Волчик и овечья шкура

Я стоял, потупившись, и глядя стеклянными глазами на телефонную трубку. Нужно всего лишь набрать нужный номер из нескольких цифр. Спасение рядом. Но я не мог. Я прислушивался к каждому шороху, раздававшемся за стенами нашего дома. Нашего с Олей последнего убежища, которое защищало нас, хрупких детишек от голодной и жестокой лесной тьмы, от холодных ветров и незваных гостей в масках животных. Но надолго ли? Сможет ли ветхая лачуга, ото всюду продуваемая северными ветрами защитить нас от той потусторонней силы, что охотилась за мной, желая отведать свежего мяса? Внутри меня прорастали семена сомнения. Я знал, что рано или поздно они придут, придут за мной, за Олей, за мамой и папой, и я не собирался никому отдавать их, а уж тем более – себя. Лейтенант Тихонов. Должность и фамилия всплыли в моей голове, словно внезапный удар по воспоминаниям. Он обещал защищать нас, детей, что находились под угрозой маньяка. Но родители всё ещё дома, и вряд ли у меня получится убедить его приехать к нам, вряд ли я смогу уговорить его остаться здесь, чтобы он разобрался с лесными тварями за меня. Но предупредить его я был обязан. Предупредить, что это никакой не маньяк, а чистое зло. Неизведанное, необузданное, не поддающееся никаким объяснениям и законам. Что-то потустороннее. Дрожащими пальцами я набрал номер. Раздались гудки. – Старший лейтенант Тихонов слушает. Я тут же оробел. – Здравствуйте, это Антон Петров, помните меня? – Ааа, герой наш. Здравствуй. Раздался на том конце смягчившийся мужской голос. – У тебя что-то случилось? – Я хочу... Я не знал, с чего начать. Сразу бросаться словами о зверях, мясе и странных конфетах, что они мне подсунули казалось крайне безрассудной идеей. Меня примут за сумасшедшего. Лучше начать издалека. – Помните, как вы сказали, что вам полезна любая помощь в деле о пропавших детях? Я нервно сглотнул, ожидая ответа. – Помню-помню. А тебе есть, что рассказать? – Да. У меня есть улики. Я начал перечислять. Кассета с записью передачи о Сенечке, из-за которой Тихонов пил, не просыхая, найденная варежка, что до сих пор лежала в тумбочке, печатка Семёна, которую я похитил у милиционеров, фотография косы Кати, лежавшая в кровавой жиже внутри промышленной мясорубки. Тихонов слушал, не перебивая мой монолог, и когда я наконец закончил, он только протяжно выдохнул. Даже не видя его лица, я знал, что он нахмурился. – Я не знаю, как у тебя оказались все улики, но ты меня удивил, признаю. И что ты хочешь сказать мне этим? – Что они мертвы! Вам не удастся спасти их! И нет никакого маньяка! Есть только кровожадные звери, которые убили Сенечку, Вову, Семёна и Катю, а теперь охотятся за мной и Олей! Вы должны их остановить! Я уже не думал, я боролся, боролся за жизнь моей сестры, родителей, и за свою. Первоочерёдной для себя задачей я поставил убедить Тихонова приехать, отвести в лес и показать ему правду. Чтобы он увидел то же, что видел я, чтобы перестал напрасно тратить время. – Их убили чудовища в звериных масках, но меня и сестру можно спасти, можно остановить это! Можно найти ответ на главный ваш вопрос. Я словно пытался подкупить лейтенанта, заставить его поверить в то, что с моей помощью он сможет найти тех, кто виновен в смерти детей. По ту сторону раздался очередной протяжный вздох. – Я тебя услышал. Скоро я приеду и мы со всем разберёмся. И с уликами, и с чудищами в масках. Мне надо на вызов ехать, до связи. – Лейтенант!... Я не успел. Раздалось тихое шипение. Я яростно бросил трубку и она брякнулась о рычажки. Что же теперь делать? Мгла заволакивала собой дорогу, даже жёлтые фары милицейского бобика не могли от неё спасти. Снег валил всё сильнее, метель яростно уничтожала колеи от колёс, что вели на окраину посёлка. Однако, несмотря на весь кромешный ужас и темноту, в которой погрязли дома и лес, вдали уже виднелись жёлтые огоньки. Два окна были словно единственными, что тьме не удалось поглотить, будто что-то защищало крохотную избу, стоящую вдали от других домов. Она, как жилище не малоизвестной злодейки из сказок будто сейчас бы встала, повернувшись к лесу задом, а к гостю передом, но, вопреки фантазиям жителей посёлка, крепко упиралась брёвнами в заледеневшую землю. Милицейский бобик остановился прямо у забора. Лейтенант вышел из машины, хлопая дверью и вжимаясь в куртку, напрасно стараясь спрятаться от беспощадной метели. Поковылял до входа в избу. Три раза постучал в дверь. – Заходи, лейтенант. Раздался за дверью женский голос. Тихонов едва бы его услышал, оглушённый воем метели, но всё таки зашёл, отряхиваясь на пороге от снега. – Спасу мне от тебя нет. Ворчал он, топая громко по полу. Снег осыпался с его сапог и растаял. Он окинул взглядом крохотную избушку. Слева располагалась печь, в которой огонь яростно пожирал поленья, обдавая жаром пришедшего с мороза сотрудника милиции. Напротив неё за столом сидела женщина с длинными, тонкими, как нити и чёрными, как лесная мгла, с некоторыми проблесками седины волосами. Они закрывали всю её спину и лицо, мешая полностью разглядеть хозяйку избы. Напротив двери окошко крохотное открывало вид на заснеженную поляну, а под окошком скамья из тёмных досок так и манила присесть, да погреться у печи. Стены были увешаны травами, черепами оленей, баранов и птиц, шкурами животных, перьями. Над столом, словно в наивысшем почёте висел бубен, сделанный из кожи и светлого дерева, а рядом – колотушка и маска из дерева. – Хорошо, что зашёл. У меня кое-что для тебя есть. Она поднялась, поправила на плечах платок и неспешно повернулась к Тихонову. В слабом свете свечей он едва мог разглядеть её. Лицо, помотанное годами, всё равно казалось манящим и светлым, но в то же время было и пугающим. Два узких глаза, один из которых был слеп, смотрели на милиционера пронизывающе, но с добрыми намерениями, как на желанного гостя. Женщина говорила устало и хрипло, взяла со стола крохотный предмет, похожий на медальон и зашагала к лейтенанту. Холодное серебро своим видом обещало защитить от всех бед и невзгод в его жизни. – Прими. Пригодится. Тихонов взял его в руки, рассмотрел, он целиком помещался в ладони и был не больше монеты. Он с протяжным вздохом спрятал вещицу во внутренний карман милицейской куртки. – Жалобы на тебя поступают. Строго выразился лейтенант, стоя у порога и скрестив на груди руки. – Говорят, крики слышали, похожи на человеческие, видели тебя с топором. – Куттаныы хараҕа улахан. Женщина усмехнулась язвительно. – Барана я резала. Мясо кончается, а зимой не выживешь по-другому. Лейтенант не отводил от неё взгляда, будто боролся с ней в негласном соревновании или играл в гляделки. – А в магазин сходить не пробовала? Глядишь, и слухи о тебе перестанут водиться. Женщина усмехнулась, то ли с горечью, то ли с самой настоящей иронией. – Только больше разрастутся. Я буду преданно хранить образ колдуньи и сумасшедшей, чтобы ты мог быть для них героем. Тихонов не дрогнул на её слова, только перевёл взгляд выше, на свежую овечью шкуру, что висела над печью. – Сидела бы ты тихо, Айлин, среди людей, глядишь и счастье привалило бы. – Пока среди людей есть паразиты – мне там делать нечего. Лейтенант редко когда понимал её слова и умозаключения, и никогда не улавливал ход её мыслей, но мирился всегда. Он хоть и не верит в колдовство, ведьм и шаманов, но что-то заставляло его каждый раз оставлять эту женщину в покое, мириться с её странностями и чужими косыми взглядами, что встречали его в посёлке всякий раз, когда бобик ехал назад. Местные по истине боялись её. Грибники и охотники крестились испуганно, читая молитвы, если им вдруг посчастливилось встретить чужеземку в лесу. Но она по-прежнему вела себя тихо. Не заводила разговоров ни с кем, кроме него, не насылала проклятий, не зачитывала пугающих предсказаний. А самым смелым, что решались наведаться в избу, чтобы получить ответы на вопросы или узнать свою судьбу и вовсе не отворяла дверей. Однако те, кто приходили к ней излечить болезнь – всегда получали желанную помощь. Так и Тихонову один раз якутка оказала услугу, за что он теперь обязан ей до конца жизни. Пару лет назад, когда его дочь – Лиза, заболела, лейтенант из кожи вон лез, мотался за лекарствами, не отходил от постели, ухаживал без конца, и даже научился делать уколы и ставить капельницы, а столбик термометра неумолимо полз вверх. Тогда он решился на отчаянный шаг. Продолжая отрицать все виды колдовства он в ночи заявился в избу на окраине с мольбой о помощи, и шаманка исполнила просьбу. Шептала заговоры, поила отваром, и через неделю девочка встала на ноги и скакала здоровее прежнего. Не удивляло то, что благодарностей Айлина не требовала, не просила оказать услугу и ничего не брала взамен. В очередной раз наказывала "в лес не ходи, да дочь не пускай." и продолжала жить своей жизнью. – Прекращай шуметь. По посёлку маньяк бродит, так ещё и ты со своими баранами тут окопалась. Народ скоро с ума начнёт сходить. – Народ – нет, абаасы ждут тебя, слабости твоей ждут. Не ищи потерянного, отпусти то, что мёртвой хваткой удержать пытаешься. Снежная тропинка заведёт тебя в могилу. Тихонов не стал слушать, вышел из избы, хлопнув дверью, посчитав слова Айлины за бред. Она и правда казалась сумасшедшей временами, но внушала уважение и была неподдельно жутким созданием природы. Как говорят "Ни рыба ни мясо", так и она – ни человек, ни дух, ни жива, ни мертва. Двери дома захлопнулись за спиной лейтенанта, в прихожей, как и всегда, горел свет. В зале лишь тускло светил торшер. – Пап? Раздался тонкий голосок из комнаты, а вслед за ним и шаги. В коридор вышла девушка, точно копия Тихонова. Кареглазая, темноволосая, и какая-то болезненно-худая. – Ты почему не спишь? Строго, по-отцовски волнуясь спросил лейтенант, снимая шапку и засовывая её поглубже в рукав холодной милицейской куртки. – Я тебя ждала. Ты задержался. Лиза поджала губы, нахмурившись. Теперь она ещё больше походила на отца. – Я же тебе говорил: допоздна не сидеть. Он не стал поддерживать игру в гляделки и молча прошёл на кухню, поставил чайник. – Пап, уже почти час ночи. Я же волнуюсь. Из окна не было видно той жуткой мглы, что теперь совсем поглотила посёлок. Тихоновы с наступлением темноты плотно задвигали шторы и выключали основной свет. Глава их небольшой семьи делал это из соображений безопасности, а дочь скорее из страха, что из темноты кто-то может наблюдать за ней, и потому, что это было единственным правилом с того момента, как она сюда переехала. – Я не меньше, поверь. Ты к экзаменам готовишься? Как бы между делом спросил лейтенант, доставая из кухонного шкафчика пакет с пряниками. – Готовлюсь понемногу. На этом короткий диалог отца и дочери прерывается. Лиза шагает по крохотной кухне, садясь за стол и ни в какую не желая идти в постель. – Как там Граф? Научился командам? Лиза не горела желанием заводить диалог о работе, о пропавших детях, как и о чём-то другом, таком же тяжёлом. Им хватает тягот в семье. – Да ни в какую. Глупая псина, сегодня дай Бог освоил "сидеть", и то через раз выполняет. Тихонов бросил пакет с пряниками на стол, дожидаясь, пока вскипит чайник. – Сегодня Антон звонил. Лиза подняла взгляд, переставая буравить им столешницу. Знакомое имя прозвучало. Антон – мальчик из её школы, единственной на весь посёлок, вокруг которого ходили самые разные слухи. – Петров? И что хотел? Тихонов промолчал, потупив вгляд куда-то в пол. – Про улики мне рассказывал. Говорит, все собрал, и требует моего приезда. Лиза отвела взгляд, задумавшись над словами отца. Антон тихий мальчик, и в школе малр чем выделялся. Разве что сплетнями, которые о нём гуляли, но откуда у него взялись улики по каждой пропаже? Для двеналцатилетнего мальчика это вряд ли обычное дело. – Может, посмотришь всё таки? Петров этот, конечно, много вопросов вызывает, но любая зацепка будет полезна. Тихонов молчал, нервно постукивая пальцами по столешнице и задумавшись в сомнениях. – Подождём до утра. Нечего на ночь глядя о всякой чуши думать. Чайник постепенно закипал. Лейтенант поднялся, выключил конфорку и достал из шкафчика две кружки. Бросил заварку и залил кипятком. Через мгновение уже хлюпал чаем, заедая пряниками. Вторая кружка с чаем осталась нетронутой, Лиза наблюдала за отцом. – Не хочешь нормально поесть? Она вздохнула протяжно, немного нахмурив брови. – Совсем со своей работой не думаешь о здоровье. Тихонов молчал, изредка поглядывая на дочь. Ему нечего было ответить. Он и правда с этими пропажами не вылезает из участка, мотается по посёлку, в надежде найти хоть что-то, что поможет делу, но безуспешно. Лейтенант встаёт из-за стола, кладёт пряники обратно в шкафчик над раковиной, садится и закуривает. Не было ни малейшего желания выходить на улицу в такую темень и метель, а открывать окна – тем более. Тишина заполняла крохотную кухню. Её лишь изредка разбавлял звук затягивания сигареты. Едкий табачный запах распространялся в воздухе, но не мешал. Лиза давно привыкла к нему, учитывая что отец часто курил в доме. – Пап, – начала она со вздохом, будто понимая, что её следущие слова заведомо не получат должного ответа – давай уедем отсюда? Тихонов снова затянулся, выпуская клуб дыма и стряхивая пепел с сиграеты. – Нет. Коротко и холодно отчеканил он на слова дочери. – Пока дело не закроем – не проси даже. Он часто говорил Лизе подобные слова, но она не оставляла попыток убедить отца, что этот посёлок – не просто населённая территория. Слухи о чёрном гараже и маньяке дошли и до неё и пробирали насквозь своими ужасающими масштабами. – А если меня похитят следующей? Об этом ты не переживаешь? Лейтенант молчал. Неоднократно его посещали подобные мысли, что одним из тёмных вечеров его дочь может не вернуться домой, и именно поэтому в доме царят негласные правила, в школу и домой Лиза сама не ходит, Тихонов возит её уже третий год. – Почему ты не согласился тогда уехать с мамой? Никаких пропаж и в помине не было, – Лиза надула щёки, снова нахмурившись. – а ты засел тут, как партизан, будто в этом захолустье есть куда расти. Тихонов опять затянулся, сигарета всё тлела, укоротившись почти до фильтра, и придавая дыму неприятный горький привкус. – А ты чего с матерью в штаты не умотала? Там же море, солнце, благодать, и проблем нет никаких, да? – Я не хотела тебя бросать одного. Думала, с моей помощью удастся тебя вытащить. Ошибалась. – И без вас бы справился как-нибудь. Пять лет жил как то, дочь не видел и ничего, не помер. Лиза вскочила с места, хлопнула по столу и убежала в комнату. Перепалки с отцом явление обычное. Он винил во всём мать, что "бросила его ради красивой жизни", а она, в свою очередь, хотела лучшего для их дочери, и перебралась поближе к людям, в область. Вырастила, выходила, делала всё, чтобы малышка ни в чём не нуждалась, а когда ей предложили работу в Америке – старалась убедить Лизу уехать с ней, пичкала идеями о прекрасном будущем, но младшая, в силу своего характера решила остаться с отцом, которого видела дай Бог раз в год. В её детстве он был добрее, терпимее, сдержаннее, и даже не таким мрачным. В размытых годами разлуки воспоминаниях это был добрый милиционер, что всегда после работы приносил конфеты и пряники, читал сказки на ночь, катал на своих плечах, а на новый год переодевался в деда Мороза. Сейчас же – напротив – почерствел с годами, стал отстранённым и холодным. Возможно, на нём так сказались детские пропажи и неумолимо мучившее мужчину одиночество в холодном, Богом забытом посёлке. Лиза не теряла надежды вновь зажечь в нём огонь, вернуть блеск в глазах и убедить уехать подальше, начать новую жизнь, где не будет детских убийств, маньяков и нескончаемого тёмного леса, из которого ночами доносится волчий вой и лисий гогот. Я стоял чуть поодаль жутких зверей в масках, в надежде, что Тихонов образумится, что сдёрнет с себя волчью шкуру и разберётся с монстрами, но он стоял. Молча, под завывания вьюги и шумное дыхание зверей. Мне не верилось, что всё это не очередной кошмар, что я сейчас не проснусь в объятиях сестры, лёжа на полу в прихожей, что это всё реальность. Никто больше не спасёт нас, никто не защитит. Полина тихо плакала в объятиях Ромки, пряча взгляд в его потрёпанной куртке адидас, Ромка, в свою очередь, крепко прижимал её к себе, желая защитить от жестокого зрелища, что разворачивалось неподалёку. Оба они дрожали, а я оцепенел от ужаса. Звук флейты резал мои уши, а звери не обращали внимания, обрадованные возвращением зайчика и волчика. Хозяин приказал пировать. Я пошатнулся, делая шаг назад, поближе к бобику, и не зная, как действовать, что предпринять, чтобы спастись. Я не смогу завести машину, и вести её по такой дороге, в метель и сквозь лес тоже не получится. Брать Олю в охапку и бежать вместе с Полиной и Ромкой? Нет, с обессилившей и больной сестрой я вряд ли убегу далеко. Велики шансы, что всей толпой мы замёрзнем насмерть, заблудившись среди одинаковых деревьев. В противном случае – нас нагонят чудовища в масках. Голос внутри меня становился всё громче, призывая отведать мяса вместе с остальными. Я противился ему изо всех сил, зная, что на пассажирском сиденье милицейской машины сидит моя сестра, которой приходится наблюдать тот же ужас, что и мне. Теперь я – её единственная защита, и никому не позволю её тронуть. Звери жадно набросились на угощения, любезно предоставленные хозяином. Они чавкали, кости хрустели, а по маскам растекалась кровавая жижа. Хруст костей в зубах, ещё не так давно ставшими зверями людей, вызывал у меня рвотные позывы. Я попятился назад и упёрся спиной в бампер милицецского автомобиля. – Тоша! Раздался приглушённый вопль из салона машины. Я слышал всхлипы. – Не смотри! Закрой глаза! Кричал я в ответ, желая уберечь сестру от кровавого зрелища. Она слишком маленькая, чтобы видеть подобное, слишком маленькая для той жестокой реальности, что обитает в этом посёлке. Я увезу её отсюда, увезу и покажу нормальный мир, без зверей и маньяков, без бесконечного леса и тьмы, что утащит тебя, стоит расслабиться на мгновение. Увезу её, и подарю ей лучшее детство, завалю её горами сладостей и игрушек, прочитаю ей все сказки в мире, лишь бы моя сестрёнка больше никогда не видела всех ужасов жестого реального мира. За спиной послышался хруст снега, ветки и сучья затрещали под давлением, кого то, или чего-то, что неслось в направлении нас через густую лесную чащу. У меня не было сил обернуться, ведь каждый ребёнок знает, что к диким зверям ни в коем случае нельзя поворачиваться спиной. Вопреки своим страхам и правилам я повернул голову, всё ещё поясницей упираясь в бампер милицейского бобика. Из-за кустов и тонких деревьев показалась девочка, вся в снегу и царапинах от бивших её в лицо веток, красная от мороза и запыхавшаяся от долгого бега. – Папа! Клуб пара вырвался из её рта вместе с криком. Это лицо показалось мне знакомым. В точности девочка из моей школы, которую я не раз замечал у выхода из школьного двора, садящейся в этот самый бобик, что сейчас холодно светил фарами сзади меня. Иногда мы с ней общались, к примеру, когда был день самоуправления и старшеклассники должны были вести у нас уроки. Ей доверили урок русского. Но сейчас она не была похожа на ту привлекательную девчонку из старших классов, по которой пускали слюни все мальчишки моего возраста. Её лицо окутала паника и животный страх. Я не слишком проницательный человек, и мне понадобилось некоторое время, чтобы понять, кому из кровожадных зверей, пожирающих чьи-то останки, было адресовано ласковое "папа". Озарение посетило меня, словно вспышка. Тихонов. Это ему она кричала. Милиционер же твёрдо не обращал внимания на внешние раздражители, продолжая жадно хрустеть костями и утолять голод. Лиза едва не рухнула на снег, её колени задрожали, на лице отразилась гримаса искреннего ужаса. Она закрыла рот руками, стараясь не закричать во весь голос. На её глазах в свете фар блеснули солёные капельки. Тихонов в это время выплюнул на снег металлическую Катину заколку, окрашивая его в плотный кровавый цвет. Лиза со всех ног побежала к лейтенанту, схватила его под локоть, стараясь оттащить, параллельно всхлипывая и кряхтя. Он рычал, словно бездомный пёс, у которого отбирают последнюю косточку. Должно быть, он окончательно одичал, потому что через мгновение с силой дёрнул рукой, заставляя Лизу упасть на промёрзшую землю. Мне всё ещё казалось, что я сошёл с ума. Звери продолжали вгрызаться в кости и останки плоти, с наслажением разламывая их и похрустывая. Вопреки моим догадкам, Лиза не стала больше пытаться остановить отца, вразумить его словами. Она подскочила на ноги как заводная кукла и побежала в противоположную сторону от нас, туда, в чащобу. Я даже не успел понять, когда она исчезла, как звери закончили трапезу, звук флейты ударил по ушам, голос в голове едва не рвал барабанные перепонки, а следом раздалась автоматная очередь. Через несколько мгновений звери набросились друг на друга, а я, пользуясь моментом, залез на пассажирское сиденье, сжав в своих объятиях Олю как можно крепче. – Тоша, мне страшно! Забери меня отсюда! Жалобно плакала сестра, дрожа и вжимаясь в мою холодную куртку. Она была совсем холодной, но это и радовало, значит, температура не поднялась от стресса. – Тише, тише, маленькая. Я с тобой. Я закрывал ладонями Олины уши, пока снаружи разаорачивалась кровавая бойня за право быть главой лесного зверья. Раздавались звуки ударов, рычание, перья и шерсть летели в разные стороны, хруст костей и отрывающейся от них плоти бил по ушам, снег окрашивался алым. Я слышал душераздирающие крики, но не шевелился, а только сильнее прижимал ладони к ушам сестры. Окна машины запотели изнутри, и я перестал различать, кто и кого рвал на куски. На лобовое стекло брызнула алая жижа с обрывками мяса. Оля вскрикнула. Я и сам зажмурился, и прижимался к Оле сильнее, словно желал стать с ней одним целым. Вскоре всё затихло. Я никак не мог набраться решимости открыть дверь и взглянуть, чем всё кончилось, да и сестру не хотелось снова оставлять одну. Долго ждать мне не пришлось, двери пассажирского сиденья отворились и перед нами предстала зайчиха. С её зубов капала кровь, глаза сверкали в кромешной тьме. Я хотел было закрыть Оле рот рукой, но в этом она не нуждалась. Малышка оцепенела, задрожав ещё сильнее и побледнев от ужаса. Когтистая лапа потянулась к нам, но остановилась в сантиметре от моего лица. Зайчиха жалобно заскулила. – Дети... Маленькие... Безщащитные... Её взгляд поник, словно она сдалась. Зайчиха высунула голову и направилась в сторону недавнего места бойни. Я увидел, как она вцепилась в шею Тихонова, отрывая от него куски мяса. Волк скулил и рычал, желая сбросить с себя озверевшую тварь. Я тут же закрыл двери, снова зажимая Оле уши ладонями. – Кто это был? Всхлипнула она, крепко хватая маленькими ручками ткань моей куртки. – Не знаю. Снаружи снова начали раздаваться звуки кровавой схватки. Я слышал, как они оба рычали, беспощадно впиваясь друг в друга когтями и зубами. А голос в голове по-прежнему заставлял меня выйти, надеть маску и отправиться в лес вместе со зверьём. Мне удавалось противиться ему до сих пор. Спустя некоторое время все звуки стихли. Я прислушался. – Кажется, всё закончилось? Снова всхлипнула Оля, поднимая на меня светлые глазки. Я молчал. Эти твари просто так не умирают. Не исключено, что если мы сейчас выйдем из салона – они набросятся на нас и сожрут вслед за теми останками. Но нельзя было отсиживаться в машине вечность. – Я сейчас. Моя рука потянулась к двери, намереваясь её открыть. – Нет!... Завопила Оля и схватила меня за рукав, в попытке остановить. – Я вернусь, обещаю. Я отворил двери. Снаружи по-прежнему валил снег, постепенно перекрывая свежие кровавые следы. Звери жались к крестам, едва живой козёл лежал чуть поодаль, стонущий от боли и изнеможения, зайчиху и Алису я не видел. Под светом фар, на снегу лежал Тихонов, тщетно пытаясь закрыть руками кровоточащую рану на горле. Я не знал, как мне поступить, что делать. Маски на его лице уже не было, а само оно было обезображено, вероятно, зайчихой. Звери тяжело дышали, рычали и скалились. Я понял, что рано высунулся. Надо было сидеть. За железными дверьми бобика мы с Олей прожили бы дольше. Теперь это точно конец. Я услышал, как к завыванию ветра и рычанию присоединился ещё один звук, похожий на новогодние колокольчики и лязг металла, он раздавался за моей спиной, внушая слепую надежду, что это может быть кто-то, кто поможет нам спастись. Убеждённый в том, что жить мне осталось считанные минуты я повернулся. Вдали, среди лесной мглы я заметил огонёк. Он был вовсе не похож на свечу или электрическую лампочку. Когда огонёк приблизился, я смог разглядеть керосиновую лампу, такую я видел когда-то дома у бабушки. Они горят дольше, чем свечи и их сложнее потушить. В лесной мгле стали постепенно проявляться черты человека, но отнюдь не случайно забрёвшего ночью на кладбище. Это был высокий силуэт, в странном костюме и маске. Ещё один зверь? Пришёл на подмогу к своим? Должен признаться, он явно опоздал. С каждым его шагом мой взгляд всё больше охватывал черты. Костюм был до ужаса странным, словно из кожи какого-то зверя. На нём я заметил металлические фрагменты, что будто имитировали косточки, рёбра, суставы. Сапоги, обитые шерстью, как копыта лося или оленя, мягко шагали по снегу, может, именно из-за них я не слышал шагов незнакомца. Его маска сбивала меня с толку. Она походила на череп лося или барана, из кожаного капюшона торчали перья, маска была разрисована узорами, которые я раньше встречал только на школьных уроках в учебниках по истории. И весь этот человек был увешан колокольчиками, с головы до ног, что звякали с каждым его движением. В другой руке, под мышкой он держал берёзовые поленья. Незнакомец прошёл мимо меня, словно не замечая, и на спине у него я заметил странный предмет, похожий на барабан, а рядом с ним длинную палку, на конце обтянутую кожей. Мне на мгновение показалось, что незнакомец этот – совсем и не незнакомец. Я думал, что уже где-то видел его. Возможно, давно, в тёплых и хороших снах, которые сейчас могу назвать лишь кошмарами. Я резвился с Алисой, Совушкой и Медвежуткой на заснеженной лесной поляне, ел конфеты и водил хоровод, а он появлялся из ниоткуда, бил в бубен и мои тогдашние друзья разбегались с криками. Удар тушил огни, разбрасывал всюду снег, разбивал елочные игрушки и будто обесцвечивал мир. После третьего удара я, как правило, просыпался, ненавидя его за то, что он прервал сладостную дрёму, заставляя меня возвращаться в реальность, где мне не хотелось быть. Но сейчас я понимаю, что он пытался открыть мне глаза, пытался уберечь. Звери зарычали громче, когда он встал напротив и замер. Совушка заухала. – Чу-у-ужак! У-убирайся! Но незнакомец не обращал внимания. Он словно статуя стоял на месте. Аккуратно возложив часть поленьев друг на друга в форме треугольника, человек открыл лампу, поджог одно из них и бросил в костёр. Пламя тут же вспыхнуло, добавляя больше света и рассеивая лесную мглу. Из-за спины он достал вещь, похожую на барабан, палку и принялся настукивать ритм. Колокольчики на его костюме звенели в такт, и мне даже на секунду показалось, что я сижу с семьёй за новогодним столом, на часах почти полночь, и нет никаких зверей, смерти, кладбища и леса. В треске поленьев и звоне колокольчиков я слышал шёпот, язык которого никогда раньше не встречал. Поднявшийся ветер только раздувал пламя, а звери всё жались к крестам, начиная истошно выть и скрежетать зубами. Волчонок бросился на незнакомца, но тот снова ударил в бубен, и хищник отпрянул, заскулив, словно раненный. Незнакомец поднял руки и голову к небу, начиная читать заговор громче. Дым устремился к звёздам. Он стал ходить вокруг костра, продолжал настукивать ритмично, звенеть колокольчиками, а я стоял, заворожённо наблюдая за его действиями. Спустя время его движения стали походить на танец, удары становились громче, как и заговоры. Я пытался различить его голос, понять, кто находится под маской, но вряд ли слышал такой хриплый и низкий голос где-то ещё. Заговоры стали походить на мелодию. У меня вдруг закружилась голова, я попятился назад, снова упираясь спиной в бампер милицейского бобика. Не осталось сил даже стоять, и я сполз вниз, ощущая всем телом холод снега. Незнакомец продолжал свой ритуал, не обращая на меня внимания. Звери завывали всё сильнее, истошно кричали проклятия, но он не останавливался, у них не выходило сбить его с ритма. Поленья полыхали в костре, звери бросались на него, как на кусок мяса, но не могли подобраться достаточно, чтобы задеть. Где-то вдали завыла флейта, пытаясь бороться со звоном колокольчиков и ударами в бубен, но колдун был непоколебим, словно находился в неком трансе. – Нет! Не-е-ет! Убирайся прочь из нашего леса! Пошёл вон! Звери кричали неустанно, и я думал, что оглохну. С ними в унисон в моей голове кричал голос, приказывая мне бежать, но я обессилел, не в силах даже повернуть головы. Удар за ударом раздавались поперёк воя и воплей, и звери в адской агонии пали, ковыляя прочь, волоча то, что осталось от конечностей по снегу. Звук флейты оборвался и по лесу пронёсся оглушительный вопль. Колдун ударил в бубен в последний раз, склоняясь над костром и шепча что-то, что я едва мог различить, лишившись сил окончательно. Берёзовые поленья тлели в костре, лес снова окутала тишина, и не было уже никаких зверей, и козла, и Ромки с Полиной. Они все исчезли. Остались только я, Оля, колдун, и, живой ли ещё, Тихонов, что лежал неподалёку от костра. Незнакомец убрал за спину свой бубен и палку, обтянутую на конце кожей, и неспешно повернулся ко мне. Пусть из-под маски и не было видно его глаз, но я точно понял: он смотрит на меня. – Подойди, дитя. Хрипло сказал он, протянув ко мне руку. Я не мог пошевелиться, сил совсем не было, а голос в голове стоял на своём. – Беги прочь! Беги и не оглядывайся! Не смей подходить! Но тело было уже не моим. Оно само поднялось на ноги и зашагало к протянутой руке. Рука колдуна чётко, как по шаблону, пробралась в мои пряди, пальцы погрязли в волосах по самую ладонь. Лишь по одному прикосновению я понял, как ошибался. Нет, это не колдун. Не могут у мужчины быть такие руки. Такие нежные и тёплые. Колдунья стояла, не шевелясь, и я стоял напротив. Она зашептала что-то неразличимое, на чужом языке. Боль ударила по моему телу, голос в голове продолжал твердить о побеге. Я бы в ту же секунду припал к её ногам, не в силах больше стоять, но что-то будто держало меня на месте. Я укусил губу до крови, стараясь не закричать от боли, но через мгновение сдался. Связки будто царапало шершавым камнем от моего пронзительного крика, но незнакомка стояла молча, и сквозь маску я чувствовал её взгляд. В моё тело будто одновременно вонзались тысячи отстрых раскалённых игл для шитья. Вскоре я потерял сознание. Не знаю, как скоро я очнулся, но в ту же секунду понял, что всё ещё нахожусь на кладбище, в свете фар лежу на земле, едва не весь в снегу. Вокруг была только мёртвая пустошь, кладбищенские кресты и такая же мёртвая тишина. Следов боя уже и в помине не было. Видать, их совсем замело. Не было и боли, я чувствовал себя совершенно здоровым. Оля. Я подскочил с земли, отряхнулся от снега и ринулся к пассажирской двери, тут же распахнул её. Сестра мирно спала на заднем сиденье бобика, изредка посапывая. Я всё ещё не понимал, что случилось, куда все пропали, но одно знал точно – надо убираться. Я аккуратно взял сестру на руки и пошёл в сторону дороги. Что удивило – у меня совершенно исчезла жажда мяса, испарилось желание сожрать сестру. Это не могло не радовать. В лесной тьме показалась отцовская машина. Мальчик упал возле ног шаманки, когда та произнесла завершающие слова заговора, теперь она повернулась к Тихонову, что всё ещё пытался зажать ладонями горло. Она наклонилась к лейтенанту, уперевшись ладонями в колени. – Этэр этим эйиэхэ, кырдьаҕас умнас! Кими да истибэккин! Ругалась на него шаманка, не снимая с лица маску из черепа животного. Как Тихонов вообще протянул до её прихода? Как не умер от потери крови и болевого шока? Медальон во внутреннем кармане всё это время был рядом с ним. Когда шаманка стояла над ним, лейтенант позволил себе закрыть глаза, позволил перестать бороться за жизнь. У него больше не осталось сил. Тепло – вот, что первое почувствовал Тихонов, когда пришёл в сознание. Тепло, треск поленьев в печи и женский голос, напевающий незамысловатую мелодию. Он открыл глаза. Боли больше не было, левая часть лица не болталась обрывками кожи и мяса, горло не кровоточило. – Очнулся, болезный. Со смешком произнесла шаманка, что сидела к нему спиной за своим столом. Тихонов понял, что находится в её избе. Боязливо потрогал шею – гладко, как шёлк. Даже шрама не осталось. – Говорила я тебе, в лес не соваться, а ты пошёл, акаары. Тихонов молчал, думая, что умер, что это всё ему кажется. – Как ты меня нашла? Он пытался говорить внятно, разборчиво, но выходили лишь тихие хрипы. – Дочке своей спасибо скажи. Она меня привела. Женщина повернулась к нему, начиная завязывать длинные волосы в пучок и закреплять шпилькой, цвета слоновой кости. – Лиза... Сорвалось хриплое имя с губ лейтенанта. Доченька, любимая его, родная, как же она там? Где она? Что с ней случилось? Он совсем ничего не помнил. Сглупил, поддался на искушение, будто что-то первобытное им управляло тогда. – Ты её почему не слушаешь? Дело говорит, а ты вцепился и не отпускаешь. Айлина взяла со стола серебряную чашу с отваром, зашагала к Тихонову и всучила ему в руки. – Пей. До дна. Он будто перестал слышать все звуки, в голове только образ дочери, с которой он, как по закону жанра, поссорился на днях. Айлина подошла к печи, начиная помешивать в кастрюле дымящуюся жидкость. В этот момент в дверь постучали, она отворилась и у порога затопали. – Добрый вечер, тёть Айлин! Воскликнул у дверей знакомый тоненький голосок. – Как там папа? Лиза сбросила с плеч куртку и шарф, проходя в избу, и тут же застыла на месте, увидев отца, что за долгое время впервые на неё посмотрел. Девочка оцепенела, смотрела на лейтенанта в тишине, которую разбавлял лишь звук бурлящего в кастрюле варева. В её глазах блеснули слёзы. – Пап... Она сделала шаг в его сторону, робко, словно земля уходила у неё из-под ног. – Как ты себя... Тихонов не дал ей возможности продолжить. Он напряг все свои мышцы, чтобы встать и ринулся к дочери, заключая её в объятия и сжимая так крепко, словно она может испариться в мгновение ока. Лиза прижалась к нему, сжимая худыми пальцами ткань одежды, утыкаясь ему в грудь и заливаясь слезами. Айлина будто исчезла на это время, растворилась в воздухе, не издавая ни звука. – Я так волновалась... Тихо всхлипывала Лиза, обнимая отца изо всех сил, боясь снова потерять его, оставить на краю между жизнью и смертью. – Прости меня, милая, прости... Шептал ей Тихонов, напрягая голосовые связки как можно больше. О лесе в тот вечер никто из них не проронил ни слова. Обсудят это позже, когда Тихонов наберётся сил и сможет покинуть своё временное убежище, в роли которого выступала изба шаманки. – Ты как сюда дошла? Одна что ли? Лейтенант всё ещё хрипел, попивая свежий горячий отвар, с запахом трав и пряностей. – Ну да, приходится. Меня пока некому провожать, и я не напрашиваюсь. Лиза пила горячий зелёный чай, любезно заваренный ей Айлиной. – С ума сошла? Чтоб больше ни ногой... – Ты так не переживай, лейтенант. Ей пока ничего не грозит. Шаманка вычёсывала баранью шкуру, висящую над печью, и на фоне треска поленьев и бульканья воды всё равно слышала тихие хрипения Тихонова. – С твоим оберегом уж точно. Лиза полезла под шиворот свитера, доставая из него медальон с позолотой и показывая отцу. – Она сказала, что эта штука отпугивает злых духов, абаасы, кажется, и охраняет мой сон. Тихонова захлюпала чаем, слегка улыбаясь. Теперь всё хорошо, всё позади. И лес уже не кажется таким чёрным, а посёлок таким безжизненным. Петровы с отцом уехали на днях, говорят, поселились в соседнем посёлке. Дом Тихоновых теперь увешан колокольчиками, ловцами снов, травами и оберегами. Милицейский бобик со сдохшим двигателем с рассветом чудесным образом оказался возле участка. Тихонов поправится – починит его обязательно. – Спасибо за чай, тёть Айлин. Я завтра утром ещё загляну. Лиза поправляла шарф, укутываясь пополотнее. Метели на этой неделе совсем что-то разгулялись. – Осторожнее на дороге. Прохрипел Тихонов вслед дочери. Она подошла ближе, склонилась над сидящим на лавке отцом, чмокая его в колючую от щетины щёку. – Выздоравливай. Девочка скрылась за дверьми избы, Айлина в очередной раз помешала отвар и подкинула в печь дров. Это непонятное варево и впрямь творит чудеса. За один вечер у Тихонова уже стал прорезаться голос, и даже появились силы. – Есть будешь? Спросила шаманка, садясь за стол и подпирая устало голову ладонью. – Нет. Оставь себе. Айлина только хмыкнула, принимаясь наводить на рабочем месте порядок и раскладывать по местам травы. Лейтенант сидел молча, потупив взгляд в пол и изредка бросая взгляд на женщину, что уже едва с ног не валилась, но не проявляла слабости ни на мгоновение. – Ну говори, что хочется. Или товарищ лейтенант застеснялся? Айлина всегда словами колола больно и точно, будто умела читать мысли. – Спасибо тебе, за великодушие. И прости меня, дурака старого, за грубость. Коротко отчеканил он, будто и правда стесняясь. Хотя сейчас он был и впрямь до жути нерешительным. – Ну что ты дурак старый – я согласна. Айлина села на стул, напротив лейтенанта, и скрестила на груди руки. – А спасибо оставь для других. Взамен лучше совет мой прими. – Да знаю я, в лес не соваться и дочь не пускать. Фыркнул Тихонов ей в ответ. – Лес тебе больше не угроза. Не бойся его. Лучше слушай дочь, она тебя на путь правильный направляет. Со снежной тропинки она тебя увела, не я. Слушай её, и будешь жить столько, сколько тебе отведено. Айлина встала из-за стола и проследовала за печь, Тихонов пригляделся, и во тьме его взгляду предстала небольшая дверь, которой он раньше не замечал. – Чего сидишь? Спать иди. Или тебе на скамейке привычнее? На мягкой перине лейтенанта сразу поклонило в сон, хотя и стыдно было, что женщина его обхаживает, как малое дитя. Она заботливо приложила ладонь к его лбу, проверяя на жар. – Здесь ты в безопасности, сон твой под защитой. Не бойся кошмаров, спи спокойно. Айлина задула свечи и покинула комнату. Вьюга напевала лейтенанту свои колыбельные, а треск поленьев в печи согревал от колючего мороза. Завтра проснётся – уйдёт прочь, соберёт вещи и вместе с Лизой уедет. Куда она там хотела? В область? Вот туда им и дорога. Пусть и лес из теперь – обычный лес, но она права, в этом захолустье некуда расти, а в городе она сможет быть счастливой, сможет стать кем мечтает. И в этот момент, между сном и реальностью для него оставалось главным счастье дочери, но не здесь. Точно не здесь.