Пособие по содержанию нежных созданий

Обещание...

Смешное слово для того, кто привык брать силой, не правда ли?

Но вы его дали.

Вы скрепили его её слезами и своей верой в то,

что сможете играть по новым правилам.

По её правилам.

Вы решили, что быть «хорошим» — это стратегия, а не природа.

Что можно надеть маску, сжать зубы до скрежета и терпеть.

Лишь бы она смотрела на вас без ужаса.

Учитесь тому, что её желания важнее собственных?..

Как... трогательно.

Вот только есть один маленький нюанс.

Вы дали обещание не ей.

Вы дали его своему отражению.

Тому, что смотрит на вас из каждой тёмной лужи, из каждого лезвия клинка,

из самой глубокой, самой тёмной части вашей собственной души.

А оно не становится человеком от того, что произносит правильные слова.

Оно сидит внутри и терпеливо пересчитывает ваши рёбра — раз, два, три...

Пока однажды не поймёт: счёт закончен.

Терпению пришёл конец.

И тогда оно напомнит,

кто вы есть на самом деле.

Северный банк Ли Юэ гудел привычной деловой суетой. Стук каблуков по мраморному полу, шелест документов, приглушенные голоса клерков, склонившихся над бухгалтерскими книгами. Чайлд сидел на верхнем этаже, в своём кабинете, лениво перебирая стопку резюме новобранцев. Пальцы скользили по документам, но глаза не читали — он смотрел сквозь них, в никуда. Бумажная волокита никогда не входила в число его любимых занятий, но, увы, того требовали формальности. Вчера он вернулся с задания. Усталый и довольный. Кровь всегда делала его мир на пару тонов ярче, а эйфория после боя пьянила сильнее любого вина. Но сегодня в груди ворочалось что-то иное. Беспокойство. Он оставил своих людей следить за домом Дарлин, и утренний доклад неприятно кольнул: девушка не выходила на улицу с самого рассвета. Странно, учитывая, что обычно она вставала с первыми петухами и рисовала на веранде. Ему казалось, что он изучил её привычки досконально. Нужно было навестить её вечером. Узнать, в чем дело. Однако судьба распорядилась иначе. По ту сторону послышались крики: — Позвольте, Вам туда нельзя! Часы приёма! Только по записи!.. Дверь в кабинет распахнулась с грохотом, едва не слетев с петель. По среди кабинета стоял Томас. Уж кого-кого, а его Чайлд ожидал увидеть здесь меньше всего. Секретарь отделения, тщедушный мужчина с вечно испуганными глазами, вбежал следом, хватая ртом воздух: — Господин Предвестник, прошу прощения! Этот человек... Он ворвался! Я пытался остановить его, но... — Выйди, — сказал Чайлд, не повышая голоса. Секретарь замер, не веря своим ушам. — Ты не услышал? — тихо, но с расстановкой переспросил Чайлд, и в этот раз его голос звенел, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего неверного движения. Послушный кивок. Щелчок. Тишина. Томас... Сколько километров ему пришлось преодолеть, чтобы добраться до сюда из Мондштата? Интуиция не подвела. Что-то случилось. Чайлд поднялся. Выражение его лица осталось неизменным, но в глазах появилась сосредоточенность. Застойную атмосферу как рукой сняло. – Что с ней? — Ушла, — выдохнул Томас. Голос сорвался, прозвучал хрипло, почти неузнаваемо. В руках он сжимал листок бумаги и помолвочное кольцо. — Оставила это. И... и исчезла. Не дожидаясь, Чайлд вырвал записку из его рук.

«Мне нужно уехать.

Возможно, надолго. Возможно, навсегда.

Не знаю...

Пожалуйста, не ищи меня.

Ты обязательно встретишь своё счастье, но не со мной.

Спасибо за всё, Том.

И прощай.»

...Досадно. Он ожидал чего-то подобного, но не думал, что девушка решится так скоро. Возможно, была умнее, чем он предполагал. Ну или просто отчаяннее. — Она сбежала, — повторил Томас, и в его голосе теперь зазвучала ярость. — Она сбежала из-за тебя, ублюдок. Из-за того, что ты сделал. Чайлд хмыкнул, разглядывая листок. «Надолго. Возможно, навсегда...» Почерк — неровный, в спешке, но с той же привычной мягкостью, с которой она смешивала краски на палитре. — Насчёт «ублюдка» — обидно, но справедливо. А вот насчёт остального... — он поднял взгляд на Томаса и, понизив голос, переспросил уже более вкрадчиво – Думаешь, она ушла из-за меня? — А из-за кого же?! — Томас шагнул вперёд, сжимая кулаки. — Она была счастлива! Нормальной! А потом появился ты, и... — Она и сейчас нормальная, — оборвал его Чайлд. Его голос стал жёстче, в нём появились металлические нотки. — Дарлин ушла не от меня. Она ушла от тебя. — Что? — Что слышал. Кольцо кому оставили? Тебе или мне? — Чайлд присел на край стола, поддел украшение пальцем, покрутил его, задумчиво рассматривая. — Милая безделушка. Почему именно серебро? На фоне её ореховых волос золото смотрелось бы куда лучше... Томас рванул вперёд, намереваясь ударить. Чайлд даже не шевельнулся — только чуть приподнял бровь. — Не советую. Я сегодня не в настроении для благородных жестов. — Где она? — выдавил Томас сквозь зубы. — Ты знаешь, да? Ты всегда за ней следишь. Ты знаешь, куда она пошла. Чайлд посмотрел в окно, где виднелись очертания порта — там, в гавани, его люди. Следует лишь связаться... — Предполагаю, направилась к побережью, — ответил он с лёгкой задумчивостью. — Возможно, планирует сесть на корабль. В Ли Юэ, может быть, в Фонтейн... Она всегда мечтала о Фонтейне. О галереях, признании... — С чего ты взял? Томас выдохнул эти слова с такой смесью ярости и отчаяния, что Чайлд поморщился. — С того, что в отличие от некоторых, я её внимательно слушал. Пытался узнать. — В его голосе не было торжества — только холодная, почти скучающая констатация факта. — Чего тебе, как я погляжу, не удалось сделать даже за несколько лет совместной жизни. Томас дёрнулся. Кулаки сжались до побелевших костяшек. — Ты не смеешь... — Я много чего не смею, — перебил его Чайлд, поднимаясь со стола. — Но ты, как видишь, здесь. В моём кабинете. Угрожаешь мне. И твоя невеста сбежала от тебя. Оставила записку, кольцо и исчезла. А теперь скажи мне, Томас, — он шагнул к нему, и его голос стал тише, почти шёпотом, — кто из нас действительно разрушил ваше «счастье»? Тишина повисла между ними. Густая и липкая. — Я её любил, — выдохнул он. — Значит, ты делал что-то не так, потому что она всё равно выбрала меня. — Она не выбирала тебя! — голос Томаса сорвался на крик. — Ты её... ты её просто... — Взял, — договорил за него Чайлд. — Да, именно так. И ты даже не представляешь, какую глубокую мысль только что случайно озвучил. Он подошёл к окну, глядя вниз, на суету порта. Корабли, грузчики, морские чайки... Где-то там, среди этой суеты, была она. Его Дарлин. Пыталась сбежать. От него. От себя. От всего. Глупая девочка. Разве можно сбежать от того, что уже внутри тебя? От того, что пустило корни под кожей, смешалось с кровью, с каждым вздохом? — Я отправлюсь за ней. Ты останешься здесь. Это не обсуждается. — Я пойду с тобой. Чайлд медленно обернулся. Его взгляд стал тяжёлым, как свинец. — Что, прости?.. — Я сказал, что пойду с тобой, — повторил Томас. Его голос дрожал, но в нём всё ещё чувствовалась сталь. — Это моя невеста. Моя женщина. И я найду её, даже если мне придётся перевернуть весь этот чёртов мир. Чайлд смотрел на него несколько секунд, задаваясь лишь одним вопросом: как природа могла сотворить настолько убогое создание? И «перевернуть весь этот чёртов мир»? Серьёзно? Он никогда не слышал настолько громких и пустых слов одновременно. — Вали домой, пекарь. Это будет мудрее. — Нет. Пальцы, лежавшие на подоконнике, дрогнули. – Послушай сюда, ты... – начал было Чайлд, но осёкся. Спокойно. Спокойно, Аякс. Ты обещал ей, помнишь? Не трогать этого олуха. Не трогать... — Томас, дружище... — Губы Предвестника тронула нервная улыбка. Дипломатичные слова давались тяжко: на языке вертелись совсем иные, но он по-прежнему старался держать себя в руках. Хотя бы ради неё. — Ты начинаешь меня утомлять. Я ведь могу просто приказать вышвырнуть тебя. Или заставить исчезнуть так, что никто и не вспомнит, что ты существовал. Но... Чайлд закусил губу, давя нервный смешок. Боже правый, да она мне руки связала! И кто ещё у кого на крючке? Узнай кто, что над Одиннадцатым Предвестником имеет власть какая-то девчонка из глухой деревушки Мондштата... Немыслимо. Смех и только. — ...Я не сделаю этого, — выдохнул он. — Пока не сделаю. Потому что обещал Дарлин не трогать тебя. Однако я крайне не советую тебе испытывать моё терпение. Оно не долговечно. К тому же, помочь тебе здесь будет некому. Город новый, незнакомый... Мало ли, неудачно поскользнёшься — шею сломаешь. Обидно будет, правда? Томас напрягся. Чайлд же взял со стола листок бумаги и, игнорируя его присутствие, написал несколько коротких строк на языке, не известном мужчине. Затем, подойдя к двери, громко позвал секретаря: — Фил! Передай это в порт. Метки выставишь сам: «особая срочность», «секретно». И скажи, чтобы глаз с неё не спускали. Головой отвечаешь. Секретарь взял записку и исчез. Чайлд обернулся к Томасу: — Ты ещё здесь? Можешь идти. Или остаться. Честно? Мне всё равно. Но если хочешь помочь — не мешай. А если попытаешься сделать глупость... Ты знаешь, что будет. Наконец оставшись наедине, Предвестник задумался. Без насилия... Аккуратно... Так, чтобы она даже не догадалась, что за этим стоит кто-то ещё. Не в моём стиле? Да, пожалуй. И именно поэтому это должно было сработать.

***

Ночь опустилась на Ли Юэ, как бархатное одеяло, приглушая звуки и краски. Чайлд вышел из Северного банка, когда город уже затих. Только редкие огни в окнах, только слабый шум воды в каналах, только его собственные шаги по мокрой от вечерней росы брусчатке. Он шёл к порту. Девушку видели у причала, она пыталась договориться о скорейшем отбытии. Её задержали "по формальным причинам". Пока что всё шло по плану. Он успеет. Он всегда успевал. Он... Хруст. Чайлд замер. Дыхание стало тише, зрение – острее. Ещё хруст. Рефлекс убийцы, выточенный годами, сработал мгновенно. Разворот, захват, бросок — и его противник уже лежал на лопатках, прижатый к земле, а к горлу приставлено лезвие. Лунный свет упал на лицо незнакомца. — Ты... — выдохнул Чайлд. Голос дрогнул от злости, лицо исказила судорога. — Ты что, совсем без мозгов?! Решил умереть сегодня? Второй раз за день? Томас хрипел, пытаясь сбросить его, но Чайлд даже не шелохнулся. Он смотрел на него сверху вниз, и в его глазах не было ни капли сочувствия. Только холодная, тягучая ярость, которую он едва сдерживал. — Убирайся, пока я не передумал и не перерезал тебе глотку. — Я пойду с тобой, — прохрипел Томас. — Т-ты...Ты знаешь, где она. Знаешь и молчишь. Предвестник смотрел на него несколько секунд, изучая, оценивая, взвешивая. Потом медленно убрал нож, но не поднялся — просто сел рядом, глядя на тёмное небо. — Дурак упрямый, — сказал он беззлобно. — Знаешь, как говорят про таких? Естественный отбор. Ты даже не представляешь, куда лезешь. — Я люблю её. Чайлд закатил глаза. Старая песня. И опять это дурацкое слово — приторное, пустое. Слово, которое потеряло смысл от частого употребления. Но вопреки его воле, под рёбрами, в самом тёмном закоулке души, отозвалось короткое: «И я». Вот только это «я» было не про свет. Это «я» было про клетку. Про глубокую зависимость, что выворачивает наизнанку по ночам; сухой озноб, скрежет зубов в подушку. Это как добровольно травить себя особым ядом – понимаешь, что смертельно, но попробовав однажды, уже не можешь остановиться. И каждое утро ты просыпаешься с одной-единственной мыслью: нужна ещё одна доза. До скрежета зубов. До ломоты в костях. Любой ценой. Медленное удушье. Сладкая пытка. Нет выбора. Нет воли. Нет выхода. Есть только непреодолимое желание. Голод, который уталить может только одна девушка. Для других – болезнь, безумие, патология. Для Чайлда – его единственно возможный вид проявления любви. Кривой. Несовершенной. Настоящей. И даже если это и в самом деле болезнь, он не хочет лекарства. Если безумие — он готов тонуть в нём до конца, захлёбываясь, но не выныривая. Потому что это всё, что у него есть.

***

Они шли молча. Некоторое время. Тёмный проход в скале, который вёл к побережью, встретил их сыростью и тишиной. Капли воды срывались с потолка, отбивая ровный, монотонный ритм — кап... кап... кап... Где-то вдалеке слышался гул моря — оно было рядом, совсем близко. Воздух пах солью, водорослями и мокрым камнем. Обычно этот запах успокаивал Чайлда, напоминал о родных снежных берегах. Сейчас же, смешиваясь с другим, чужим запахом, он вызвал лишь тошноту. Томас что-то бормотал. Сначала неразборчиво, себе под нос, затем громче, набирая обороты. — ...Я знаю, что ты думаешь. Что я слабый. Что я ничего не могу. Но я докажу тебе, что ты ошибаешься. Его голос эхом разлетался по пещере, отражаясь от стен, дробясь и умножаясь, превращаясь в назойливый гул, от которого начинало ломить виски. — Я найду её. Верну её. Горы сверну, но верну. Чайлд шёл позади, и в темноте пещеры его взгляд буравил спину идущего впереди мужчины с почти физической тяжестью. Каждый шаг Томаса, каждое движение его плеч — всё это вызывало глухое, пульсирующее раздражение, которое только нарастало. Дарлин, милая... Ты хоть по своей воле с ним была, или так, из жалости терпела? Если по своей — у меня для тебя плохие новости. У тебя отвратительный вкус. Просто кошмарный. И это ещё мягко сказано... — Деньги, власть, статус... Плевать она хотела на всё это. Ты никогда не сможешь стать для неё тем, кем хочешь. Слышишь? Ни-ког-да. Я мог бы предложить ему сразиться, дать шанс умереть достойно. В честном поединке. Но, с другой стороны... Только пустая трата времени. Силы не равны. Сдохнет, даже не поняв, что произошло. — Ты просто чудовище, которое не умеет любить. Ты даже не знаешь, что это такое — любить по-настоящему. Я ведь прав? Да и убивать-то тебя неинтересно... Томас... Знаешь, каково это — смотреть на человека и понимать, что он настолько жалок, что руки марать не хочется? Не знаешь... Ну конечно, ты не знаешь. Откуда тебе знать? — Она тебя ненавидит, — голос Томаса дрогнул, но он упрямо продолжал, будто пытаясь убедить не Чайлда, а самого себя. Кап. Кап. Кап. – Да, да... Ненавидит и боится. Дрожит, когда ты рядом. Плачет по ночам, потому что ей снятся кошмары, и в этих кошмарах — ты. Всегда ты. Слова текли рекой. Бесконечной. Монотонной. Раздражающей... Большинство моих врагов умирали в бою. С честью. С оружием в руках. А этот... Этот — как муха. Надоедливая, жирная... Её хочется прихлопнуть. Просто прихлопнуть, и всё на этом. Не конкурент. Даже не противник. Угрозы ноль. Но вот жужжание... Оно становится всё громче, всё назойливей... Проникает под кожу, кости, щекочет позвонки... Оно выедает мозг. — Ты сломал её, Чайлд. Ты сломал её, а теперь притворяешься, что пытаешься собрать. Но ты не умеешь собирать. Ты умеешь только убивать. Уничтожать всё живое на своём пути. На большее ты не способен. Кап. Кап. Кап. С каждым часом, с каждой секундой, проведённой в обществе этого человека, желание «прихлопнуть» его становилось почти физическим. Невыносимым. Потому что Томас не умолкал ни на миг. Его голос, его слова, его чувства — всё это сплеталось в один сплошной, монотонный, невыносимый гул, который пульсировал в висках, перекрывая даже шум прибоя. — От тебя всем плохо. Ты не несёшь свет. Только боль, страх и разруху. У таких как ты нет ничего святого, нет... Взгляд Предвестника темнел с каждым его новым словом. Глаза, ещё недавно холодные и расчётливые, теперь горели ровным, тусклым огнём. Разум, рациональность, контроль – всё это ускользало из под пальцев. Каждое слово. Каждое. Одно за другим. Они врезались в и без того воспалённое сознание как пули, как иглы, как раскалённые гвозди. Но Чайлд молчал. Держался... Стискивал зубы так, что на скулах вздувались желваки. – Сволочь. Вот ты кто. Всегда таким был и всегда останешься. Кап. Кап. Кап. Одно движение руки. Всего одно, — пульсировало в голове. — И этот шум прекратится. Навсегда. До сих пор он сдерживался только ради Неё. Потому что для Неё это было отчего-то... важно. Пусть он и не мог этого понять до конца, честно держал данное обещание: не трогать придурка, как бы сильно того не хотелось. Но Боже... Томас будто специально испытывал судьбу, проверяя его нервы на прочность. Дарлин, ну зачем? — Мысль пронеслась острая, как кинжал. — Зачем он тебе? Ты тратишь на него слёзы. Своё время. Свою бесценную жалость. А ведь могла бы тратить всё это на меня. Я бы ценил. И вместе с тем Томас не унимался... — ...говорила, что боится тебя до дрожи в коленях. Что она мечтает исчезнуть. Лишь бы ты не нашёл её. И знаешь, что я ей ответил? Я сказал, что защищу. Что не позволю тебе приблизиться. Что буду с ней, что бы ни случилось. — Он рассмеялся. Коротко, почти истерично. – А потом она ушла. Просто ушла, даже не сказав куда. Потому что ты, ты, ублюдок, заставил её бояться, что я пострадаю. Что погибну из-за неё. Из-за тебя. Это всё ты... Ты виноват. Кап. Кап. Кап. Томас остановился у узкого выступа — проход сужался, и ему пришлось наклониться, чтобы поправить рюкзак — какой-то камень, кажется, попал под лямку. Чайлд остановился следом. Он смотрел на эту согнутую фигуру. На шею, открытую и беззащитную... На светлые волосы, которые Дарлин, возможно, когда-то перебирала пальцами... На то, как Томас возится с замком, бормоча что-то о «чёртовом рюкзаке» и о том, что «этот камень чуть не порвал его». Он не смолкал даже сейчас. Продолжал — теперь уже о том, что «Дарлин всегда была слишком мягкой», что «не умела говорить нет», что «её легко было сломать», и что он, Чайлд, «просто воспользовался этим». Вот только... Чайлд уже не слышал его. – З-з-зз? Ззз-з-зз, з-з, ззз! З-ззз-зз-з. Он слышал только нескончаемое жужжание. Нарастающий, всепроникающий шум. Спереди... Сзади... Слева... Справа... Внутри... Везде. Он. Был. ВЕЗДЕ. — ...слишком доверчивая, ты знаешь? Всегда была. С детства верила всем подряд. Я говорил ей: «Дарлин, нельзя быть такой наивной». А она смеялась. Говорила, что мир не такой ужасный. Что в каждом человеке есть что-то хорошее. — Томас покачал головой, даже не оборачиваясь. — И что в итоге? Она попалась в руки такого урода, как ты. Ты сломал её веру в людей. Сделал такой. Ты... — Замолчи, — сказал Чайлд. Голос прозвучал глухо, почти безжизненно. Но внутри уже поднималась волна. Тёмная, тягучая, осязаемая. Томас не услышал. Или не захотел услышать. — А она ведь правда считала, что ты можешь измениться. Просила меня не трогать тебя, не провоцировать. Говорила, что ты не такой плохой, каким кажешься. Что ты просто не умеешь иначе. Как будто это грёбаное оправдание. Как будто это даёт тебе право делать с ней всё, что ты хочешь. Слова были подобны быстрому течению – безостановочному, стремительному, раздирающему на своём пути всё: барабанные перепонки, капилляры, вены... — Я сказал — заткнись, — повторил Чайлд, обращаясь уже не столько к Томасу, сколько к нарастающему скрежету в собственной голове. — ...И знаешь, что самое смешное? Она всё ещё пытается тебя оправдать. Даже сейчас. Даже после всего. Говорит, что ты не виноват. Что ты — жертва обстоятельств. Там, в Бездне... Детство... Томас снова рассмеялся. Громко, нарочито. Эхо раскололось о стены и ударило по ушам. — Жертва! Ты слышишь?! Она называет тебя жертвой! Тебя! Монстра! Убийцу! Тесно. Давит. Голоса. Множество голосов: его собственный, Томаса, Дарлин, людей из прошлого — всё смешалось в единую какофонию, которая заглушала остальное. Сначала она была тихой, но сейчас вдруг начала неумолимо падать. КАП. КАП. КАП. «Она называет тебя жертвой. — Ты слышишь?! — Она называет тебя жертвой!» «Но ты же знаешь, что это неправда? Ты знаешь, что она ошибается. Потому что ты не жертва. Ты — охотник. Ты — хищник. Ты — тот, кто берёт, что хочет, не спрашивая разрешения.» «Клюнула. Ну конечно, она клюнала. Эти всегда ведутся на жалость.» «Бездна... Кровь... Детство... Кровь... Бездна...» «Мама?..Папа!..Где вы?!» Шаги по гравию... Детские. Много ног, бегущих по камням. «Эй, ты, рыжий! Да-да, я к тебе обращаюсь, выродок!» Смех — звонкий, жестокий. Они смеются? Надо мной? Или это я смеюсь над ними? Перед глазами — алая пелена. Детские лица искажаются, кожа сползает с костей, обрастает мехом. Ещё секунда — и на их месте животные, безобразные, уродливые… «Надо было сразу брать тебя так. Без лишних разговоров.» «Чайлд, п-пожалуйста...» «Ну же, расслабься. Или будет совсем больно.» Больно? Кому будет больно?.. «Мне!.. Мне больно! Хватит! Я не буду так больше, Аякс, обещаю! Не буду тебя дразнить! Прекрати!» «Из-за тебя. Она ушла из-за тебя. Это всё ты! Ты виноват!» Чайлд переводит взгляд на руки. Они… в крови?.. Тогда почему он не чувствует влаги на пальцах? «От тебя всем плохо. Ты не несёшь ничего светлого. Вообще ничего.» «Мир не вращается вокруг тебя, Аякс. Пора взрослеть. И пора отвечать за своих поступки. Тебе будет лучше среди них. Фатуи, эта организация...» «Ты для неё — монстр. Монстр. Монстр. Монстр…» «Можно? Просто взять за руку.» «Она боится тебя.» «Ты — моя. Навсегда. До гроба. И мы будем счастливы вместе.» «Будет вспоминать меня. И плакать.» Кап... «Плакать.» Кап... «Плакать..» Кап... «Плакать...» Кап... «Плакать....» Кап... «Плакать.....» Кап... «ПЛАКАТЬ.» Кап... «ПЛАКАТЬ!» — ...Эй! Ты слышишь меня вообще? Она тебя ненавидит. Она не хочет быть с тобой! Она... Голос Томаса ворвался в сознание, но тут же потонул в тысячи других, сплетённых в один — глумливый, издевательский. Виски сдавило. Перед глазами зарябило. Болезненно белый... Красный. «СЛЫШИШЬ?! ОНА НЕНАВИДИТ ТЕБЯ. ОНА СБЕЖАЛА ОТ ТЕБЯ. ОНА ВЫБРАЛА ЕГО. ВЫБРАЛА ЖАЛКОГО, НИКЧЁМНОГО ПЕКАРЯ, КОТОРЫЙ ДАЖЕ ЗАЩИТИТЬ ЕЁ НЕ СМОГ! ОНА ВЫБРАЛА ЕГО, А НЕ ТЕБЯ. ОНА НИКОГДА НЕ ВЫБЕРЕТ ТЕБЯ! ТЫ ВСЕГДА БУДЕШЬ ДЛЯ НЕЁ МОНСТРОМ! ТЫ НИКОГДА НЕ БУДЕШЬ ДЛЯ НЕЁ ТЕМ, КЕМ ХОЧЕШЬ. НИКОГДА! НИКОГДА! НИКОГДА! НИКОГДА! НИКОГДА! НИКОГДА!» Чайлд больше не видел Томаса, который всё ещё стоял спиной к нему — он видел препятствие. Изначально мелкое, сейчас оно разрослось чуть ли не до вселенских масштабов. «Ты даже муху не обидишь, не то что человека.» Собственные слова вернулись к нему, издеваясь и передразнивая. Ка... Это была последняя капля. Он не помнил, как оказался совсем рядом. Не помнил, как руки нащупали что-то продолговатое, с торчащими гвоздями — обломок доски от старой бочки, оставленной здесь не весть когда. Помнил только удар. Глухой, с хрустом. Томас дёрнулся, но не упал. Тогда второй удар, третий — в затылок, в висок... «Она никогда не будет с тобой.» Лязг. «Ты для неё — монстр.» Чавк. Лязг. «Всегда был. Всегда останешься.» Ещё. И ещё, и ещё, и ещё... С каждым ударом голоса в голове становились тише, а руки — тяжелее. Он бил не видя, не чувствуя... Как ломаются кости. Как тело под ним обмякает и сползает на камни. Как его собственные ладони уже по-настоящему становятся влажными. «Ты — чудовище, которое не умеет любить.» — Я умею!! — заорал он, и голос сорвался, стал чужим, нечеловеческим. — Я УМЕЮ! Я ЛЮБЛЮ! Я! ЛЮБЛЮ! ЕЁ! Удар. Удар. Удар. «Ты не знаешь, что такое любовь.» И снова удар — наотмашь, так, что брызги разлетелись веером. — ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ! Вот только Томас уже давно молчал. Он даже не сопротивлялся, но Чайлд продолжал бить. Доска взлетала и падала, падала и взлетала — в ритме сердца, в такт дыханию. Пока кости не перестали хрустеть совсем. Пока голоса вокруг не стихли. Пока в груди не осталось ничего, кроме пустого, гулкого ритма собственного сердца. Балка выпала из рук с глухим стуком, но эхо не отозвалось. Вообще ни звука. Даже капли воды, падавшие с потолка, теперь казались далёкими. Жужжание исчезло... Всё вокруг погрузилось в абсолютно мёртвую, гробовую тишину. Чайлд медленно сполз по стене и сел на холодные камни. Грудь ходила ходуном, плечи вздымались — вверх-вниз, вверх-вниз. Перевёл взгляд на тело... Не знал, сколько ударов нанёс. Понимал только, что много. Слишком много. Потому что лицо Томаса... Он отвернулся. Не было ни страха, ни раскаяния, ни даже привычного триумфа. Только пустота. Спокойная, выжженная, в которой растворялось всё: злость, раздражение. Она жила в нём с тех самых пор, как он, сбежав из дома, провалился в бездонную трещину в земле. Чайлд пытался заполнить её – эту зияющую дыру внутри. Кровью, боем, азартом, близостью... Но правда была в том, что её невозможно было заполнить. Ничем. Никогда. Потому что Бездна безжалостна к своим детям. Те, кто попадает туда однажды, уже не становятся прежними. А он... Он слишком долго скитался во тьме: те три дня, проведённые там, показались вечностью. Бездна взрастила его вместе со всеми ужасами, что обитали на её дне. Давно стала его частью. Уродливым шрамом на сердце. Отражением. И он не был против. Я убивал бесчисленное количество раз, но сегодня… Это ощущалось иначе. Почему? Ответ не заставил себя долго ждать. «Ты обещал.» Да, обещал... Дал ей слово и нарушил его. Чайлд сглотнул — горло пересохло, будто он глотал песок. Он опустил взгляд на руки... Длинные, в чужой запёкшейся крови. Руки убийцы. Такие, как и всегда. Такие, какими и должны быть. Но они тряслись. Впервые за долгое время тряслись. Мерзко, как у новичка. С губ сорвался вымученный стон. Он медленно поднёс руки к лицу, вдавливая пальцы в виски с такой силой, словно пытаясь стереть само воспоминание об этом проклятом дне. Прости... – мысль была тихой, почти невесомой. Он сидел так, не шевелясь, погруженный в глухую тишину, где время перестало существовать. Где-то далеко всё ещё падали капли воды — мерный, гипнотический звук, отсчитывающий минуты за стеной его собственного молчания. Счет времени потерялся. Сколько уже прошло? Час? Три? Вечность? Он убрал руки от лица только тогда, когда тонкий, еще робкий луч солнца скользнул по его щеке, заставив поморщиться от неожиданного тепла. За узким проёмом выхода начало светлеть. Слабые, серые краски постепенно заливали небо, разгораясь изнутри мягким, предрассветным огнем. Где-то там, снаружи, угадывалось несмелое, но настойчивое пение птиц. Чайлд выпрямился. Плечи напряглись, челюсть сжалась. Он наклонился к телу — медленно, нехотя, но руки уже сами знали, что делать. Перевернул Томаса на спину, поправил одежду, придал ему более естественную позу — насколько это вообще было возможно при таком состоянии... Глубокое ущелье, много камней, скользкая тропа. Несчастный случай. Так бывает. Всё складывалось в точности, как он говорил ему ещё тогда, в кабинете. Предупреждал ведь. Почему ты не мог просто уйти? Я бы даже запомнил тебя как... как нечто достойное. Мужчина поднялся и направился к выходу. У самого края подземной реки, в зеркале тёмной воды, мелькнуло отражение: вся одежда в ярко-алых пятнах, молодое лицо залито чужой кровью – скулы, шея, грудь... Однако кровь была лишь грязью. Настоящей пустотой смотрелись глаза — зеркало души... Темно-синие, стеклянные. Без дна. Там не было тепла. Чайлд медленно поднёс руки к лицу. Запёкшаяся кровь уже начала трескаться на коже, стягивая её неприятной коркой. «Ты умеешь любить. Но любить неправильно.» Он улыбнулся отражению — криво, надорванно. В зеркале чёрной воды плескался не человек. Там, на глубине, ворочалось нечто, давно потерявшее человеческий облик. И это «нечто» смотрело на него в ответ с ледяным спокойствием. — Любить неправильно, — повторил он шёпотом, пробуя слова на вкус, как гнилые фрукты. — А что значит «правильно»? Отпускать? Жертвовать? Смотреть, как она уходит, и улыбаться, желая счастья с другим? Он замолчал, прислушиваясь к себе. К тому, что ворочалось внутри. Провёл окровавленным пальцем по стеклянной глади воды, разбивая отражение на сотни рябящих осколков. Рядом всё так же лежал Томас — бездыханный, с размозжённым затылком. Но чувство вины так и не пришло. Вместо него – только странное, утробное облегчение, будто он вырезал опухоль, которая мешала дышать. Чайлд вышел наружу. Утреннее солнце ударило в глаза, ослепляя, обещая новый день. Свежий воздух, морской бриз... Ветер трепал его рыжие волосы, а солнце ласкало замызганное кровью лицо. Он улыбнулся. Широко. До боли в скулах. В этой улыбке не было ни капли жестокости – только лёгкость, свет и вера в то, что отныне у них с Дарлин всё будет хорошо. И никто не сможет им помешать. Никто...