девушка, — это Антон. Я тебе про него рассказывала. Старик усмехнулся уголком рта. — Рассказывала… — повторил он. — Хороший зверёнок. Скырлы-скырлы… Парень почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Не обращай внимания, — поспешно сказала Морозова, бросив на деда обеспокоенный взгляд. — Он часто странные вещи говорит. Возраст. — Возраст, — согласился старик, не отводя глаз от Антона. — И лес. Он тихо хмыкнул и развернул коляску, уезжая вглубь дома. Скрип колёс ещё долго был слышен в коридоре. — Прости, — Полина неловко улыбнулась. — Он… своеобразный. — Ничего, — ответил юноша, хотя внутри ему стало не по себе. — Я сейчас чай поставлю, — сказала девушка. — Ты пока можешь пройти ко мне в комнату. Я быстро. Петров кивнул.

***

Комната Полины была светлой и аккуратной. Кровать заправлена, на столе — ноты, аккуратно сложенные тетради, у окна — старый пюпитр. Всё выглядело так, будто здесь действительно живёт девочка, мечтающая о музыке и большом городе. И всё же что-то выбивалось. Полка с книгами. Парень подошёл ближе. Большинство — учебники, сборники стихов, несколько классических романов. Но одна книга сразу бросилась в глаза. Толстая, в тёмной обложке, без названия на корешке. На обложке — выцветший символ, похожий на переплетённые линии. Он протянул руку. — Не надо, — раздался голос Полины за спиной. Антон вздрогнул и обернулся. — Прости, — сказала она уже мягче. — Это старые книги дедушки. Он запрещает их трогать. Я даже не читала их. — Интересная библиотека, — осторожно сказал Петров. — Необычная. Девушка отмахнулась, ставя на стол поднос с кружками. — Да брось. Старьё. Он раньше много чего собирал. Я бы их давно выкинула, но он сразу начинает… — она поморщилась. — Нервы. Они сели пить чай. Напиток был тёплый, с каким-то терпким привкусом — мята, чабрец, что-то ещё. — Спасибо, что проводил, — снова сказала Полина, глядя в кружку. — Правда. Антон кивнул, но взгляд его снова и снова возвращался к книжной полке. И почему-то ему казалось, что дед Харитон знает о нём гораздо больше, чем должен.

***

Антон вышел из дома Полины с ощущением тяжести в груди — не страха, не вины, а странной, липкой тревоги. Он тихо закрыл за собой дверь, вдохнул холодный вечерний воздух и сделал всего пару шагов по дорожке, ведущей от дома. И в следующий миг мир перевернулся. Кто-то резко дёрнул его за капюшон назад. Парень не успел ни закричать, ни удержаться — его швырнуло на землю, выбив воздух из лёгких. Спина больно ударилась о промёрзшую землю, в глазах на мгновение потемнело. Он только успел вдохнуть — и тут же получил удар под рёбра. Резкий. Жёсткий. Такой, от которого перехватывает дыхание и в горле застревает хрип. — Кха… — юноша судорожно втянул воздух. Он поднял глаза. Над ним, стиснув зубы, стоял Рома. Лицо искажено злостью, глаза блестят — не от ярости даже, а от слёз, которые он яростно сдерживал. Куртка расстёгнута, дыхание сбивчивое, тяжёлое. — Предатель, — выдохнул он. И снова удар. Антон вскрикнул, инстинктивно закрываясь руками. — Ром… — прохрипел он. — Ром, это не то, о чём ты думаешь— — Заткнись! — рявкнул Пятифанов. Он схватил друга за воротник, рывком приподнял и с силой впечатал обратно в землю, затем вцепился пальцами в его волосы и притянул к себе так близко, что Петров почувствовал его горячее дыхание, дрожь в руках. — Ты мне солгал! — почти закричал он. — Ты обещал, что сразу пойдёшь домой! А сам что?! Вертелся с этой… с этой тварью! — Она умоляла меня её проводить! — отчаянно выговорил Антон. — Говорила, что ей страшно! Ты сам говорил — нельзя ходить одному! Я не мог оставить её, Ром! Меня бы совесть сожрала! — Да?! — Пятифан почти рассмеялся, но смех вышел ломаным. — А в дом к ней зачем попёрся, а?! Чай попить? Поболтать? Или посмотреть, как она тебе в глаза хлопает?! — Потому что она просила! — юноша тоже сорвался на крик. — Почему тебя это так задевает вообще?! Ты что, всё ещё любишь Полину?! Даже зная, как она к тебе относится?! Рома замер. На секунду — всего на секунду — в его взгляде мелькнуло что-то растерянное. Но тут же это сменилось яростью. — Дело не в этой суке, придурок! — выкрикнул он. — А в чём тогда?! — Антон почти задыхался. — В чём, Ром?! Хулиган тяжело дышал. Его руки всё ещё сжимали куртку Петрова, но хватка дрогнула. Он смотрел на него так, будто сам не понимал, что сейчас происходит внутри. — В этом… — хрипло сказал он. И прежде чем Антон успел что-то понять, Рома резко наклонился и грубо, почти болезненно впился в его губы. Это был не поцелуй — не сразу. Это было столкновение. Злое, резкое, отчаянное. Губы ударились о губы, дыхания смешались, Петров на мгновение замер, ошеломлённый, не веря происходящему. Роман дрожал. Всё его тело дрожало — от злости, от страха, от чего-то, что он слишком долго в себе держал. Антон почувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. Он не ответил сразу. И именно это — его неподвижность, его ошеломлённое молчание — будто отрезвило Пятифанова. Тот резко отстранился, словно обжёгся, тяжело дыша, глядя на друга широко раскрытыми глазами. — Чёрт… — вырвалось у него. — Чёрт, я… Он сделал шаг назад, провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть происходящее. Антон медленно приподнялся на локтях, всё ещё ощущая боль в рёбрах и вкус крови во рту. — Ром… — тихо сказал он. — Ты сам не понимаешь, что с тобой происходит. Пятифан не ответил. Он стоял, сгорбившись, будто под тяжестью собственных мыслей, и в этот момент выглядел не опасным — а потерянным. Рома больше ничего не сказал. Он развернулся резко, почти грубо, будто любое слово сейчас могло сломать его окончательно. Несколько быстрых шагов — и он уже уходил прочь, не оглядываясь, ссутулившись, засунув руки в карманы, словно пытался спрятать не только их, но и всё, что только что произошло. Антон остался лежать на холодной земле. Ещё несколько секунд он просто смотрел в темнеющее небо, не в силах пошевелиться. Боль под рёбрами пульсировала, в губах ощущался металлический привкус, а сердце билось так громко, будто пыталось вырваться наружу. Потом он медленно сел. Тело слушалось плохо, будто происходящее всё ещё не дошло до него. Парень провёл рукой по волосам, по лицу — проверяя, реален ли он сам, реален ли этот вечер, этот дом, эта тишина вокруг. "Что это было?.." Он встал, пошатнувшись, отряхнул снег с куртки. Дом Полины стоял за его спиной тихий, мирный, словно ничего не произошло. Ни света в окнах, ни шагов — будто всё это случилось в каком-то отдельном кармане реальности. Юноша пошёл домой. Дорога казалась длиннее обычного. Каждый шаг отдавался в рёбрах, но сильнее физической боли было другое — вязкое, тянущее ощущение внутри. Мысли путались, перескакивали, никак не желая выстроиться во что-то понятное. Он снова и снова прокручивал момент. Злость Ромы. Слёзы в его глазах. То, как дрожали его руки. И этот поцелуй — резкий, отчаянный, неправильный. Петров остановился на полпути и прислонился к забору, тяжело дыша. Он же мой друг, — думал он. Я всегда так думал. Рома был тем, кто встал рядом в первый день. Тем, кто защищал. Тем, кто предупреждал, переживал, звонил, чтобы убедиться, что всё в порядке. Друг. Но разве друзья смотрят так? Разве друзья злятся так — до слёз, до потери контроля? Разве друзья целуют так, будто это единственный способ не развалиться? Антон почувствовал, как внутри поднимается страх — не перед Пятифановым, не перед лесом, не перед тем, что происходит вокруг. А перед собой. Перед вопросом, который он до этого вечера даже не позволял себе задать. "А что я чувствую к нему?" Он не мог сказать, что ему было противно. Не мог сказать, что хотел оттолкнуть. Он просто… замер. И это молчание собственного тела пугало больше всего. Парень шёл дальше, почти машинально, пока впереди не показался его дом. Свет в окне. Привычный, родной. Безопасный. Он поднялся на крыльцо и только там остановился, закрыв глаза. Рома был для него другом. Хорошим другом. Но теперь между ними появилось что-то ещё — не названное, не понятое, опасное именно потому, что Антон не знал, куда его деть. Он не знал, кем они теперь будут друг для друга. И от этого незнания было по-настоящему страшно.