Пособие по содержанию нежных созданий

Расходный материал ломается, когда ему больно. Уникальный же — загорается.

Поэтому если вы видите, как фарфоровая кукла вместо того, чтобы рассыпаться

на осколки, начинает плавить своими слезами скальпель — знайте:

Вы на пороге великого открытия.

Цепи звякнули, когда её ввели в помещение. Девочка, почти ребёнок, с тёмными спутанными волосами и глазами цвета северного неба — испуганными, но упрямыми. Не церемонясь, её толкнули в центр комнаты, и она упала на колени, больно ударившись ими о каменный пол. На коже тот час расцвели багряные разводы. Помещение было большим, холодным, пахло металлом и чем-то сладковато-тошнотворным, чего она не встречала прежде, но что позже навсегда впитается в её память как запах смерти. Запах, что будет преследовать её ещё долго. — Новая, — раздался беспристрастный голос откуда-то сбоку. — Шестая партия, номер: «Восемь». — Шестая? – голос был другим: низким, тягучим, с опасными нотками смеха. — Как показывает практика, эти долго не живут. Ещё немного и я начну верить в проклятия. Девочка подняла голову и впервые увидела Его. Высокий, стройный, с острыми чертами лица и глазами, в которых плескалось безумие, приправленное холодным расчётом. В отличие от других на нём не было униформы: лишь элегантный костюм с высоким воротником и хищный силуэт, выдающий в нём не просто учёного, а аристократа от науки. Это был Дотторе. Второй из одиннадцати Предвестников Фатуи. Учёный, чей гений граничил с безумием. Циничный до мозга костей: любая жизнь была лишь переменной в уравнении. Он был убеждён в том, что цель всегда оправдывает средства. Для него люди вокруг — не более чем конструкторы из мяса и костей, которые можно было разбирать и собирать снова. Ему было плевать на нормы морали, когда речь заходила о науке. Он искренне считал: этика и наука – вещи несовместимые. Невозможно создать нечто гениальное, не испачкав при этом руки в крови, а те, кто утверждает обратное и смеет называть себя учёными — просто трусливые лицемеры. Окружённый безликими мужчинами и женщинами в белых халатах, он стоял и смотрел на эту испуганную девочку с ленивым интересом кота, увидевшего мышь. — Иди сюда, — позвал он, поманив пальцем. — Не бойся. Я не кусаюсь. По крайней мере, сразу. Один из присутствующих ассистентов, что вводил данные в журнал, не поднимая головы, сухо усмехнулся. От этого звука по коже прошлись мурашки. – Ну? Долго ещё ресницами будешь хлопать? Она сделала пару неуверенных, осторожных шагов в его сторону. – Резче движения. У меня на тебя не так много времени, как ты думаешь. Не дожидаясь, когда девочка подойдёт ближе, мужчина одним рывком притянул её к себе. Его длинные пальцы коснулись её подбородка, приподнимая лицо. — Какая чистая кожа, — задумчиво произнёс он. — Фарфор. Глаза — мята. Ты похожа на ангела, девочка. Жаль только, что ангелы у нас не задерживаются. — Я не ангел, — прошептала она севшим от страха и слёз голосом. Его улыбка стала шире. — Отрицание — первый этап, милая. Потом будет торг, гнев, депрессия и принятие. Спорим, ты умрёшь на гневе? Его я люблю больше всего. Он отпустил её, направляясь к выходу. — Как вас зовут? — спросила она, когда рука мужчины уже почти коснулась дверной ручки. В комнате повисла тишина. Его помощники замерли, переглянувшись между собой. Никто не спрашивал Предвестника о таких вещах. Но он вдруг рассмеялся. Громко, искренне, запрокинув голову назад. — Какая прелесть! — воскликнул мужчина, отсмеявшись. — Меня уже сто лет никто не спрашивал об имени. Обычно спрашивают, буду ли я милосерден. Или не отпущу ли я их. А ты... как меня зовут. Чудна́я. Он вновь подошёл к ней. На этот раз наклонился, приблизив своё лицо вплотную. Так близко, что даже можно было попытаться разглядеть алое свечение, что просачивалось сквозь чёрную маску на глазах. Дыхание спёрло, металлический запах вдруг стал в разы резче. Но вместе с тем, напряжённая до предела и едва дышащая, она продолжала стоять прямо, не сводя своих глаз с его лица. — Меня зовут Доктор, девочка. Для всех я Доктор. И ты — не исключение. А теперь будь умницей: замолчи и делай, что велят. Её увели в общую камеру, где уже сидели другие номера. Первую неделю она выживала, как и все. Вторую — начала замечать закономерности. Третью — поняла, что слабые умирают, а сильные выживают, и выбрала быть сильной. Она ещё не знала тогда, что это продлится долгие годы. Что она станет ненавидеть Доктора до дрожи в коленях и одновременно искать его взгляда в толпе помощников... Но тогда, в тот первый день, когда цепи звякнули, а он рассмеялся над её вопросом, полным детской непосредственности, всё только начиналось.

***

Прошло несколько недель с тех пор, как Восьмая попала в подпольные лаборатории Дотторе. В тот день ей было особенно плохо: после "процедур" мутило, и она искала место, где можно было бы спрятаться от цепких глаз надзирателей хотя бы на пять минут. Ноги сами принесли её в этот коридор — подальше от общей камеры, от затхлого воздуха и тоскливых взглядов. Дверь в конце него была приоткрыта. Туда никто не ходил — она знала это наверняка, потому что уже две недели изучала каждый уголок этого места, куда её пускали. Обычно здесь было темно и пусто. Но сегодня из щели сочился холодный белый свет. Когда она толкнула дверь, в нос тут же ударил запах. Теперь он был знакомым. Его обычно приносили на себе те, кто возвращался из операционных. Сладковатый, приторный, тошнотворный, с металлическим ядовитым оттенком. Запах свежей крови, но крови в таких количествах, что та переставала быть просто жидкостью, становясь атмосферой. Девочка сделала шаг вперёд, зажимая руками рот. Глаза защипало то ли от едкой вони, то ли от подступающего ужаса. На столе кто-то лежал... Маленькая фигурка, неестественно вытянувшаяся на металлической столешнице. Она сделала шаг. Затем ещё... Мгновение – и она уже не могла остановиться. Мозг отказывался верить тому, что видели глаза. Упрямо. До тех самых пор пока свет не упал на лицо лежащего на столе тела. Это был Дерек. Тот самый мальчик, что сидел в углу камеры и всегда молчал, пока она не дала ему кусочек хлеба три дня назад. Кажется, он улыбнулся тогда впервые за всё время. Сказал, как его зовут и что он боится темноты. Она обещала, что посидит с ним сегодня вечером, если снова выключат свет... Теперь Дерек был мёртв. Они были почти ровесниками. Разница всего в два года. Она никогда прежде не встречалась со смертью, но то, что видела сейчас не оставляло ни малейших сомнений: это она. Изуродован донельзя. Грудь была вскрыта, ребра торчали осколками, а между ними – пустота. Внутри, там, где должно было быть бьющееся сердце – выжженное ничего. Края рваных ран были грубо стянуты зажимами, а лицо застыло в гримасе нечеловеческой боли. Глаза – широко распахнутые, рот – открытый в беззвучном, последнем крике, который никто так и не услышал. Девочка попятилась назад, пока её руки не наткнулись на что-то скользкое и липкое. Медленно обернувшись, она встретилась лицом к лицу с Пенни. Точнее с тем, что от неё осталось. У неё всегда были большие и красивые голубые глаза. Сейчас этих глаз не было вовсе. Просто две чёрные дырки, зияющие на их месте. Мир вокруг перестал существовать. Звуки разом исчезли. Запах перестал. Осталась только картинка — такая яркая и чёткая, что каждый волосок на голове мёртвой Пенни, каждый порез на груди Дерека прочно врежутся в её память на всю оставшуюся жизнь. Сердце, казалось, пропустило удар и провалилось в ледяную пустоту. Это был не страх. Это был абсолютный и всепоглощающий ужас, который лишил её дара речи и способности дышать. Зрачки Восьмой расширились, поглотили радужку целиком и полностью, сделав глаза бездонными, чёрными колодцами. Сейчас они особенно напоминали "новые глаза" Пенни. Девочка смотрела на своих новообретённых друзей и не могла оторваться. Ещё недавно она разговаривала с ними, дышала одним воздухом, смеялась и плакала, а сейчас... Отчаянно хотелось закричать, но из горла не вырвалось и звука. Её детское, травмированное сознание требовало бежать, не оглядываясь, но ноги словно переросли к полу. — Ах ты ж... Голос ударил по ушам, как пощёчина. Она вздрогнула, но не обернулась. Дотторе стоял на пороге. На этот раз на его плечи был накинут халат. Он выглянул в коридор и крикнул куда-то в пустоту раздражённо, но без особого пыла: — Совсем страх потерял, да? Какого чёрта в лабораторию дети шляются? Убери мне её отсюда! Потом перевёл взгляд на девочку и улыбнулся. — Заблудилась, маленькая? Ничего, бывает. Она не могла говорить. Только кивнула, чувствуя, как губы начинают трястись. – Ну-ну, не плачь. Твои слёзы тут никому не нужны, уж поверь. Доктор подошёл к столу с номером Десять, бегло осмотрел разрез и покачал головой. – М-да. Жаль мальчишку. Хороший был. Послушный. Надежды подавал... В его голосе прозвучало притворное, театральное сожаление, которое не смогло бы обмануть даже ребёнка. Сожаление, которое как рукой сняло, с его следующей репликой. – Но, — он пожал плечами — организм не справился. Талант, знаешь ли, не всегда равен выносливости. — А Четвёртая?.. — она сама не поняла, как выдавила этот вопрос. Голос прозвучал хрипло и чуждо. Он взглянул на номер Восемь. В его глазах тот час мелькнул холодный, циничный интерес. Интерес не к горю, а к реакции. Всё-таки он был учёным... — Ах да, его соседка... Не твоя подружка, кстати? — Доктор кивнул на вскрытое тело девочки. — Тоже жаль. Хотя знаешь, — он понизил голос до доверительного шёпота, — так даже лучше. У неё печень никуда не годилась. Всё равно бы не выжила. Так что считай, мы ей помогли. Облегчили страдания, так сказать. Он помолчал ещё некоторое время и, видимо, не найдя реакцию Восьмой достаточно интересной, вернулся к своим делам. — Ладно, экскурсия окончена. Давай, беги к себе. Всё самое интересное уже произошло, больше тут смотреть не на что. Или может, хочешь увидеть, как работают настоящие профессионалы? Могу показать. Бесплатно, если будешь добровольцем. Рассмеявшись собственной шутке, он обошёл стол и взял в руки какой-то страшный инструмент. – И запомни, ангельское личико: слабые – всегда расходный материал. Они не выживают. Так что выбор за тобой. – добавил он ей уже в спину, когда девочка наконец развернулась и пошла к выходу, спотыкаясь на каждом шагу. Дверь за ней захлопнулась с глухим стуком. И только тогда, прижавшись спиной к холодной стене и сползая по ней на пол, Восьмая позволила себе разрыдаться. Беззвучно, зажимая рот обеими руками, чтобы Доктор не услышал. Нельзя быть слабой. Иначе погибну. В этот день номер Восемь стала старше лет на десять. Удивительно, что её детская психика вообще смогла выдержать такое... Не привязываться. – эта мысль пробилась сквозь пелену страхов, слёз и ужаса. Никогда больше не привязываться ни к кому. Потому что если ты кого-то любишь — его убьют. Если ты кого-то жалеешь — он умрёт. Если ты с кем-то дружишь — завтра ты увидишь его на столе с распоротым животом. В тот день она выбрала жизнь. Жизнь, за которую теперь будет цепляться с особым, чуть ли не остервенелым рвением.

***

Прошло много времени, прежде чем она снова увидела его лично. Долгие годы с ней возился лишь медперсонал: вводили препараты, фиксировали реакции, делали записи в толстых журналах. Но однажды результаты номера «Восемь» легли на стол самого Дотторе. Показатели регенерации, болевой порог, психическая устойчивость — все зашкаливало. Экспериментальный материал, который не просто выживал, а процветал в условиях Ада. Теперь она уже не была ребёнком, который не знал, куда попал и что дальше. Её взгляд изменился. В нём не было прежней наивности – только отчужденный холод, презрение и жгучая ненависть, которая прорастала всё сильнее с каждым новым порезом на теле. Та девочка, которой она когда-то была, давно умерла. Дверь в её одиночную камеру отворилась, и на пороге возник Он. Высокий, с хищной грацией зверя. Такой же, каким она и запомнила его тогда – несколько лет назад. Предвестник наверняка забыл. Но не она. Его лицо и то, что осталось от её первых и последних друзей, постоянно преследовало в кошмарах, заставляя всякий раз просыпаться с истошным криком. — Значит, ты и есть тот уникальный экземпляр? А я уж думал, мне преувеличили. Маска скрывала половину лица Доктора, но даже сквозь неё чувствовался его взгляд: пронизывающий, препарирующий заживо. Словно там, под ней, вместо глаз у него был встроен рентген. Миниатюрная. Талия – тонкая. Фаланги пальцев – длинные, изящные. Стан – девичий, изгибы – плавные. Кожа – бледная, почти фарфоровая. Слишком тонкая, чтобы скрыть биение голубоватых жилок на запястьях. Одним словом: хрупкая. Изысканно хрупкая. Создание, которое природа предназначила для того, чтобы его оберегали, а не пытали. Такая как она должна была сломаться при первой же возможности, но она всё ещё здесь. Это...интригует. — До идеала тебе, конечно, еще далеко, — его губы тронула тень улыбки, — но времени у нас сполна. И если всё действительно так, как мне докладывали... Добро пожаловать, юная леди. Его голос, низкий и насмешливый, эхом разнёсся по камере. – Для тебя всё только начинается, моя дорогая. То, что было до, можешь смело выбросить из головы. С этого дня начнём работать по-настоящему. И я надеюсь на плодотворное сотрудничество. Он не спрашивал – ставил перед фактом. Руки Доктора были в перчатках, но девушка знала, что под ними — кровь. Она была уверена: он только что прервал другой эксперимент. Другую жизнь. Вместе с ним всегда приходил этот запах. Запах смерти. На его слова Восьмая отвечать не стала. Просто промолчала, глядя на мужчину снизу вверх. Дотторе склонил голову набок, изучая её. Губы тронула улыбка, больше похожая на оскал лиса, дорвавшегося до курятника. — Да ты у нас с характером, — хмыкнул он с явным удовольствием. — Это хорошо. Со сломанными игрушками скучно. Итак... можем начать наше знакомство поближе. С этого дня ее жизнь кардинально изменилась. Мужчина не лгал. Всё, что было до – не шло ни в какое сравнение. И теперь сам Дьявол этой преисподней приходил к ней лично.

***

Девушка лежала на холодном металлическом столе. Боль уже стала фоновым шумом, к которому она научилась прислушиваться лишь краем сознания, чтобы не пропустить момент, когда он станет невыносимым и тело сдастся. Но сегодня организм держался. Её зрачки расширились от введённого препарата, мятные глаза казались почти чёрными, а тело била мелкая, едва заметная дрожь. Дотторе склонился над ней, его лицо скрывала маска, но под ней поблёскивали глаза — холодные, внимательные, изучающие. Он что-то записывал в планшет, его движения были точные и спокойные, словно он не только что вскрыл грудную клетку живого человека, а всего лишь перебирал бумаги. — Сердечный ритм стабилен, регенерация тканей выше ожидаемой, болевой порог экстремально высок, — бормотал он себе под нос, и его голос, искажённый маской, звучал приглушённо, но от этого ещё более жутко. — Любопытно... Очень любопытно. Он отложил планшет и посмотрел на неё. Не на номер, выжженный на предплечье, а прямо в глаза. Там не было мольбы или страха, только ледяная, вымораживающая пустота и где-то на самом дне — тлеющий уголёк ненависти. – Что в тебе такого особенного, номер Восемь? Ты совсем не похожа на стойкий экспонат... — Может...я просто не хочу умирать, — ответила она впервые за долгое время. Голос был хриплым и сдавленным от боли, но в нём по-прежнему не было мольбы. Дотторе замер. На его лице отразилось искреннее, почти детское удивление, которое тут же сменилось саркастичной усмешкой. — Надо же! Она, оказывается, умеет разговаривать! — воскликнул он с наигранным удивлением — А я уж думал, ты немая. Какой сюрприз... Какой восхитительный сюрприз. Он резко приблизился, вторгаясь в её личное пространство, взял за подбородок, не давая отвести взгляд. – У тебя красивый голос. Я бы даже сказал: ангельский. Чистый, как хрусталь. Но до сих пор ты молчала... Интересно, почему? Его пальцы, сильные и холодные, сжались с силой, от которой на нежной коже обязательно останутся синяки. На лице доктора отразилось понимание. — Так вот что движет тобой, малышка... — прошептал он, почти ласково. — Гордость? Желание жить назло? Восьмая молчала, сверля его взглядом. Доктор снял маску, открывая хищное, острое лицо с вечной полуухмылкой. В его глазах мелькнул неподдельный интерес. — Или, быть может... Точно, это оно. Изумительно... Ты ненавидишь меня, но всё равно терпишь. Позволь поинтересоваться: для чего? Ради призрачного шанса на свободу? Как опрометчиво... Даже как-то жаль разуверять тебя в обратном. – ... — Но знаешь, — продолжил он, — ненависть — отличный катализатор. Она заставляет нас двигаться дальше. Ты меня не разочаровала. Я почти восхищён... Как насчет заслуженного отдыха? Двух часов должно хватить сполна. Согласна? Девушка не ответила. Она едва могла пошевелиться. Боль была слишком сильной, сковывающей каждую клеточку тела. Дотторе усмехнулся — довольно, сыто. Отпустил её подбородок и почти ласково похлопал по щеке. — Согласна-согласна. По глазам вижу. Отдыхай, — в его голосе скользнуло едва уловимое издевательство. – Пока есть возможность. Ну или пока я разрешаю. Потому что дальше – больше. Нам с тобой ещё так многое предстоит...

***

Предвестник проверял границы её возможностей, с каждым новым днём заходя всё дальше. Эксперименты становились жёстче, нестерпимее. Но вместе с тем он исследовал тело девушки с хирургической точностью. Будучи искусным мучителем, давал некоторое время, чтобы ткани успели зажить, а после, едва это происходило –распарывал их вновь, но на этот раз с большей глубиной. Он пытался найти её предел. Предел, за которым эта фарфоровая кукла наконец должна была рассыпаться на осколки. Сломаться. Вот только этого так и не происходило. Чудесно...просто чудесно! Кажется, он действительно нашёл то, что так долго искал. Идеальное тело. Дотторе всегда стремился найти способ создать совершенный организм. Но нынешняя цель затмила собой все предыдущие. Она стала его навязчивой идеей, его единственным стремлением. Его одержимостью. Ещё пару лет назад он рассмеялся бы в лицо тому, кто осмелился бы предположить, что главным претендентом на столь значимую роль станет эта бледная и хрупкая на вид девушка. Теперь же он был полон решимости превратить её в живое орудие для убийств, чья сила будет в разы превосходить любое другое божество. Он не станет обращаться с ней, как с прочим расходным материалом, не позволит себе расточительного и бесполезного расчленения, которым грешил прежде. Нет, с ней всё должно быть иначе. Он не мог позволить умереть чему-то настолько ценному. Это была крайне плодородная почва для его исследований.

***

Однажды, после особенно изощрённой процедуры, когда боль стала настолько всепоглощающей, что мир перед глазами померк, девушка не смогла удержаться на ногах. Они подкосились, и она рухнула на холодный каменный пол. Разбившись, колени тут же нещадно заныли. Капли крови, тёмно-рубиновые на фоне белого камня, казались россыпью драгоценностей, упавших с разорванного колье. — Осторожнее, — раздался насмешливый голос сверху. Дотторе стоял над ней, возвышаясь, как темная статуя, как карающий ангел или падший бог в своей маленькой личной преисподней. Он не спешил помогать. Напротив, с каким-то извращённым, утонченным удовольствием рассматривал открывшуюся картину. Длинные волосы цвета воронова крыла разметались по девичьим плечам, обрамляя искаженное страданием лицо. Они струились мягкими, живыми волнами по тонким изгибам, по хрупким ключицам... Невероятный контраст, сотканный из боли и чистой, почти эфемерной красоты. Губы, искусанные в кровь, алели на бледном лице, как распустившиеся лепестки лилий на снегу. Но невинность этого ангельского лика уже была осквернена. Сквозь кожу, подобно сорнякам, прорастали темные разводы, чтобы к утру связать тело в липких объятиях, выбросив вместо лилий тяжелый синюшный цвет тления. Слёзы боли, которые она всё-таки не смогла сдержать, блестели на ресницах, делая её похожей на Мадонну из траурной процессии. А глаза — эти прекрасные, мятные, озёрные глаза — несмотря ни на что горели такой лютой, первобытной ненавистью, словно она уже нашла способ убивать одним взглядом. — Очаровательно... — протянул он, задумчиво накручивая прядь её иссиня-черных волос на палец. Шелк, настоящий шелк. — Тебе идёт эта поза, номер Восемь. Покорность красит женщину. Особенно такую хрупкую, как ты. В этом есть своя... эстетика. Страдание, возведённое в абсолют. В его голосе не было сочувствия. Одна лишь едкая, ядовитая насмешка. Но в том, как его пальцы зарылись в её волосы, а затем, сжали их в кулак, заставив её запрокинуть голову еще выше, было что-то собственническое. Гораздо большее, чем просто утверждение власти. Представшая перед глазами картина будоражила. Она странным образом завораживала, не давая отвести от себя взгляд. Будила в нём что-то тёмное, поднимая с самых глубин естества... — Не смейте... называть меня номером, — выдохнула девушка сквозь зубы, глядя на него снизу вверх с прежним огнём. Её била крупная дрожь, но голос оставался ровным. Эта ярость на фоне полного физического краха была самым красивым, что он видел за последние годы. На мгновение в глазах Дотторе промелькнуло что-то опасное. Вспышка гнева, которая тут же погасла, сменившись новым, ещё более хищным интересом. Он резко дёрнул Восьмую за волосы, прижав лицом к своему торсу. — А ты строптивая... Значит, у номера «Восемь» есть имя? — его голос звучал вкрадчиво, но от этой кошачьей ласки мороз продирал по коже. — И какое же имя ты считаешь достойным того, чтобы слетать с моих уст, м? — он слегка ослабил хватку, давая ей возможность говорить, но не отпуская полностью. — Амели, — выплюнула она, будто проклятие. — Амели, — повторил Дотторе, пробуя имя на вкус, словно редкое вино. Он усмехнулся, и в этой усмешке читалось снисхождение хозяина, разрешившего любимой зверушке сидеть на диване. — Чувственно, поэтично, красиво... Тебе оно подходит. Жаль только, — он наклонился ниже, к самому её уху, обжигая дыханием, — что теперь твоё имя принадлежит мне. Так же, как и ты. Он резко разжал пальцы, и её голова, лишённая опоры, мотнулась вниз, но девушка удержала равновесие, уперевшись ладонями в холодный пол. — Я не вещь. Он медленно, по-хозяйски обошёл её, рассматривая со всех сторон, как скульптор обходит только что законченное, но ещё не до конца понятое изваяние. Распятая между собственной слабостью и непокорностью... — Ошибаешься, Амели. — Он намеренно, смакуя, произнес её имя. — С того самого момента, как ты переступила порог этого места, ты перестала быть просто человеком. Сейчас же ты стала произведением. Моим самым лучшим, самым стойким творением. А оно, — его голос упал до шёпота, полного тёмной гордости, — не может принадлежать никому, кроме своего создателя. Перестав кружить вокруг неё, Предвестник снова остановился спереди. Её глаза, опущенные в пол, но по-прежнему горящие чистой ненавистью, встретились с его ботинками. Дотторе властно, двумя пальцами, заставил девушку приподнять голову. Он медленно, издевательски медленно, провёл большим пальцем по её щеке, стирая дорожку от слезы, теперь смешанной с каплей крови с разбитой губы. Его палец скользнул ниже... к её искусанным, припухшим губам, и надавил на нижнюю, заставляя приоткрыть рот. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы увидеть кончик языка и почувствовать тепло её дыхания на своей коже. Он замер, испытывая её, проверяя, посмеет ли она укусить. Ожидая этого и даже почти желая. Амели дёрнулась, пытаясь отстраниться, но его хватка на подбородке тут же стала железной. Он усмехнулся. Будто именно этого и ждал. Непокорность только разжигала огонь. Девушка могла бы брыкаться, могла бы попытаться вырваться, но в глазах Дотторе читалось: Попробуй. Доставь мне это удовольствие. Она не доставила. Вместо этого застыла в этой позе. И только в её мятных глазах полыхнуло таким адским пламенем, что им можно было освещать операционную. Дотторе отпустил её подбородок, но не отстранился. Его взгляд нарочито медленно скользнул ниже. Чтобы она знала. Чувствовала. Затем задержался на шее, где пульсировала сонная артерия. Опустился к ключицам, на которых уже начинали желтеть старые синяки... Перешёл на предплечья, где розовели свежие порезы, уже послушно затягивающиеся новой кожей. В его зрачках что-то неуловимо изменилось. Они расширились, а дыхание стало чуть глубже. Теперь это был взгляд не просто одержимого учёного, а коллекционера, вдруг обнаружившего редчайший экземпляр. Гурмана, смакующего аромат самого изысканного блюда. И там, на дне этой бездны, промелькнуло желание. Тёмное, тягучее и почти болезненное желание оставить на этой безупречной, фарфоровой коже еще пару-тройку новых следов. Своих собственных. Но не тех, что предполагают последствия эксперимента, а таких, которые он захочет оставить просто потому, что не сможет удержаться. Так выглядел голод. Настоящий и ничем не прикрытый. — Какая же ты... красивая, когда злишься, — прошептал он, и на этот раз в его голосе не было ни капли привычной насмешки. Только пугающее в своей обнажающей искренности извращённое восхищение.