Часть 8, О плане и любви
24 декабря 2025 г., 00:05
Негласным и обоюдным решением было не вспоминать то, что произошло тем утром. Кавех вскоре успокоился и пришел в себя. Он знал, что Хайтам рядом, жмется к его спине, согревает крепкой грудью и обнимает крепко, но к тому моменту, когда слезы высохли, секретаря в комнате не оказалось. Лишь тяжелая недосказанность и непонимание происходящего. Кавех… не боялся? Он позабыл о страхе в тот миг, будто и не было ничего в то утро. Но пройдя мимо Хайтама в гостиной, грудь затопил стыд и вина за произошедшее, и, поставив тарелку с завтраком перед секретарем, он скрылся в спальне.
Хайтаму не легче. Ему больно, ему стыдно и неприязнь к себе обволакивала всё сильнее. Он позволил себе лишнего. Сначала напугал, а после нарушил обещание, но Кавех… не сердится? Принес завтрак, кофе и скрылся в комнате. Кажется, что пойди Хайтам на кухню, там все будет прибрано, словно и не готовил никто. Сердце секретаря затрепетало от болезненной нежности к Кавеху. Хочется вновь прижаться к нему, заключить его в крепкие объятия. Не отпускать, не уходить, всегда и везде быть рядом. И ничего больше Хайтаму не нужно. Только Кавех и его постоянное присутствие рядом.
Настало время, когда оба устали держать такую дистанцию. С чем-то помочь практически невозможно, что-то подать – тем более тяжело. Первым решился Кавех.
— Аль-Хайтам, нам нужно поговорить. – Кавех, дерганный и явно обеспокоенный, прошел в кабинет секретаря, садясь на кресло у окна.
— Я слушаю, чего ты хочешь? – Хайтам делал вид, что не отвлекается от книги, хотя пристально следил за архитектором.
Хоть Кавех и решился на разговор, но дальше действовать было страшно. Он хочет все обсудить с Хайтамом, хочет решить эти проблемы, ведь секретарь просил говорить ему все, что не устраивает Кавеха. Но страшно. Что, если Хайтам не поймет, не захочет помогать. Не скажет и слова о страхах архитектора.
— Кавех, не уходи в себя, – Хайтам тихо позвал соседа, что уткнулся взглядом в напольный ковер, – скажи мне, что случилось?
Архитектор перевел более осмысленный взгляд на Хайтама. Нервно выдохнув, он встал с кресла и нерешительной, трясущейся походкой встал напротив секретаря. Теперь их разделял лишь массивный темный стол, на котором лежала забытая Хайтамом книга и его нервно сжимающаяся ладонь, к которой Кавех протянул свою руку. Молча. Он не коснулся чужой руки, но остановился слишком близко, что Хайтам ощущал тепло его пальцев. Аккуратно, медленно, но решительно он протянул свою ладонь на встречу трясущейся руке, едва касаясь пальцев Кавеха. Тот вздрогнул. Страшно до дрожи, до безумия, как в первое утро после его возвращения домой, когда он очнулся в руках Хайтама, но руку не убрал, лишь нервно вздохнул и слишком резко и решительно сжал чужую ладонь и зажмурился. Первое осознанное и желанное касание кожи к коже. Ладонь будто прострелило током, так сильно она задрожала и онемела, но Кавех не отстраняется, только крепче сжимает теплые и нежные пальцы Хайтама, не открывая глаз. Хайтам нервно взглотнул от перенапряжения. Он ожидал многого. Например: Кавех вырывает свою ладонь, впадая в истерику; Кавех кричит на Хайтама за столь необдуманное действие и ругается, вспоминая обещание секретаря. Но никак не ожидал, что Кавех позволит коснуться себя вот так.
— Я хочу… – начал архитектор, наконец посмотрев на Хайтама, – чтоб ты помог мне побороть страх твоей близости.
Кавех, в последний раз глянув на секретаря поплывшим взглядом, опускает голову, крепко держа теплую ладонь своими огрубевшими от черчения пальцами. Хайтам молчит, переваривая услышанное. Он ждал этого. Желал всем сердцем помочь Кавеху побороть страх. Он готов отдать всего себя, лишь бы его любимый не боялся больше. Снова громко смеялся, воодушевленно ругался, пусть даже и на него, Хайтама. Он желал лишь одного – чтоб Кавех вновь чувствовал себя живым, чувствовал себя дома, в безопасности и уюте.
— Хорошо. – коротко и ясно, как и всегда.
Архитектор, казалось, даже расслабился после согласия и чуть быстрее, чем это было нужно, освободил свою руку. Нет, это решение не далось ему так уж легко, тем более после всего пережитого. Но он часто думал над словами Тигнари, думал над своими чувствами и желаниями. Он хотел, чтоб Хайтам был рядом всегда. Пусть тот молчит, делает вид, что Кавеха не существует, усмиряет пыл огненного архитектора, лишь бы только рядом.
***
Так и начались их новые, уже не соседские отношения. Они больше не разговаривали о том, как это привыкание должно происходить, все как-то получалось само. Часто они сидели на одном диване, кто читал, а кто рисовал или чертил. Но обязательно у них было одно - хоть мало-мальский контакт тел. А потому Кавех обычно сидел, вытянув ноги в сторону Хайтама. Тот не позволял себе касаться чужого тела, но отчетливо ощущал, как его бедра касаются прохладные пальчики, а иногда, в моменты максимального комфорта и расслабленности Кавеха, ощущал и вес его ног на своих, но все так же не позволял себе касаться, только укрывал ступни архитектора легким пледом. Кавех наблюдал. Так просто ему от страха не избавиться, но он старался. Да и помощь Хайтама была более чем ощутима. Он не напирал, а даже больше осторожничал, чем сам архитектор, который особым терпением не отличался. Он хотел быстрее изменить, привыкнуть. Хотел быстрее перестать ощущать животный страх от близкого нахождения Хайтама, а потому часто поступал резко и неосторожно. Так, например, в один из вечеров он почувствовал то самое вдохновение, когда неважно больше ничего, кроме гениальной идеи. Кавех не спал всю ночь, черча новый грандиозный проект, который, он был уверен, понравится многим и конечно же его завербуют быстро. А на утро, когда услышал, что Хайтам проснулся, с самой счастливой улыбкой чуть-ли не бежал к соседу, показывая чертеж. И настолько он был им поглощен, что не заметил, как влетел в грудь секретаря, тыча ему под нос большой ватман. — Ты посмотри! – ярко улыбался архитектор, чуть отойдя от Хайтама, чтоб тому было удобнее рассматривать чертеж. И Хайтам смотрел. Но не на ватман, а на счастливое лицо Кавеха, чью широкую улыбку он не видел уже очень давно. Наверное, даже, со времен учебы в академии. Архитектор будто светился изнутри, воодушевленно рассказывая о проекте, и делая заметки в прихваченном с собой блокноте, пока Хайтам держал плотный лист. Секретарь отвечал на автомате, не особо вслушиваясь в радостный щебет, обращая все свое внимание лишь на лицо Кавеха и на то, что тот, по собственному желанию, стоял так близко, как никогда за эти три недели. — Ты молодец. – все, что осознанно ответил Хайтам, но даже от этого казалось, что Кавех засиял еще ярче. Конечно, ему было приятно слышать похвалу от секретаря, но еще больше нравилось то, что, кажется, Хайтаму тоже понравился проект, а блеск в его глазах конечно же не из-за счастливого и забывшего о своем страхе Кавеха. — Ты... ничего странного не чувствуешь? – начал Хайтам и хотел уже отмахнуться от своих слов, не продолжать дальше, видя замешательство архитектора, но почему то продолжил, – Не чувствуешь страха? Желание вырвать себе язык с корнем, а заодно и вовсе лишиться головы настигло Хайтама так, как никогда прежде. Кавех отступил на шаг. В глазах поочередно бились непонимание, осознание и… Страх, которого секретарь желал больше никогда не видеть. Еще шаг и руки Кавеха еле заметно затряслись. Он прокручивал в голове свой монолог, свою радость, и от того было больнее понимать как он выразил свои чувства. Третий шаг и теперь настала очередь бояться Хайтаму. Он аккуратно, медленно тянет руку архитектору, но понимает – если Кавех вновь в полной мере прочувствует свой страх, секретарь не сможет его остановить. Просто не посмеет приблизиться. — Кавех, нет, постой. – голос предательски дрогнул под конец. Если Кавех сделает еще шаг назад, Хайтам отступит, но на него выжидающе уставились красноватые глаза, – Я внимательно тебя слушал и разделяю твою радость, поверь мне. Не бойся. Пока ты не разрешишь, я не коснусь тебя. — Я знаю. – тихий, как легкий вздох, ответ сорвался с губ архитектора, – Отдохни сегодня, я приготовлю обед. И Кавех ушел в спальню, чтоб убрать ватман, оставив Хайтама наедине со сжирающими его изнутри мыслями. Он все испортил. Умеет же держать рот на замке, но, похоже, не с соседом. Слишком сильную бурю эмоций тот вызывает в сероволосой голове, не давая логически мыслить, вытесняя расчетливость и оставляя лишь хорошо скрываемую бурю эмоций и чувств к одному единственному человеку.***
Плечи дрожали, как после ледяного дождя. Ладони с силой сжимали их, будто пытаясь остановить, успокоить, заставить прекратить, но лишь усиливали дрожь. Кавех не плакал. Он и так пролил много слез за это время, и сам понимает это. Уже не страх, но сильное беспокойство. Он стоял так близко к Хайтаму, на мгновение уткнулся в его ключицу, на миг ощутил его запах, но даже не понял этого сразу и от того морально становилось хуже. Или лучше. Комок непонятных, двойственных чувств гложил изнутри. Кавех уже ничего не понимает и это лишь усиливает внутренние метания. — Все, хватит… – прошептал он в пустоту и потер лицо ладонями. Похлопав себя по щекам, Кавех, с твердой уверенностью в своих действиях, направился обратно к Хайтаму, который уже успел скрыться на кухне и решив, что лучше еду он приготовит сам. — Аль, мать твою, Хайтам. – Кавех возник в проходе, сверкая глазами и остановившись взглядом на непонимающем лице соседа, быстрым шагом преодолел расстояние между ними. Того, что произошло дальше, не понимал даже сам Кавех, не то, что Хайтам. Крепкие, дрожащие руки обхватили талию секретаря, но не сжимали, а действовали максимально аккуратно и невесомо. Конечно, Кавех же еще не привык, еще не унял бурю эмоций, вызываемую приближением Хайтама. Но на этот раз архитектор чувствовал страх от совершенно противоположных мыслей. А вдруг его оттолкнут? Он так старается, что они жили в мире и спокойствии, может, его старания не оценят? Хайтам был другого мнения. Он боялся спугнуть. Сосед казался ему сейчас таким нуждающимся, изнуренным собственными терзаниями. Секретарь почти не шевелился. Он кричал в мыслях, душа рвалась из тела от восторга, но в реальности он стоял каменным изваянием, казалось, что и не дышал, как те самые статуи. Кавех почувствовал неладное. Резко вскинув голову, он наткнулся на холодный и немигающий взгляд. Дрожь прошла по телу электрическим зарядом, губы поджались и были подвержены терзаниям острых зубов. Ладони неспешно соскользнули с чужой талии… Хайтам вынырнул из мыслей и попыток унять колотящееся с бешенной силой сердце. Он видел, как мрачнеет лицо Кавеха с каждой секундой, как он быстро теряет уверенность не то, что в своих действиях, а в своей жизни. Как его надежда разбивается на миллионы мелких осколков, что невозможно склеить воедино.И Хайтам сдался.
Он целовал жадно, смакуя каждое прикосновение, будто нашел воду посреди пустыни. Он обнимал за талию, не давая сдвинуться или отстраниться, прижимая к своей груди и даже так чувствуя, как в бешенном ритме заходится сердце Кавеха. Архитектор не вырывался. Он отвечал отчаянно, задевая напирающие губы клычками. Обнимал одной рукой за шею, не давая сдвинуться, сжимал тонкими пальцами серые волосы на затылке мужчины. Долгожданный поцелуй стирал все сомнения и страхи, что копились в их головах. Легкая боль от стука зубов и частых укусов заставляли верить в реальность. Не осталось ничего, кроме желания никогда больше не отстраняться друг от друга. Было уже неважно, что на плите кипит и убегает через край казана обед. Что во входную дверь кто-то настойчиво стучит. Стало неважно, что было в их прошлом. Катастрофически стало не хватать воздуха. Кавех пытался отстраниться, но Хайтам лишь сильнее держал его. Тогда архитектор потянул соседа за волосы. Боль заставила его прийти в себя, взгляд еле сфокусировался на таких же поплывших глазах Кавеха. Губы саднило, как и легкие, но ни тот, ни другой не жалели о том, что произошло. Хайтам пришел в себя первым. Он вновь притянул к себе Кавеха, успевшего чуть отойти, но на этот раз только бережно обнял, предлагая уткнуться носом в свою шею. Архитектор не отказался от столь заманчивого предложения. Они не говорили, слова были излишне. Неважен стал весь мир. Остались только крепкие, теплые объятия. Только полумрак небольшой кухни и уютное тепло. Только жар в местах соприкосновения их тел. Только два любящих сердца, как считал Хайтам, и три, как знал Кавех.
