Пособие по содержанию нежных созданий

Когда пешка становится ферзём, то получает не только силу, но и иллюзию выбора.

Она может пойти в любую сторону.

Может даже попытаться убить короля...

Но почему-то забывает одну простую истину:

Доска по-прежнему принадлежит тому,

кто её расставил. Как и правила,

по которым она играет.

В лабораториях Дотторе никогда не было места для солнечного света. Здесь правили балом стерильный холод ламп, запах озона, металла и, конечно, смерти. Звон цепей о каменный пол был такой же привычной музыкой, как тихое жужжание механизмов. Амели когда-то давно перестала вздрагивать от него. Как и от криков испытуемых, от вида помощников, которые каждое утро уволакивали бездыханные тела из общей камеры... Она не знала, сколько времени прошло с тех пор, как впервые очнулась на холодном металлическом полу. Годы, должно быть... Время здесь текло иначе: вязкое, как ртуть. Ещё будучи ребенком, она видела, как уходят другие. Те, кто был слабее духом и ломался после первого же визита в операционную. Те, с кем она успевала перекинуться парой слов в темноте, наутро исчезали, и их номера доставались новым испуганным лицам. Поэтому Амели научилась не привязываться. Научилась молчать и терпеть. Работать до изнеможения. На износ. Она усвоила урок, полученный в тот самый день. Циничные, но справедливые слова Доктора засели в памяти глубоко и надолго. Они въелись в её сознание лучше любой прошивки. А ещё были слова отца. Его лицо давно стёрлось из воспоминаний, превратившись в мутное размазавшеся пятно, но голос... Голос остался. Четкий, жесткий и не терпящий возражений. «Любовь просто так не даётся, Амели. Её заслуживают. Кровью и потом. А ты? Ты заслужила быть любимой?» ... «Что? Стараешься? Недостаточно. Этого мало. Ничтожно мало.» В лаборатории царили те же законы. Наверное, поэтому ей и удалось выжить там, где сломались другие. Её не вырвали из тепличных условий с перинами, как остальных детей: она и раньше не знала мягкости и попала в атмосферу, так сильно напоминавшую ей прежнюю... Различия были крайне незначительны. Чтобы выжить и выбить себе условия хотя бы немного лучше, ей было необходимо работать в поте лица над собой и своим телом. Учиться терпению и выносливости, учиться молчать, держа язык за зубами, даже тогда, когда происходящее вокруг переходило все границы человеческого. Последнее, правда, удавалось с трудом. Гордость вкупе с острым языком — гремучая смесь. Особенно в её условиях. И главный закон... Никакой слабости. Вообще никогда. Слабые шли в утиль. Становились расходником, деталью, инструментом, который впоследствии выкидывали за ненадобностью. Лучшей. Ей необходимо было стать лучшей. Только став незаменимой, можно было сохранить себя в этом месте. Не в душевном плане, конечно. Так... оболочку, которая лишь призрачно напоминала бы тебя самого. Сейчас, когда Дотторе взял её «под свою опеку», другие подопытные стали ещё больше сторониться девушку. Косо смотреть... Так, будто она была заодно с этим монстром. К тому же, её всегда отстранённое и холодное поведение, только подкрепляло эти слухи. Амели было откровенно плевать. Всё равно их всех не переубедить. Да и многих завтра, с большей вероятностью, она уже не увидит. Тогда к чему растрачивать свой бесценный ресурс на пустые объяснения перед теми, кто обратится в ничто? Сколько им осталось? День? Два? По сути ведь – живые призраки. Цинизм?.. Возможно. Но мыслить здесь другими категориями – самоубийство. Ты либо загоняешь собственные принципы в самый дальний и тёмный угол, швыряя свою душу Дьяволу на стол, либо отправляешься в утиль вслед за остальными. Третьего не дано. Время шло. Девушка получила отдельную комнату — не камеру, а именно комнату, пусть и без окон. Ей даже позволили брать книги из личной библиотеки Дотторе. Она могла свободно передвигаться по лаборатории, и никто не смел её тронуть. Помощники доктора обходили её стороной, зная, что она — личный «проект» хозяина. Неприкосновенная собственность. Некоторые говорили, что Амели – любимица Доктора, с которой он был гораздо ближе, чем казалось на первый взгляд. Но озвучивать эти предположения вслух никто, естественно, не решался. Всё-таки Второго Предвестника справедливо уважали и боялись. К тому же, пропасть в социальном положении делала саму мысль о привязанности абсурдной. Для такого человека, как Дотторе, испытывать нежные чувства к кому бы то ни было — тем более к "игрушке" — значило бы ронять свое достоинство. Оскорбительно и унизительно. Поэтому об этом не могло идти и речи.

***

Сегодня Дотторе был не в духе. Не нужно было быть экстрасенсом, чтобы понять это. От него буквально волнами исходило раздражение, холодное и колючее. Глаза — потемневшие, с красными прожилками после очередной бессонной ночи, подстёгнутой сильно действующими стимуляторами. Таким его боялись больше всего. В этом состоянии он был особенно непредсказуем. На столе уже лежал субъект. Новенькая. Молодая девушка со светлыми волосами и испуганными серыми глазами. Она тряслась, гремя цепями, и с ужасом смотрела на приближающегося Доктора. — П-пожалуйста... — заикаясь, пролепетала она. — Я... я всё сделаю... только не... Дотторе даже не взглянул на неё. Он сосредоточенно раскладывал инструменты: скальпели, иглы, пилы. Его длинные пальцы в перчатках двигались с хирургической точностью. — Амели, — бросил он, не оборачиваясь. — Подойди. Будешь ассистировать. Сердце пропустило удар. Я? Но я же никогда... Нет... Только не это. Я не умею. Я... Я не хочу! – хотелось выкрикнуть ей, отказаться. Но она знала: отказ разозлит его ещё сильнее. И тогда жертвой сегодняшнего «нерабочего» настроения Дотторе станет не только та, безымянная девушка на столе, но и она сама. Поэтому Амели молча подошла и встала у стола рядом. Лицо её оставалось спокойным, ничего не выражающим, но вот сердце... Сердце, впрочем, кольнуло. Лежащая на столе девушка была слишком напугана. Слишком молода. Возможно, они даже были одного возраста... – Прошу Вас... Умоляю! Я... Амели видела: скулёж девушки начинал действовать Дотторе на нервы. Казалось, он был в шаге от того, чтобы просто воткнуть той скальпель прямо в глаз. Ну или в глотку, заставив захлёбываться в собственной крови. — Милая, — обманчиво-ласковый голос Предвестника наполнился едким сарказмом, когда он наконец развернулся к ней. – Ты напрасно тратишь свои мольбы. Я не тот, кто умеет прощать. Я тот, кто умеет резать. Он взял скальпель, и в свете ламп блеснуло лезвие. Девушка истошно закричала. Дальше была работа. Привычная, отлаженная, чудовищная. Дотторе работал быстро, комментируя каждое своё действие для Амели, словно проводил лекцию. Она подавала инструменты, фиксировала конечности, записывала показатели. Лицо её оставалось непроницаемым. Но внутри... внутри что-то продолжало скрести. Что-то, что она считала давно умершим. Тестируемый субъект умирал долго и мучительно. Дотторе словно специально растягивал процесс, проверяя границы выносливости этого организма. Когда сердце остановилось окончательно, он с досадой цокнул языком и отбросил инструменты в лоток. Металл жалобно звякнул. — Убожество. Где они только этих калек берут? Надо будет проследить за следующей поставкой лично, а то присылают чёрт знает что... Он перевёл взгляд на Амели. Та стояла неподвижно, с побелевшими костяшками пальцев, сжимавших планшет. Её глаза были устремлены в одну точку — туда, где только что остановился последний прибор, фиксирующий пульс. — Что застыла? — в его голосе вновь зазвенели привычные ледяные нотки. — Записывай заключение: объект не пригоден для долгосрочных нагрузок, сердечная мышца не выдерживает фазы глубокого стресса. Препарат №3 бесполезен. Амели моргнула, прогоняя наваждение. Ручка в её пальцах дрогнула, но она заставила себя вывести первые буквы ровно. Безжалостно ровно, как учил когда-то отец. Дотторе склонил голову, наблюдая. За тем, как она сжимает ручку, будто это оружие. За тонкой венкой на виске, пульсирующей чаще обычного... — Неужели впечатлилась? Должна была уже привыкнуть. – Я привыкла, когда режут меня, – ответила Амели, и в ее голосе впервые за долгое время проскользнуло нечто, похожее на усталость. — А не когда смотрю, как режут других. Дотторе сделал шаг к ней, сокращая расстояние. Он больше не улыбался. В его взгляде, устремлённом на неё, не было ни привычной насмешки, ни холода учёного. Было что-то другое, более острое и опасное. Он медленно поднял руку в перчатке, всё ещё влажной от чужой крови, и провёл кончиками пальцев по её щеке, оставляя на той алый след. Девушка дёрнулась в попытке отстраниться от его прикосновения, от этой липкой, тёплой влаги на своей коже. Дотторе этот маленький жест протеста только позабавил. Или разозлил. С ним никогда нельзя было понять наверняка. – Сентиментальность... — задумчиво произнёс он – Непозволительная роскошь для таких, как мы. Я думал, ты это уже усвоила. — Каких таких? — выдохнула она, и в её голосе, наконец, прорвалось то, что она так долго прятала: презрение, граничащее с ненавистью. — Мы с Вами – не одно и то же. — О, нет, моя дорогая... — его губы растянулись в медленной, хищной улыбке, не имеющей ничего общего с весельем. Улыбке хозяина, глядящего на слишком умную, но всё же ручную зверушку. — Ты жестоко ошибаешься, если думаешь, что это не так. Он сделал ещё полшага, практически нависая над ней, и его голос упал до интимного, проникновенного шёпота, от которого хотелось зажмуриться и заткнуть уши. — Мы похожи с тобой. И похожи гораздо больше, чем ты себе представляешь. Конечно, ты мне не ровня, не льсти себе. Но тем не менее: факт остаётся фактом. Просто ты пока ещё борешься с тем, что уже давно в тебе есть. С тёмной, холодной глубиной, которая смотрит на мир без иллюзий. А я давно принял. Принял и полюбил это в себе. Вот и вся разница. Он обхватил её за талию, рывком притягивая к себе, и развернул лицом к зеркалу. Другая ладонь Предвестника легла на её плечо; пальцы сжались, оставляя после себя на коже белые следы. — Взгляни на себя. — его голос звучал у самого уха, вкрадчивый и неумолимый. — Ты только что стояла здесь и хладнокровно подавала мне инструменты, пока кричала девушка, которая в теории могла бы быть твоей сестрой. Ты записывала цифры, когда её сердце останавливалось. И знаешь что? — в его тоне проскользнула едва уловимая, почти отеческая гордость, вот только внутри у Амели от неё всё похолодело – У тебя неплохо получалось. Очень неплохо. Твои руки совсем не дрожали. Хладнокровие — это дар, Амели. И ты только что доказала мне, что он у тебя есть. Она молчала. В её расширенных зрачках, казавшихся почти чёрными на бледном лице, металась буря. Она хотела возразить, закричать, что он лжёт, что она не такая и никогда не станет им. Но слова застревали в горле, царапая глотку. Амели перевела взгляд на свои руки, рассматривая тонкие, изящные пальцы, которые всего несколько минут назад подавали скальпель, чтобы разрезать живую плоть. И тогда глубоко внутри, в самых тёмных истоках, на которые ей указал Дотторе, кто-то предательски шепнул: А ведь он прав. Не дрожали. Мужчина выпрямился, с удовлетворением наблюдая за этой внутренней борьбой, написанной на её лице. Он не ждал ответа. Он уже его прочитал. Вместо этого достал из кармана чистый платок — белоснежный, идеально выглаженный — и протянул ей. — Приведи себя в порядок. И выбрось из головы эту пустышку. Она того не стоит. Он уже направился к двери, но на пороге остановился. Его взгляд цепко, хотя и с какой-то странной мягкостью скользнул по кружевной кайме, обводящей подол её короткого сарафана. – Да, ещё кое-что... Пауза затянулась. Казалось, что даже воздух в операционной стал гуще в ожидании. – Тебе идёт белый. Жаль, быстро пачкается. Дверь с шипением закрылась за ним, оставив девушку одну в лаборатории, наполненной запахом смерти, озона и его парфюма, который, уже давно въелся в её кожу намертво. Она смотрела на безжизненное тело несчастной подопытной на столе. На её светлые волосы, испачканные кровью. На пустые серые глаза... Она смотрела на неё и видела себя. Точнее, какой она могла стать, если бы однажды не решила, что будет жить. Любой ценой. Даже если эта цена – собственная душа.

***

Амели не знала, зачем он позвал её. Обычно в его кабинет её приглашали либо для отчёта, либо для «продолжения экспериментов в неформальной обстановке», как он это цинично называл. Но сегодня на столе не было хирургических инструментов. Только шахматная доска. — Садись, — бросил он, не поднимая головы, расставляя фигуры. — Сыграем. Амели замерла у порога. — Я не умею. — Не глупая. Научишься. — отрезал он. – Живо. Она подчинилась. Села напротив, сложив руки на коленях, стараясь занимать как можно меньше места. Дотторе, напротив, сидел развязно, откинувшись на спинку кресла, и с ленивым интересом наблюдал за ней. — Белые твои, — кивнул он на доску. — Ходи. — Я не знаю, как... — Амели. — его голос стал стальным, а взгляд потяжелел. — Я сказал...ходи. Она сделала первый попавшийся ход. Пешку. Дотторе усмехнулся. — Пешка — это ты, — заметил он будничным тоном, делая глоток какого-то тёмного напитка из стакана. — Маленькая, незначительная фигура. Идёшь вперёд, рискуешь, умираешь первой. Всё. Но если дойдёшь до конца... — Он медленно передвинул фигуру, забирая её пешку. — ...можешь стать кем угодно. Даже ферзём. Она молчала, глядя на доску. Сделала ещё один неуклюжий ход. — Ты злишься, — вдруг сказал он, и его губы раскрылись в хищном оскале. — Я чувствую. Твоя аура... она вся искрится раздражением. Тебе не нравится проигрывать. — Мне не нравится, когда меня пытаются анализировать, — ответила она тихо. — О, — он изобразил удивление, — а кто же тогда, по-твоему, имеет на это право, если не я? Я создал тебя, Амели. Я имею право знать каждый твой нерв, каждую мысль, каждый вдох. — Вы создали не меня, — её голос дрогнул, впервые за долгое время. — Вы создали то, что видите. А меня... Меня не существует. На короткий миг привычный огонь в её глазах потух, сделав взгляд абсолютно пустым. Дотторе замер. Его собственный взгляд, напротив, стал острее лезвия. — Поясни, – сказал он, сузив глаза. Она поняла, что сказала лишнее. Но отступать было поздно, поэтому нехотя, но всё же ответила: — Та Амели, которая была до лаборатории... Она умерла. Здесь осталась только её оболочка. Фантом. Он смотрел на неё так долго, что она почувствовала, как по спине пробежал холодок. А потом рассмеялся. Низко, гортанно и... ядовито. — А ты занятный экземпляр... — выдохнул он, наконец отсмеявшись. — Философствуешь... Просто потрясающе: моя лабораторная крыска рассуждает о смерти эго. Дотторе резко подался вперёд, схватив её за запястье. Пальцы сжались до хруста: на бледной коже тут же проступили красные следы. – А теперь слушай сюда, девочка. Твоя так называемая "пустота" — это просто тишина. Затишье перед бурей. Ты не пустая. Ты выжидаешь подходящего момента, чтобы укусить. И, к твоему великому сожалению, я это прекрасно вижу. Он притянул Амели ещё ближе, так что их разделяла только шахматная доска. — Но знаешь... — его дыхание обожгло её губы, настолько незначительным казалось расстояние между — Мне это даже нравится. Смотреть, как ты воюешь сама с собой. Как пытаешься сохранить то, что я в тебе же и убиваю. Это весьма...захватывающе. Мужчина отпустил её так же резко, как схватил, после чего откинулся обратно в кресло. — Шах и мат, кстати, — кивнул он на доску. — Ты проиграла. Можешь идти. Амели встала, потирая ноющее запястье. У двери она обернулась. — Доктор? — М-м? — Вы сказали, что пешка может стать ферзём. — она смотрела прямо на него. — Что будет, если пешка станет ферзём и убьёт короля? В его глазах вспыхнул опасный огонёк. Ухмылка стала шире. Почти чеширской. — О, моя дорогая, — протянул он. — Я с нетерпением жду этого дня. Только смотри, зубки не обломай. Молочные ещё. Она ушла, а он ещё долго смотрел на закрытую дверь, поглаживая пальцами край шахматной доски.