Пособие по содержанию нежных созданий

Клянусь быть твоей тенью в час, когда ты спишь.

Клянусь считать каждый твой вздох,

Каждый удар сердца, срывающийся в чужой агонии.

Клянусь хранить твою душу, даже когда её вырывают вместе с рёбрами.

В болезни и здравии.

В богатстве и бедности.

Я буду с тобой.

Когда крылья обернутся клеткой,

Когда небо станет слишком высоким для падения,

Когда сон станет смертью, а смерть – пробуждением.

Я буду держать тебя.

Потому что я – тот, кто дал тебе крылья.

И даже смерть не разлучит нас.

Во веки веков.

Аминь.

***

Сначала ей казалось, что это просто кошмары. Ну, знаете, бывает: ешь на ночь что-то тяжёлое, перегреваешься под одеялом, нервничаешь — и вот тебе уже снится, что ты падаешь с обрыва, а сердце ухает в пятки. Просыпаешься — и облегчённо выдыхаеешь: это всего лишь сон. Но то, что происходило с Амели, сном не было. Или им было, но точно не до конца. Первый раз она не придала значения. Ей приснилось, что она — мужчина. Мазолистые, грубые пальцы сжимают руль старого грузовика, на пассажирском сиденье – женщина с каштановыми волосами, она что-то увлечённо рассказывает. Амели слышала запах дешёвого пива из термокружки, вибрацию мотора, отдающую в позвоночник, ощущала тепло чужой ладони, которая вдруг легла на её колено. А потом фары встречного автомобиля. Визг шин. Хруст металла, такой громкий, что закладывает уши. И боль. Боже, какая сильная боль: разрывающая тело на части так, будто каждую кость пропускают через мясорубку. Она чувствовала всё: как хрустят рёбра, как металл врезается в плоть, как асфальт сдирает кожу с лица. Девушка проснулась с криком. Сердце колотилось где-то в горле, на лбу выступила липкая холодная испарина. Вцепившись ногтями в простыню, она ещё долго сидела, прижимая ладони к груди, пытаясь убедить себя в том, что это был «всего лишь сон». Просто... чуть более реалистичный. Но с каждым таким новым «пробуждением» обманывать себя становилось труднее. В следущий раз, когда она заснула, оказалась в теле уже другого мужчины. Солдат на границе с Инадзумой. Тяжесть чужого тела, грубая ткань формы, запах пороха и влажной земли. Затем — взрыв. После пробуждения фантомное жжение в груди не отступало несколько часов. Словно это не того безымянного солдата разорвало на куски изнутри, а её саму. После – девушка в портовом городе. Молодая, красивая, влюблённая. Амели ощущала, как внутри, против собственной воли, от счастья бьётся сердце, когда парень напротив делал ей предложение. Так звучали чужие чувства. Оболочка, которую она занимала на это недолгое время, понимая, что совсем скоро и для неё случиться свой уже заранее предопределенный финал. Вот только каким он будет на этот раз? Неизвестно. Никогда неизвестно. Через два часа выяснилось. Пуля в висок. Умерла от рук своего же жениха. И так по кругу. Сбитый мотоциклом подросток. Утопленница, которую держали под водой до тех пор, пока лёгкие не заполнились грязной ледяной жидкостью. Маленький мальчик: его задушила собственная мать... Женщина, которую подкараулили в тёмном переулке, чтобы изнасиловать, а после пробить голову булыжником. Ещё совсем молодой парень с счастливой улыбкой на губах: он был полон амбиций и стремлений, всё самое прекрасное только начиналось, но сердце остановилось прямо за ужином — просто вдруг навалилась тяжесть на грудь, потемнело в глазах, и всё. Сознание померкло. Девятый. Десятый. Одиннадцатый... Амели перестала считать после двадцатого. Каждый раз — смерть. Каждый раз — чужая, но прожитая так отчётливо, будто это происходило с ней самой. А потом — вспышка или рывок, и она снова в своей комнате, сжимая простыни так, что ткань трещала по швам. Ритуал. Закономерность. Рок. Девушка пыталась бороться. Правда, пыталась. Оказавшись в очередной жертве, она пробовала бежать, прятаться, умолять. Но смерть всё равно настигала. Неумолимо, как приговор. Словно кто-то невидимый перелистывал страницы чужой судьбы, и на последней всегда было написано лишь одно слово. Смерть. Она преследовала её по пятам. Амели просыпалась, чувствуя вместо отдыха – истощение. Всё потому, что по ночам не спала, а буквально жила — несколько часов подряд чьей-то чужой, другой жизнью. Лёгкие горели от того, как судорожно она хватала воздух после каждого такого «полёта», а по телу разливалась фантомная боль – там, где секунду назад была рана. Пуля, нож, вода, удушье... Пытки, несчастные случаи, убийства... Все эти смерти оставляли на её душе невидимые шрамы. Её сознание, словно паразит, вселялось в случайное тело на несколько часов, чтобы к исходу срока упиться самой жестокой, самой изощрённой агонией. То, что раньше дарило блаженные минуты забвения от ежедневных ужасов в лаборатории Дотторе, теперь больше не спасало. Отныне покоя не существовало нигде. Вся её жизнь превратилась в сплошной кошмар – и непонятно, где хуже: во снах или в реальности... Она не хотела спать. Она больше никогда не хотела спать, потому что боялась закрыть глаза. Тогда она перестала. Вернее... пыталась перестать. Оттягивала момент, читая до рассвета; до боли сжимая виски, пила отвратительно горький, тошнотворный кофе, который тайком таскала из общей столовой. Сидела в своей комнате и, прижавшись спиной к стене, подолгу смотрела в одну единственную точку, пока веки наконец не наливались свинцом, а мысли не начинали путаться. Вскоре кофеин перестал действовать. Холодный душ по ночам – тоже. Глаза слипались, и она проваливалась в очередной кошмар, зная, что наутро проснётся с криком. Плоть всегда брала верх – даже почти идеальное тело, отточенное экспериментами Дотторе, имело свои пределы. Потому что пока она всё ещё оставалась человеком. А человек не может не спать вечно. Каким бы сильным он не был.

***

Мысль о том, что Дотторе узнает о её новом "даре", заставляла кровь стынуть в жилах. Он начнёт ставить эксперименты. Обязательно захочет понять, как это работает, как далеко можно зайти, можно ли это контролировать, можно ли использовать... Нет уж. Лучше умереть. Она не могла позволить ему забрать у неё и это. Не могла позволить превратить даже свои сны в очередной эксперимент. Поэтому девушка решила действовать иначе. Если она не могла остановить кошмары — то быть может, могла их отсрочить? Хотя бы на время. Ей нужно было что-то настоящее. Что-то, что позволит не спать сутки или больше. Что-то, что отсрочит неизбежное...

***

Вечер пятницы. Она стояла у двери его кабинета, одергивая короткий подол черного сарафана. Синяки на плечах прикрыла серой кофтой — легкой, на пуговицах. Кеды глухо стучали по каменному полу, когда она переминалась с ноги на ногу, пытаясь унять противную дрожь в коленях. Ты можешь это сделать. Просто спроси. Как ни в чём не бывало. — Входи уже, — раздалось из-за двери. Она толкнула дверь. Кабинет утопал в полумраке. Лёгкая дымка окутывалаа помещение. Лампы горели только над огромным столом, заваленным бумагами, чертежами и пробирками. Воздух был спёртым, тяжелым — озон, дорогой алкоголь, старый табак и еще что-то... Сладковато-химическое. Он часто приносил с собой этот запах. Дотторе сидел на диване, откинувшись на его спинку, и смотрел на неё. Его волосы, серебристо-голубые, были слегка растрёпаны. В руке он держал флакон с мутной жидкостью, лениво покачивая его, словно проверяя вязкость. Глаза блестели неестественно ярко — на дне алое свечение за маской пульсировало чаще обычного. Ясно. Он снова на стимуляторах. Впрочем ей это даже было на руку. Однако тело всё равно сжалось в неприятном предчувствии. Но Амели не отступила: шагнула внутрь, прикрыв за собой дверь, и замерла у стола, не решаясь сесть без приглашения. – Выглядишь… — его губы слегка изогнулись — Ужасно. Настолько, что даже восхищает. Истощённая, бледная — настоящий шедевр декаданса. Амели чуть нахмурилась, сжав губы в тонкую линию. У него всегда было... Специфичное чувство прекрасного. — Приму за комплимент. — Даже не сомневайся. Он лениво скользнул взглядом по её расширенным зрачкам, по чуть дрожащим рукам, по тому, как она неестественно напряжена и старается выглядеть спокойной. Проследив за направлением его взгляда, Амели быстро убрала руки за спину, натянув рукава кофты пониже. — Прохладно, — нервно бросила она, чем вызвала на губах Дотторе снисходительную улыбку. Милая попытка. — Бессонница? – поинтересовался он, изображая участливость, хотя в голосе отчетливо слышалась насмешка. Амели пожала плечами, чувствуя, как под его взглядом кожа начинает гореть. — Хотела спросить кое-что... — Валяй. Она сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями. Это было рискованно. Дотторе не терпел, когда кто-то совал нос в его личное пространство. Но она должна была узнать. Должна была хотя бы попытаться. — Вы ведь иногда работаете по несколько дней подряд… — произнесла она осторожно, подбирая слова, как хирург скальпель. — Без сна. Он медленно приподнял бровь. – Тебя волнует мой режим? Какая... трогательная забота. Слова прозвучали с такой неприкрытой иронией, что ей до одури стало стыдно. — Не то чтобы забота... Просто, знаете, многие завидуют вашей продуктивности... — Она заставила выдавить из себя улыбку. Вышло натянуто. – Говорят, вы можете не спать по трое суток и при этом выдавать результаты, которые другим и за месяц не снились. Зрачки Дотторе сузились. Теперь он смотрел на неё пристально. Слишком пристально. В его взгляде промелькнуло что-то — недоверие, смешанное с любопытством. Он отставил флакон в сторону и подался вперёд. — И? Амели постаралась, чтобы голос прозвучал ровно, с оттенком обычного, почти праздного любопытства. Она сделала шаг ближе к столу, облокотилась на край, стараясь выглядеть непринужденно. Кофта чуть сползла с плеча, открывая край старого синяка, но она не заметила этого. — И...мне стало интересно. Как вам это удаётся? — Что именно? Не спать? — он наклонил голову, и прядь его волос соскользнула на лоб. В этот миг мужчина даже показался ей… привлекательным. Очень. Открытие неприятно царапнуло внутри. Она поспешно отвела взгляд, уставившись в точку на стене. – Не спать сутками и при этом оставаться функциональным. — Хочешь стать ещё совершеннее, чем ты есть? — в его голосе зазвенели новые, опасные нотки. Он поднялся с дивана, обошёл стол и оказался рядом с ней – слишком близко. Алкоголь, виски, химия... – разом ударили в голову. — Можно и так сказать. — Боюсь, тебе не подойдёт моё средство, куколка. — Почему? Он взял флакон со стола, повертел его в пальцах, рассматривая мутную жидкость на свету. — Почему... Дотторе задумался, и взгляд его ушёл куда-то внутрь себя — в ту тёмную, липкую пучину, куда он не позволял заглядывать никому. Никогда. Но сейчас, под действием стимуляторов, стены между прошлым и настоящим истончились. Он начал употреблять ещё в Академии. Раздобыть нужные грибы в Сумеру? Легко. Тогда это казалось гениальным решением. Да и называлось-то иначе — «стимуляторы когнитивных функций», «ускорители нейронных связей»... Звучало почти безобидно. Научно. Нужно было быть на несколько шагов впереди, опережать, превосходить. Его одержимость знанием требовала жертв, и он приносил их без колебаний. Верил, что контролирует процесс. А потом работа — она стала требовать большего. Бесконечные эксперименты, которые нельзя было прерывать. Теории, которые ждали немедленного подтверждения. Наблюдения, которые длились сутками, пока подопытный не достигал нужной стадии. Он продолжил. Увеличивал дозу. Экспериментировал с составами. Смешивал, чтобы добиться нужного эффекта. У него даже неплохо получалось. Он настолько помешался, что собственное тело стало для него очередной лабораторией. Теперь он знал, как это работает. До мельчайших подробностей. Какая дозировка нужна, чтобы оставаться функциональным. Какая — чтобы не сойти с ума окончательно. Какие комбинации дают ясность мысли без галлюцинаций. Какие — расширяют сознание, позволяя видеть связи, недоступные обывателям. Иногда он принимал вещества просто так, для расслабления. Испробовал всё, что только можно и нельзя. Ему нравилось это состояние — пограничное, опасное, будто он стоял на краю крыши и смотрел вниз, зная, что не упадёт. Мир терял очертания, а мысли становились быстрее, чище, прозрачнее... А потом — тошнотворный отходняк. Дрожь, холодный пот, чувство, что голова сейчас треснет изнутри, а сердце выскочит из груди. И всё складывалось весьма неплохо. Всё было под контролем. Ну или почти под контролем. Мысль о том, что он стал мастером в этом деле, изучил все нюансы, мог повышать или понижать дозу, давала ту самую уверенность в своей правоте. Он убедил себя, что это всего лишь инструмент. Впрочем, поначалу так оно и было. Но «побочки», которые он старался игнорировать, давали о себе знать. В те дни, когда он был особенно невыносим. Когда синяки на запястьях Амели заживали дольше обычного. Когда другие работники лаборатории шарахались от него как от огня, старясь обходить за километр, а то и за два. Когда он просыпался посреди ночи с чувством, что внутри него что-то сломалось — тихо, без треска, но окончательно. Дотторе никогда не был жертвой обстоятельств. Он сам выбрал эту дорогу. Знал, на что идёт, и ни разу не жалел об этом. Потому что жалость – удел слабых. Он же слабым себя не считал. Он был выше. Сильнее. Он мог себе позволить эту роскошь — играть с собственным телом и выигрывать. Мужчина перевёл взгляд на Амели, смотря на неё сквозь хрупкое стекло флакона. Мутная жидкость искажала её черты, делая их размытыми, прозрачными. Словно она была уже не здесь, а где-то далеко, в мире, который он видел только на грани бессонницы и химического экстаза. И почему-то... Почему-то, несмотря на все так называемые «плюсы», которые он сам для себя и выделил, ему не хотелось того же для неё. Она стояла напротив него с этими своими мятными глазами — такими ясными... ничем не затуманенными... Слишком чистая для всего этого дерьма. Он бы с лёгкостью мог дать ей те же вещества, что принимает сам. Ту же формулу. Сделать её ещё быстрее, выносливее, совершеннее. Её организм — его лучшее творение — наверняка справился бы лучше, чем любой другой. Она бы выдержала. Адаптировалась быстрее. Превратилась бы в то, о чём он даже не смел мечтать. Но он не хотел. Может быть, потому что в глубине души — хотя он никогда не признался бы себе в этом даже перед лицом смерти — понимал, что "плюсы" эти... призрачные. Иллюзорные. Чувствовал это каждый раз, когда мир начинал уходить из под ног, а лица знакомых людей превращались в восковые маски. Или когда руки начинали дрожать в самый неподходящий момент, напоминая о недавнем «трипе». Эйфория, сменяющаяся апатией. Апатия, сменяющаяся эйфорией. Качели, на которые он подсел ещё давно. Он привык. Это стало нормой. Но это были его костыли. Его осознанный выбор. А ей... Ей он не позволит травить себя этой дрянью. Эгоистично? Возможно. Вот только она его творение, а значит, ему решать, что для неё будет лучше, а что – хуже. Нет, не просто творение... Его целиком. Не вещь, которую можно сломать ради результата. А как... нечто. Нечто, что он, вопреки всей своей логике, хотел сохранить. Сохранить именно такой — с этими ясными глазами, с этой живой, непокорной искрой, которую он сам же в ней и взрастил. — Доктор?.. — её голос выдернул его из пучины собственных мыслей, возвращая в реальность. Он поднял на неё рассеянный взгляд, на секунду потерявшись в этом мятном цвете, затем моргнул, возвращая себе прежнюю расчётливость и собранность. — Я просто хотела спросить... Может быть, вы могли бы дать мне что-то подобное? Хотя бы на время? Просто чтобы... — Нет. Одно слово. Короткое, как удар хлыстом. В голосе зазвенела сталь, не оставляющая места для возражений. Он даже не дал ей договорить. — Но почему? — она попыталась скрыть отчаяние, однако голос всё равно дрогнул. Он уже ответил себе «почему». Ей об этом знать было необязательно. Поэтому он дал ей «правильный» ответ. Не называя главной причины. — Потому что я не хочу, чтобы ты сдохла от передозировки. Ты и без этой дряни должна уметь справляться. Уже достаточно сильная. К тому же, твоё тело — почти идеальный инструмент. И я не хочу ломать его химией, которая может нарушить все мои планы. Ты мне нужна в таком виде, какой ты есть. Без этой грязи в крови. — Я поняла... — она опустила глаза, и в голосе её послышалась горечь, которую она не смогла скрыть. — Извините, что побеспокоила. Амели развернулась к двери, чувствуя, как его взгляд буравит спину. Ей хотелось выбежать, захлопнуть дверь и рухнуть на пол в своей комнате, но она заставила себя идти медленно, держа спину ровной, почти по струне. — Стой. Амели замерла. Дыхание перехватило. Сердце пропустило удар, а затем заколотилось с такой бешеной скоростью, что казалось, вот-вот выскочит из груди. Неужели догадался? Она не обернулась. Не могла. Затаила дыхание, боясь пошевелиться, боясь даже дышать слишком громко. — В последнее время ты просыпаешься с криком. Он слышал. Слышал. Слышал! – Ничего не хочешь рассказать? Плотно сжав губы, девушка помотала головой. Слова застряли где-то в горле, превратившись в большой колючий ком, который царапал изнутри. Она боялась, что если откроет рот, то из него вырвется не ответ, а отчаянный, сдавленный всхлип. — Если тебе что-то приснится, — продолжил он, и его голос стал ещё тише, почти интимным, — ты можешь поделиться. Поломка ведь бывает не только внешней... А всё, что ломается внутри творения мастера, не починит никто, кроме него самого. Она не видела, как его пристальный взгляд скользил по её спине, как он считал каждое, даже малейшее движение, каждую дрожь, каждое сокращение мышц. Но чувствовала — кожей, затылком, каждой клеткой. Чувствовала, как он изучает её, как впитывает каждую секунду её молчания, как ждёт, когда она сломается и скажет правду. — Иди, — сказал он наконец. — И постарайся поспать сегодня. Это не просьба. Она сглотнула, быстро кивнув, и чуть ли не выбежала из его кабинета. Дверь за ней закрылась с тихим, но отчётливым щелчком. Врёт. Она ему врёт. В её глазах мелькало что-то, чего раньше не было — не просто страх, не просто ненависть. Что-то более глубокое, более тёмное. Тайна, которую она уносила с собой каждую ночь. Взгляд Дотторе упал на флакон в руке. Мутная жидкость слегка колыхалась, поблёскивая в тусклом свете ламп. Он поднёс его к губам, уже готовый сделать привычный глоток — обжигающий, обманчиво-бодрящий, тот самый, что возвращал ему иллюзию контроля. Но в последний момент замер. Перед глазами всплыло её лицо. Испуганное, но упрямое. Тонкие руки, которые она прятала за спину. Круги под глазами — почти чёрные, как у него самого. Она была так похожа на него сейчас. Дотторе резко поставил флакон на стол, отодвинув его от себя подальше. Нет. Он не мог себе этого позволить. Не сегодня. Не сейчас, когда с ней что-то происходило прямо у него под носом, а он упускал это из виду.

***

"Сон", который она увидела в этот день, затмил собой все остальные. Именно после него девушка окончательно перестала сомневаться в реальности происходящего. Белый свет. Резкий, стерильный, режущий зрачки. Знакомый до мельчайших бликов на металлических поверхностях. Операционная. Она лежала на столе, но на этот раз её тело не слушалось. Как будто кто-то вырвал все провода, соединяющие мозг с мышцами, оставив её запертой внутри черепной коробки — живой, чувствующей, но абсолютно беспомощной. Странно. Во время предыдущих «перемещений» она могла контролировать свои действия... Может, паралич? Или просто тело, в которое она вселилась, было слишком слабым, чтобы двигаться? Амели попыталась повернуть голову — бесполезно. Пошевелить пальцами — немые, ватные конечности даже не дрогнули. Закричать — язык прирос к нёбу, пересохший и тяжёлый. Вокруг — только размытые пятна, металлические инструменты на столике рядом, холодный блеск зажимов и смутный силуэт, склонённый над ней. Голос. Этот тембр, эта интонация — ленивая, чуть насмешливая, с нотками превосходства, которые она научилась ненавидеть и одновременно искать в каждой тишине. Она узнала его раньше, чем увидела лицо. Её сердце — вернее, сердце того тела, в котором она сейчас находилась — пропустило удар. Дотторе. Он стоял над ней, склонив голову набок, пока его длинные пальцы по локоть возились внутри её — нет, не её, чужого — желудка. Но чувства были такими реальными, такими пронзительными, что грань между «её» и «не её» стиралась окончательно. Он искал там что-то, перебирал органы, как вещи в ящике комода — методично, безэмоционально, с той же лёгкостью, с какой она перелистывала страницы книг. Тихий, сдавленный стон вырвался из пересохшего горла. — Ш-ш-ш... Спокойно... Спокойно. – проворковал Предвестник, и в его голосе послышалось раздражение. – Не шуми... Смирно лежи. Ты ведь не хочешь, чтобы доктор отхватил тебе что-нибудь лишнее? Его пальцы вошли глубже, продолжая копаться во внутренностях. Холод металла на животе. Тупое нарастающее давление. Вспышка. Острая, как удар тока, боль разлилась по всему телу, от макушки до кончиков пальцев, заставляя мышцы судорожно сокращаться. Она чувствовала всё. Каждый разрез. Каждое движение его рук. Каждый укол иглы, которая сшивала что-то там, глубоко внутри. Слышала, как хлюпает кровь. Чувствовала, как воздух касается обнажённых органов. Боль была не просто невыносимой — она была за гранью. За гранью того, что человеческое существо способно выдержать, при этом оставаясь в сознании. Но она оставалась. Тело, в котором она застряла, упорно отказывалось его терять. По всей видимости, девушке "посчастливилось" переместиться в одного из субъектов, которые для учёного относились к числу «расходного материала», а потому тот не особо заботился о их сохранности. Изучение – вот, что было первостепенно. Происходящее не сопровождалось даже намёком на наркоз, а потому лишь подкрепляло теорию: этот субъект был не важен. Всего лишь ещё один образец, ещё одна строка в длинном отчёте. Впервые за долгие годы здесь Амели начала молиться. Не вслух, конечно. Про себя. Не было сил, чтобы шевелить языком — он онемел или отсутствовал вовсе. Девушка никогда не была религиозной, не верила в Богов, не признавала силу Архонтов. Но сейчас, лёжа на холодном металле и чувствуя, как жизнь покидает её капля за каплей, она молилась. Отчаянно, искренне, с той животной верой утопающего, который хватается за соломинку. Любому, кто мог бы её услышать. Пожалуйста. Пожалуйста, пусть это закончится. Пусть она умрёт. Пусть он остановится. Пусть она провалится в черноту и больше никогда не проснётся. Пожалуйста. Но Дотторе, словно назло, не спешил. Он методично, с какой-то извращённой нежностью, исследовал каждую частичку чужого тела, комментируя свои действия вслух старшему ассистенту, стоящему рядом. Голос его звучал ровно, будто он читал лекцию, а не вскрывал живого человека. Несколько часов. Ей показалось — вечность. Невыносимо. — Этот точно из блока расходников? — поинтересовался Дотторе, когда тело уже начинало терять сознание, но всё ещё держалось. — Крепкий орешек. Должен был отключиться ещё на седьмой секунде. – Абсолютно, Доктор. Оформляли при мне. Болевой порог — ниже среднего, на два стандартных отклонения. Способность к регенерации — умеренная, тканевый уровень, но без нейронной адаптации. Да и генетический фон... Так себе. Его даже если перепродавать, то с уценкой, не иначе. — М-мм... — интонация почти скучающая, но за ней крылось сомнение. Он что-то задел зажимом внутри грудной полости — мир взорвался белым пламенем. Амели хотела закричать, но из горла вырвался лишь влажный хрип — лёгкое, кажется, было проколото. Воздух со свистом начал выходить через рану. Ассистент что-то пометил на экране. — Сердечная активность всё ещё фиксируется. Желаете увеличить дозу парализатора? — Нет. Просто интересно, где предел. — Доктор... — снова подал голос ассистент, на этот раз он звучал встревоженно, почти испуганно. — Показатели кортикальной активности... странные. ЭЭГ фиксирует всплески в височных долях, не соответствующие стимуляции. Не понимаю... Рука Дотторе замерла по локоть в чужой крови. Ассистент продолжал бормотать что-то бессвязное, пытаясь разобраться в показателях. Взгляд Предвестника же, напротив, стал более цепким. Он склонился ниже к телу, и Амели увидела его улыбку — тонкую, хищную. Глаза в хитром прищуре — яркие, безумные, голодные — заблестели. — Странные показатели, говоришь… Он наклонился ещё ближе, почти касаясь носом лба умирающего, вглядываясь в его застывшие, остекленевшие глаза. Ей на мгновение даже показалось, что он видит её насквозь. Её настоящую, а не эту оболочку, которую она сейчас занимала. Что он заглядывает в самую глубину, туда, где она пряталась, сжавшись в комок, и улыбается. — Кто ты? — прошептал Дотторе, и Амели почувствовала его дыхание на своей коже. Писк кардиомонитора участился. Сердце в теле, где она застряла, начало сбиваться с ритма, пропуская удары, словно спотыкаясь. — Доктор! Пульс падает. Уровень – критический. Ему было плевать. Он смотрел, не отрывая взгляда, на то, как тело, в котором она застряла, беззвучно выгнулось дугой, а после забилось в агонии. Электронные приборы неистово запищали — стрелки на одних достигали максимума, показатели на других в одно мгновение возросли, рисуя хаотичные рваные диаграммы. Старший ассистент быстро подбежал к одному из них, судорожно пытаясь зафиксировать данные, что-то наладить… Вот только не выходило. Техника сходила с ума, пытаясь запечатлеть борьбу одновременно двух источников сознания, что само по себе было немыслимым. А Дотторе просто стоял, наблюдая со стороны. Анализировал. Понимая, что спасать уже бесполезно. Что важнее — понять. Его глаза, скрытые за маской, горели тем самым болезненным, жадным светом, который она так хорошо знала. Амели почувствовала, как кровь начала заливать сухие губы. Вкус — медный, тошнотворный. Наконец-то. Ещё немного... В глазах потемнело. Звуки начали отдаляться. Последнее, что она услышала перед тем, как провалиться в спасительную черноту, был голос Дотторе. Равнодушный, почти скучающий, в нём не было ни грамма сочувствия. — Уже мёртв. Какая...жалость. Ассистент казался совершенно ошеломлённым. Он всё ещё смотрел на мониторы, не веря своим глазам. — Это… — начал он, пытаясь подобрать нужные слова, но тщетно. Мужчина быстро прервал его бессвязные попытки: — Скажи, чтобы не утилизировали. Ещё поработаю с ним на досуге… Один. — Он повернулся к ассистенту, и тот побледнел, отступив на шаг. — А ты подготовь отчёт по всем аномалиям. Не за конкретный период, а по всем. Ты меня понял? До мельчайших подробностей. Я хочу знать, что это было.

***

Длинный коридор этого крыла лаборатории больше походил на морг. Стены из матового белого пластика, холодные и бездушные, хранили в себе тишину, которая давила на уши. Обычно здесь располагались экспонаты, не подающие вообще никаких надежд. Ряды герметичных стеклянных шкафов с затемнёнными дверцами, за которыми угадывались смутные, неподвижные силуэты. Пол, выложенный серой рифлёной плиткой. Длинные люминесцентные лампы, отбрасывающие болезненный зелёный свет, который делал даже собственную кожу бледной и чужой. Амели запрещали бывать здесь. Категорически. Но она всё равно пришла. Девушка не знала, зачем. Может быть, внутри ещё тлел слабый огонёк надежды — желание убедиться в том, что произошедшее было всё-таки сном. Или что её больное воображение решило сыграть с ней злую шутку, когда она в полудрёме нащупала тот самый шрам на своём животе. Она завернула за угол, и в ноздри ударил резкий запах формалина, смешанный с уже знакомым металлическим. Та же дверь. Те же лампы под потолком. На операционном столе лежало тело. Молодой парень с чудовищным разрезом на животе — там же, где она чувствовала на себе прошлой ночью. Всё происходило на самом деле. Необъяснимо, неправильно, чудовищно, но душа девушки действительно перемещалась в тела других людей, когда та засыпала. А потом они умирали и её «выбрасывало» обратно. Снова и снова. Каждую ночь. Сбитый телегой. Зарезанный в подворотне. Задохнувшийся от анафилактического шока. Сердечный приступ. Падение с высоты... Ощущение чужой агонии, чужого ужаса, чужого последнего вздоха — будто она проживала десятки жизней только для того, чтобы в финале наконец захлебнуться собственной кровью. Засыпать — значит умирать. Умирать – значит просыпаться разбитой. Это сводило с ума. Как? Как такое возможно? Ответ пришёл сам собой, хотя она всё ещё боялась сформулировать его даже в мыслях. Эксперименты. Годы экспериментов. Препараты, которые Дотторе вкачивал в её вены, ткани, костный мозг... Он искал идеал. Он хотел совершенство. И, кажется, нашёл нечто такое, чего даже не планировал искать. Её душа, её сознание научились путешествовать. Или её насильно научили — она ещё не знала. Взгляд ещё раз скользнул по безжизненному телу на столе, по зияющему разрезу, по каплям крови, застывшим на краю металлической столешницы — тёмные, почти чёрные рубины в холодном свете ламп. Амели сделала шаг назад, разворачиваясь к выходу, и... Уткнулась носом в грудь. Ткань костюма — дорогая, плотная. От неё пахло озоном, виски и... его парфюмом. Терпким, холодным, дразнящим. Тем, что въелся в её кожу намертво за все эти годы, преследуя даже во снах. Девушка медленно, нехотя, подняла взгляд. Острый подбородок, кривая усмешка, чёрная маска, скрывающая половину лица, и наконец — глаза. Те самые глаза, которые сверлили её насквозь, не оставляя ни единого шанса на тайну. Алое свечение за маской на мгновение вспыхнуло ярче, словно приветствуя её. Или предупреждая. Дотторе стоял перед ней, загораживая выход. Он не выглядел удивлённым. Не выглядел злым. Он выглядел так, будто ждал её здесь. Ждал и знал, что она придёт. — Амели, — произнёс он ровно, без тени насмешки. — Какая неожиданная встреча. Она сглотнула, чувствуя, как кровь отливает от лица, как кончики пальцев становятся ледяными. — Я... я просто... — Ты просто шла к себе в комнату, но заблудилась, — помог закончить он ей и улыбнулся — мягко, почти ласково, если бы не холодный, расчётливый блеск в глазах. — Столько лет, а всё никак не выучишь путь от операционной до своей комнаты... Надо же, какая забывчивость. Он покачал головой, но в этом жесте не было укора — только наслаждение игрой. — Мне показалось, я слышала какие-то звуки... Решила проверить, — выдавила она, чувствуя, как жалко и неубедительно звучат собственные слова. — Звуки, — повторил Дотторе, подаваясь вперёд на полшага, заставляя её инстинктивно отступить назад — прямо в проём двери. — Как интересно... И какие же звуки могли привлечь тебя в самую дальнюю, самую заброшенную часть моей лаборатории? Амели почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она попыталась сделать ещё один шаг назад, но упёрлась спиной в дверной косяк. Пути к отступлению не было. Он снова посмотрел на неё. И в этом взгляде было что-то новое — что-то, что заставило её внутренности сжаться в тугой узел. — Знаешь, пару дней назад у меня был весьма любопытный случай... Один из подопытных, совсем заурядный, вдруг начал демонстрировать аномальную кортикальную активность. Такое впечатление, будто у него внутри боролись два сознания. Но что самое интересное... — он смотрел ей прямо в глаза, его голос стал тише, вкрадчивее, а улыбка – безумнее. – Показатели совпали с твоим профилем. До микрона. Невероятно, правда? – Наверное... Не знаю... Я не совсем понимаю, к чему вы... — Не понимаешь? — Дотторе склонил голову набок, с наигранной грустью поджав губы. — Странно. А мне показалось, ты должна была понять лучше всех. ... — Кстати, это был тот самый субъект, — он кивнул в сторону тела, — над которым я работал пару дней назад. Тот самый, который вдруг начал вести себя... нестандартно. Настолько, что я до сих пор не могу найти этому рационального объяснения. А я, Амели, — он наклонился чуть ближе, почти касаясь дыханием её виска, — жуть как не люблю, когда у меня нет ответов. Между ними повисла пауза. Долгая. Неуютная. Слышно было только, как в тишине гудят лампы и как сильно колотится её собственное сердце. А затем — неожиданно — Дотторе улыбнулся и отступил на шаг, давая ей пространство. — Хотя... Возможно, я просто переутомился. Учёные тоже люди, как ни крути. Паранойя — профессиональный недуг моего ремесла. Амели моргнула, не веря своим ушам. — Можешь идти. И в следующий раз, когда захочешь исследовать запретные зоны, хотя бы придумывай более убедительное оправдание. «Звуки» — слишком шаблонно. Я ожидал от тебя большего. Она не заставила себя просить дважды. Сорвавшись с места, почти не помня себя, бросилась вон из лаборатории, только бы скрыться от этого взгляда. Как только за ней закрылась дверь, улыбка тотчас исчезла с его лица. Как по команде. Вместо неё появилось холодное, сосредоточенное выражение человека, который перестал притворяться. Совпадение... Дважды за последний месяц его подопытные, не связанные между собой ни происхождением, ни возрастом, ни физиологическими параметрами, демонстрировали идентичные аномалии — кортикальные всплески на уровне, невозможном для человеческого мозга. Вчера — ещё один случай. Ассистенты списали бы это на техническую ошибку, если бы не повторяемость. Дотторе прошёл вглубь помещения и сел за стол. Записи — свежие, ещё не обработанные — ждали его. Он пролистал данные, сверяя временные метки, и нахмурился. Длинные пальцы в перчатках, всё ещё хранящих следы чужой крови, пробежали по колонкам цифр. Совпадение? Он усмехнулся собственным мыслям. Совпадения имеют место быть. Только вот когда их становится слишком много, когда они выстраиваются в линию, подчиняясь одному и тому же временному интервалу... это уже не случайность. Это закономерность. В тот самый момент, когда показатели этого субъекта сошли с ума, ты спала в своей комнате... По крайней мере, так сказал дежурный. Но я проверил. Ты действительно спала... Хотя твои жизненные показатели в этот момент были такими же хаотичными. Те же всплески, те же частоты... Он бережно, почти благоговейно провёл ладонью по белой папке с её профилем. Амели... Её карта... Идеальная. Все данные экспериментов, все показатели — её собственные, записанные за последние месяцы. И теперь — те, что сняли с тех субъектов. Мужчина выложил перед собой два листа. Результаты были не просто похожи. Они были идентичны. Удивительно, учитывая, что эта девушка — единственная в своём роде. Результат его долгих и кропотливых стараний. Его шедевр. И вдруг такие же цифры выдают совершенно заурядные «мешки с костями», ранее ничем особенным не отличавшиеся. Не сходится. Не сходится, чёрт побери! Одним резким движением он сбросил со стола документы. В груди клокотала глухая, холодная ярость. Не на неё. На собственную слепоту. Для него научный голод — самый сильный инстинкт. Сильнее страха, власти и даже гордости. А когда загадка, которую он исследовал, принимала облик этой конкретной девушки, этот голод превращался в самую настоящую одержимость. Он не был дураком. Видел: Амели что-то скрывает. Недоговаривает. Круги под её глазами становились всё темнее, почти чёрными — такими глубокими, что казались свежими синяками. В мятной зелени радужки проступали красные капилляры — тонкие, как паутинка. Её руки иногда дрожали, а сама она стремительно худела. Казалось, все замечают эти перемены, кроме него одного. На деле же Предвестник был самым первым, кто их заметил. Он всё видел. Каждую бессонную ночь, каждый поджатый от боли взгляд, каждый раз, когда она вздрагивала от собственной тени. Он просто не спрашивал прямо. Наблюдал. Выжидал. Медленно, но верно подводил её к той черте, когда сопротивляться уже будет бессмысленно, и она сознается во всём сама. Вот только игра в молчанку затянулась. Дотторе резко сел прямо, опершись локтями о стол. Его глаза за маской вспыхнули алым — ярко, хищно, нетерпеливо. Слишком долго он позволял ей прятаться. Настало время действовать.

***

Прошло несколько дней с момента того разговора. Или недель — Амели сбилась со счёта. Время в лабораториях Дотторе текло иначе — вязко, как ртуть, искажаясь в бесконечных коридорах и бессонных ночах. С каждым новым «перемещением» она уже не просто попадала в чужое тело — она ощущала его как своё. Чужие воспоминания всплывали обрывками: первый поцелуй, запах дождя, детский страх темноты... Смерть. И всё же, как бы абсурдно это ни звучало, она начала искать в этом проклятии свои... положительные стороны. Например, так она могла побывать в разных точках Тейвата. Наконец увидеть мир, пускай и чужими глазами, пускай и на короткое мгновение. Она почти забыла, как выглядит небо за эти годы заточения в подземных лабораториях Дотторе. Иногда, в редкие мгновения между агонией и ужасом, она видела его — голубое, бесконечное, настоящее. В этот раз, открыв глаза, Амели почувствовала, что лежит на чём-то мягком, но продавленном. Бордовый диван с вытертой обивкой пах пылью. Вокруг — тесная комнатушка, заваленная коробками, старыми журналами, пустыми чашками с засохшим на дне кофе. Похоже на подсобку. Она бросила взгляд на часы. 02:22 Ночь. Глубокая ночь. Амели медленно села, привыкая к новому телу. Лёгкое, гибкое. Чужие руки — тонкие, с аккуратными ногтями, покрытыми бесцветным лаком, который уже начал трескаться на кончиках. Чужая одежда — короткое платье медсестры, белое, с вышитыми красными вставками. На ногах — бежевые туфли на невысоком каблуке. Она поднялась, и мир покачнулся. Голова слегка кружилась. Тело было живым, здоровым, но чужим — каждая мышца, каждая косточка отзывалась незнакомой тяжестью. Даже запах был другим — шампунь с цветочными нотами, косметика. Всё это создавало странное, почти сюрреалистичное ощущение: она была здесь, но не принадлежала себе. В углу комнаты стояло зеркало в полный рост — старое, с потёртой серебряной рамой; кое-где проглядывала тёмная медь. Амели подошла к нему. По ту сторону отражения на неё смотрела миловидная девушка. Рыжие волосы — густые, чуть вьющиеся, спадали до лопаток, обрамляя лицо. Глаза — карие, тёплые, с пышными ресницами. Лёгкая россыпь веснушек на переносице. Чувственные, чуть приоткрытые в удивлении, губы. Она была красивой. Не той красотой Амели — белоснежной и холодной, а живой, земной — с солнечными искрами в волосах, с едва заметными морщинками у глаз от частых улыбок. Красотой, которая дышала, пахла летом, напоминая о том, что существует мир за пределами этих стен. — Кто ты? — прошептала Амели, и губы в зеркале зашевелились в ответ, повторяя тихий вопрос. Она провела пальцами по щеке — кожа была тёплой, бархатистой. Чужое тело отзывалось на прикосновения, но не сопротивлялось. Её пальцы скользнули по карману платья, нащупывая что-то тяжёлое, металлическое. Связка ключей. Десяток, а то и больше — разных размеров, с бирками, на которых почти стёрлись надписи. Она сжала их в кулаке, чувствуя холод металла, и бесшумно направилась к двери. Снаружи девушку встретили уже знакомые коридоры — те же лампы, тот же запах озона и стерильности. Но на этот раз её не закинуло в «родные» ненавистные стены, как случалось прежде. Она оказалась в другой части комплекса. От чего зависели точки перемещения? Она пока что не могла понять. Всегда разные. Всегда случайные. Отследить закономерность было трудно. Но она чувствовала: что-то меняется. С каждым разом Амели всё дольше оставалась в чужих телах. С каждым разом контроль становился чуть острее, чуть увереннее. План созрел в голове мгновенно, будто всегда там и ждал своего часа. Она должна добраться до своей комнаты. До своего настоящего тела, которое сейчас лежит там, беспомощное и спящее. Если она сможет открыть дверь, если сможет оставить связку ключей у себя — может быть, получится сбежать. Господи. От одной только этой мысли закружилась голова. Амели не позволяла себе мечтать о подобном целую вечность, но сейчас, стоя в этом теле, держа в руке ключи, она вдруг почувствовала, что это возможно. Это реально. Это буквально у неё в руках. Мысли путались. Она не знала, как именно воспользоваться этим шансом, но чувствовала: упускать его нельзя. Смерть для этого тела наступит. Она всегда наступала. Рано или поздно. Вопрос лишь в том, успеет ли она сделать то, что задумала, до того, как её «выбросит» обратно. Амели двинулась по коридору, стараясь ступать бесшумно. Каблуки — проклятые каблуки — глухо цокали по плитке, и от каждого звука она морщилась, сжимая зубы. В мёртвой тишине ночного комплекса они казались ей оглушительными. Но никто не вышел. Никто не окликнул её. Девушка добралась до особо охраняемого блока. Сердце колотилось где-то в горле, когда она вставляла первый ключ в замочную скважину. Не подошёл. Второй — тоже. Третий, четвёртый, пятый... Пальцы дрожали, и она тихо выругалась, чувствуя, как время утекает, как каждая секунда приближает неизбежный конец. Чужие руки — тонкие, с короткими ногтями — казались слишком неуклюжими, слишком медленными. Девятый ключ. Десятый. И наконец — одиннадцатый. Замок щёлкнул с тихим, но отчётливым скрежетом. Дверь поддалась. Она шагнула внутрь. Комната была залита лунным светом. Он пробивался сквозь узкое, забранное решёткой окно под потолком, рисуя на полу полосы серебристого света — холодного и безжизненного, как всё в этом месте. Амели замерла, глядя на себя со стороны. Её тело лежало на койке. Иссиня-чёрные волосы разметались по белоснежным простыням, словно чернильные разводы на снегу. Глаза — закрытые, веки чуть дрожали, ресницы подрагивали, брови сведены у переносицы. Даже во сне она не могла найти покоя, даже в беспамятстве её лицо хранило гримасу напряжения. Сейчас её лицо казалось чужим — кукольным, почти неживым. Бледная тонкая кожа, острые скулы, синеватые тени под глазами... Это было странное, невыносимое чувство — видеть собственное тело, лицо, руки, которые сейчас безжизненно покоились на одеяле, и понимать, что ты не здесь, а внутри этой другой оболочки. Словно ты — призрак, вселившийся в чужую плоть, чтобы смотреть на собственную, уже умершую, оболочку со стороны. Что делать? Может, попытаться разбудить себя?.. Она подошла ближе, протянула руку, чтобы коснуться своего плеча, но в тот же миг краем глаза заметила тень. Она тянулась от двери. Длинная, тёмная, неподвижная. Её не было там, когда Амели заходила. Она была уверена. Медленно, очень медленно, она распрямилась. Повернуться не успела. Сильные руки сомкнулись на её горле сзади, сдавливая трахею с безжалостной точностью. Рывок — и её приподняли над полом, заставив ноги беспомощно скользить по плитке. Воздух перекрылся мгновенно, и перед глазами поплыли багровые круги. Те же руки на её горле, та же стальная хватка, тот же звук собственного дыхания, рвущегося наружу. — Тише, тише... — раздался шёпот над самым ухом. Низкий, вкрадчивый, с ленивой насмешкой, которую Амели слишком хорошо знала. — Какого чёрта ты здесь делаешь, милая? Дотторе. Опять. Снова. Её личный кошмар — наяву и во сне. Она забилась, заколотила каблуками по его голеням, вонзила ногти в его руки, сжимавшие её горло. Хватка была железной. Мёртвой. Он держал её так, будто она была не человеком, а сбежавшим образцом, которого нужно вернуть в клетку. — Ну-ну, не дёргайся... — он перехватил её руку и заломил за спину, заставляя выгнуться. – Сейчас позову охрану, и тебя отправят в блок расходников. Ты ведь не хочешь быть расходником, правда? Хотя... — он недобро хмыкнул, скользнув по её откровенной позе взглядом, — в твоём случае это могло бы быть даже забавно. Воздуха не хватало. Лёгкие горели так, будто кто-то залил их расплавленным свинцом. — Я... Это я... — прохрипела она, едва ворочая языком. Слова царапали горло, выходили с хрипом и болью. — А-амели... Возможно, после она пожалеет об этом. Возможно, ей стоило просто позволить убить это тело. Тогда бы она проснулась в своей постели, снова живая, снова целая. И Дотторе бы ничего не узнал о её "даре". Но думать о последствиях было уже поздно. Инстинкт самосохранения — или что-то другое, более тёмное и глубокое — заставил её сказать это. Руки на её горле на мгновение ослабли — совсем чуть-чуть, на долю секунды, — а затем сжались снова, но уже не так смертельно. Скорее удерживая. Он замер, и его шёпот стал другим — не насмешливым, а холодным и острым. — Что ты сказала? — Я... это я, — выдавила она, чувствуя, как слёзы выступают на глазах от удушья. — Твоя Амели... номер Восемь... Отпусти, ради Архонтов! Он разжал пальцы. Девушка рухнула на колени, жадно хватая ртом воздух, кашляя, чувствуя, как горло саднит и горит огнём. Каждый вдох отдавался болью, будто она вдыхала битое стекло. Пол был холодным, ледяным, и она прижалась к нему лбом, пытаясь унять дрожь, которая сотрясала всё тело. Его руки на её горле. Слёзы, кашель, стук собственного сердца, готового выпрыгнуть из груди. Дежавю. Чёртово дежавю. Дотторе стоял над ней, молча, неподвижно. Его тень накрывала её, и она чувствовала, как его взгляд буравит затылок — тяжёлый, изучающий, препарирующий заживо. — Встань. Она попыталась подняться, но ноги не слушались — дрожали, подкашивались, отказывались держать вес чужого тела. Тогда он сам схватил её за руку — рывком, грубо, без церемоний — и поставил на ноги, прижав спиной к стене. Холодный бетон впился в лопатки. — Ещё раз, медленно, — произнёс он, нависая над ней. — Кто ты? — Амели, — повторила она, глядя на него снизу вверх. В голосе больше не было страха — только отчаяние и злость, смешанные с усталостью, которая копилась неделями. — Я Амели. В теле этой чёртовой медсестры. Заснула, открыла глаза и оказалась... — она раздражённо провела рукой по чужому телу, — здесь. Он смотрел на неё долго, не отрываясь. Во взгляде читалось сомнение, смешанное с жадным любопытством. Она видела, как в его голове щёлкают шестерёнки, как он перебирает данные, сопоставляет факты, отбрасывает невероятное, принимает необъяснимое. – Понимаю, звучит абсурдно, но это правда. Не знаю, как это работает, но такое со мной постоянно. Эти... «полёты» во время сна. — Докажи. — Как? Можешь попробовать разбудить меня... — она кивнула на своё тело. — Скорее всего, не проснусь... Пока нахожусь здесь, в этом теле. Дотторе шагнул к кровати; склонился над ней спящей, коснулся пальцами запястья, проверяя пульс. А затем — медленно провёл по щеке, задерживаясь на скуле. Похлопал. — Амели? — позвал он, и в его голосе, впервые за долгое время, послышалась тень неуверенности. — Просыпайся. Подъём. Тело не шевельнулось, но она дышала. Грудная клетка опускалась вверх-вниз. Предвестник повернулся к медсестре, которая стояла у стены, прижимая руки к саднящему горлу. В чужих карих глазах, глядящих на него, он узнал тот самый огонь. Мятный, колючий, непокорный. – Допустим, я тебе верю. Как долго это продолжается? – Несколько недель. Дотторе снова подошёл к её спящему телу. Его взгляд скользнул по лицу, по разметавшимся волосам, по ключицам, что выступали из-под сорочки — хрупкие, почти прозрачные в лунном свете. Он наклонился, и его рука легла на её плечо. Затем – ниже, к шее, задерживаясь на пульсирующей жилке... Пульс есть. Медленная фаза сна. Пальцы скользнули к талии, обрисовывая изгиб. Собственнически. Интимно. — Не надо, — выкрикнула девушка. — Не надо меня... Так трогать. Дотторе медленно перевёл взгляд на неё. Губы тронула хищная улыбка. — Неужели не нравится? А мне кажется, ты не против. Даже не сопротивляешься... Такая послушная девочка. Редкость для тебя. Нехотя, но он убрал руку. — И что же ты планировала сделать здесь? Просто интересно, как ты себе это представляла. — он кивнул в сторону двери. — Побежать? Освободить себя? — Я не знала, — честно ответила она. — Я просто... хотела попытаться. Хотя бы попытаться. Он хмыкнул. — И как, удачно? Она опустила глаза. — Пока нет... Дотторе подошёл к окну и прислонился плечом к стене, сложив руки на груди. — Рассказывай. Как это происходит. Что ты чувствуешь. Что видишь. Мне нужны подробности. И Амели рассказала. Всё. До мельчайших деталей. О том, как она просыпается в чужом теле. О том, как чувствует чужую боль, чужие страхи, чужие последние мгновения. О том, как она возвращается, разбитая и опустошённая. Она говорила, и её голос становился всё тише, всё более безжизненным, словно она рассказывала не о себе, а о ком-то другом. Он слушал молча. Не перебивая. Не насмехаясь. В его глазах горел тот самый холодный, жадный огонь. Одержимость. — То есть ты утверждаешь, что спишь в своём теле, в то время как твоё сознание вживается в кого-то другого? А после наступает смерть и ты возвращаешься? – Именно. – Перемещение души... даже я не считал это возможным. Теоретически — да. Практически... Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько извращённого удовольствия, что у неё по внутри всё сжалось от недоброго предчувствия. Зря она ему рассказала. Очень зря... — И тем не менее. Обычно я даже могу догадаться, какой будет смерть. Например, если меня «заносит» в тело дальнобойщика за рулём — скорее всего, будет авария. Если в тело солдата на границе — взрыв или пуля. Всегда есть намёк... Всегда... Амели начала кружить вокруг своей кровати, размышляя вслух. — Но сейчас... Я не понимаю. В этой девушке нет ничего такого, что указывало бы на возможную причину смерти. Просто медсестра, которая отключилась в подсобке после смены. У неё нет выраженных болезней, нет врагов... Не знаю... Может, у неё порок сердца, который не даёт о себе знать... Или эпилепсия... Возможно, аневризма случится... Или... Она не успела договорить. Рывок. Поворот. Хруст позвонков. Мир погас мгновенно. Амели подскочила на кровати, хватая ртом воздух. Её собственные руки — тонкие, бледные, с синеватыми прожилками — судорожно вцепились в горло. Она чувствовала, как там всё ещё пульсирует фантомная боль, как мышцы помнят чужую предсмертную агонию. Она дышала часто, прерывисто. В груди колотилось сердце. На лбу выступила холодная испарина. В тусклом свете ночника она увидела его. Дотторе сидел на стуле у её кровати, скрестив ноги. В руках он держал свой планшет — тот самый, в который обычно вносил данные экспериментов. Он смотрел на неё с лёгкой, полупрезрительной улыбкой, и в его взгляде читалось торжество. Он только что получил подтверждение своей самой безумной, самой немыслимой теории. — Ты... – прохрипела она, чувствуя, как внутри вскипает бешенство. – Ты что, совсем больной?! Сворачивать шею живому человеку? Просто чтобы проверить? — Она бы всё равно умерла, — буднично ответил он, откладывая планшет в сторону. — Рано или поздно – не имеет значения. И, кстати, Амели, дорогая, ты назвала меня больным? Какая непозволительная дерзость... — он чуть наклонил голову, и в его голосе просочились знакомые насмешливые нотки. — Но я прощаю тебя. Потому что сегодня ты сделала мне самый лучший в мире подарок. – ... — Понимаешь, что это значит? Это не просто регенерация. Это... бессмертие. Бессмертие души и тела, соединённых в одном сосуде. Я укреплял твою физическую оболочку годами, а теперь займусь тем, что внутри. И тогда... Тогда ты сможешь жить вечно. Станешь по-настоящему неуязвимой. — Но я не хочу жить вечно, — прошептала она. — Я хочу, чтобы это прекратилось. — Поздно, — сказал он. — Теперь, когда я знаю, не позволю тебе от этого отказаться. Ты — моё самое ценное творение. И я изучу тебя до последней клетки. Дотторе поднялся, подошёл к ней и склонился, заглядывая в глаза. – С этого дня ты будешь спать под моим наблюдением. Каждую ночь. Я буду фиксировать каждый твой вздох, каждую микро-смерть. Создам карту твоих перемещений. Пойму, как это работает. И в конечном счёте – смогу регулировать. Даже если для этого потребуется уничтожить весь мир. Она покачала головой, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. – Ты не представляешь, как многого мы сможем с тобой достичь. Сколько свершений. Сколько открытий... — Ты не можешь... — Могу, — жёстко перебил он, касаясь кончиками пальцев её лица. — И буду. Потому что теперь я знаю, что ты не просто идеальный экземпляр. Ты действительно ангел. Мой ангел. И я научу тебя летать.