Хопа

Три дня, после церемонии, прошли в гробовой тишине. Для Морган они слились в одно долгое, неподвижное бдение. Она не вернулась в «Белую розу». Даже мысли об этом вызывали в ней яростное, почти физическое отвращение. Мысль подойти к той девушке, пахнущей страхом и розами, после того, как она выпила отравленное вино императрицы и позволила той… использовать себя…, была немыслима. Она осквернила бы Элиану своим присутствием, своим запахом, памятью о той ночи в покоях Алисии. Это было бы вторым, ещё более подлым насилием. Вместо этого, она заперлась в своей спальне в Казармах Когтя. Она не пила, не ела, лишь изредка делала глоток воды. Она сидела в кресле, уставившись в холодный камин, и её мир сузился до внутренней борьбы. Стыд был тяжёлым, горячим свинцом в животе. Не только за ту ночь с императрицей. За свою слабость. За то, что позволила влить в себя яд. За то, что не нашла в себе сил выплюнуть его к ногам Алисии. Она, генерал, которой солдаты доверяли свои жизни, сломалась под первым же напором химии и изощрённой жестокости. Эта мысль грызла её изнутри острее любого клинка. А потом — гнев. Глухой, тлеющий, бессильный гнев на императрицу, на эту интригу, на всю эту прогнившую систему, где люди — всего лишь пешки. И на себя — за то, что стала одной из таких пешек. Иногда, в редкие моменты, когда ярость отступала, сквозь пелену стыда, пробивался другой образ. Тихий, бледный, с глазами, полными не страха даже, а ужаса перед неизбежным. Элиана. Невинная жертва в этой игре. Та, кому она дала клятву, которую уже осквернила одним своим существованием рядом с императрицей. Морган сжимала виски пальцами. Её альфийская натура требовала действия, расплаты, битвы. Но против кого? Штурмовать покои императрицы? Убить Алисию? Это означало бы крах Империи, хаос, гражданскую войну. И означало бы подписать смертный приговор Элиане, которая, моментально, стала бы разменной монетой в борьбе за власть. Она была в тупике. Зажата между долгом перед Империей (пусть и прогнившей), долгом перед беззащитной женой и всепоглощающим чувством личного падения. ... В «Белой розе» Элиана, тоже, не ждала мужа. Её не обманывали наивные надежды. Она видела ее лицо в храме — искажённое яростью и отвращением. Она слышала слухи, доносившиеся из дворца, шепотом: генерал Вейнрайт провела ночь в покоях императрицы. Значение этих слухов было ей, не до конца, понятно, но суть — ясна как день. Её «муж» предпочёл общество той, кто их поженила. Первые часы она провела в оцепенении, сидя у окна. Потом страх начал кристаллизоваться. Он не превратился в смелость. Он стал холодным, острым осколком внутри. Она была одна. Совершенно одна. Отец продал. Муж отверг. Императрица… использовала как приманку. Она приказала служанке принести тёплую воду, долго мылась, стирая с кожи призрачные следы чужих взглядов. Потом надела самое простое платье и снова села у окна, но уже не как испуганный зверёк, а как наблюдатель. Она смотрела на сад, на охрану у ворот, на слуг, и её ум, острый от отчаяния, начал работать. Они, все, чего-то от неё ждут. Императрица — послушания и молчания. Генерал… Чего он ждёт? Чтобы она исчезла? Чтобы не напоминала о своём существовании? Что ж. Она может дать им это. Она может стать идеальной, невидимой женой-призраком. Тихим, бесполезным украшением, которое все забывают. В этой невидимости, возможно, и была её единственная свобода. И единственное оружие — полное отсутствие ожиданий. Они не получат от неё ни слёз, ни просьб, ни скандалов. Только ледяную, вежливую пустоту. ... На пятый день, в дверь Морган, постучали. Три резких, властных удара. Не Дэриан. «Войди», — хрипло сказала Морган, даже не оборачиваясь. Вошел лорд-канцлер, лицо его было бесстрастно, как маска. «Генерал Вейнрайт. Приказ её Императорского Величества. Ваш «отпуск» окончен. Клан Горного Ворона перешёл границу. Сожжены два поселения. Вам приказано возглавить экспедицию и стереть угрозу с карты. Выступаете через три дня». Что-то, в замёрзшей пустоте, внутри Морган дрогнуло и ожило. Враг. Чёткая, ясная цель. Битва. Это был выход. Бегство от самого себя. От стыда. От этой невыносимой тишины, в которой звучал лишь шепот собственной слабости и запах чужих духов. Она медленно поднялась, её тело протестовало, но воля, наконец, нашла точку приложения. «Будет исполнено. Через три дня выступаем». Канцлер кивнул. «Её Величество также велела напомнить, что леди Элиана остаётся в столице. Под её личной защитой. Чтобы ничто не отвлекало вас от долга». Личная защита. Заложница. Гарант её повиновения. Морган ощутила новый спазм тошноты. Теперь, Элиана была не просто её нежеланной женой. Она была цепью, прикованной к её ноге другим концом, который держала Алисия. «Передайте императрице, — голос Морган звучал низко и глухо, как скрежет камня, — что её воля — закон. Горный Ворон будет раздавлен». Канцлер удалился. Морган подошла к стене, где висел её боевой меч. Она сняла его, ощутила в руках знакомый, честный вес. Вот её язык. Её истина. Простота стали, рассекающей плоть. Она повернулась и , твёрдыми шагами, вышла из комнаты, направляясь в штаб. Пора было снова стать Генералом. Война ждала. И в её огне, возможно, она сможет сжечь ту часть себя, которая позволила себе упасть так низко. А образ бледной девушки в «Белой розе»… он останется там, в глубине, как тихая, незаживающая рана, и как клятва, которую она всё же должна будет, когда-нибудь, исполнить. Но - не сейчас. Сейчас - ей предстояло убивать. Это было проще.