Хопа

Морган проснулась от знакомого ощущения — острой, пульсирующей боли в висках и сухости во рту, которые говорили не столько о похмелье, сколько о глубоком, беспробудном сне, в который она провалилась, как в трясину. Сон был тяжёлым, без сновидений, редкая благодать для её вечно напряжённого сознания. Первое, что она осознала — это не потолок её аскетичной спальни в казармах. Это был узорный потолок, мягкий свет, просачивающийся сквозь дорогие шторы. Второе — запах. Сложный, густой букет. Дорогие, удушающие духи Алисии. Слабый, сладковатый запах страха. И… что-то ещё. Чистый, простой запах спящего тела, смешанный с мылом. Её собственный. Она резко повернула голову. И увидела Элиану. Девушка лежала рядом, прижавшись к самой кромке кровати, как будто пытаясь стать невидимой. Её глаза были широко открыты и полны такого чистого, немого ужаса, что Морган на мгновение опешила. Потом её взгляд метнулся в другую сторону — на смятую подушку, на которой ещё остался отпечаток другой головы, на лежащий на стуле тёмный плащ с капюшоном. Пазл сложился с грохотом, который отдался в её черепе. Императрица. Она здесь была. Спала. Рядом с её женой. Ледяная волна ярости, чище и острее всего, что она испытывала в последние дни, смыла остатки сна. Она вскочила с кровати так резко, что простыни свистнули. — Что за чертовщина?! — её голос прозвучал хрипло, но уже набирал силу. Она окинула взглядом комнату, будто ища невидимого врага. — Где она? Что ты тут делала? Элиана съёжилась, её пальцы вцепились в край простыни. Она открыла рот, но не издала ни звука. Только её горло сжалось в тщетной попытке сглотнуть. — Отвечай! — Морган шагнула к кровати, её тень накрыла Элиану. — Императрица. Она была здесь. Почему? Что она тебе сказала? Что вы делали? Мысли неслись вихрем, одна уродливей другой. Алисия пришла сюда, в её отсутствие. К её жене. Учит её? Вербует? Совращает? Какая-то из этих вариантов казалась Морган ещё более чудовищной и личной, чем прямая угроза. Элиана, наконец, нашла голос. Он был тонким, дрожащим, но в нём прозвучала странная, отчаянная решимость. — Она… Она учила, — прошептала она, не отрывая взгляда от одеяла. — Учила? ЧЕМУ? — Морган наклонилась, её лицо оказалось в сантиметрах от лица Элианы. Запах страха ударил в нос, но под ним она снова уловила что-то новое — слабый, горьковатый оттенок… решимости? Неповиновения? — Быть… женой, — выдохнула Элиана и, прежде чем Морган успела отреагировать на эту чудовищную фразу, она сделала нечто совершенно немыслимое. Она резко приподнялась и, закрыв глаза, как перед прыжком в пропасть, прижалась губами к губам Морган. Это был не поцелуй. Это было неумелое, дрожащее прикосновение, полное отчаяния и какой-то извращённой логики, выученной за ночь. В нём не было ни страсти, ни ласки. Была попытка. Попытка дать ответ. Попытка применить первый урок. Для Морган это стало последней каплей. Это прикосновение — это пародия на нежность, исходящее от того, кого связывали с самой Алисией, — взорвало все предохранители в её мозгу. Реакция была мгновенной и животной. Её рука взметнулась и со всей силой обрушилась на щеку Элианы. Звук удара был громким, хлёстким, неожиданно гулким в тишине комнаты. Элиана отлетела назад, ударившись головой о резное изголовье кровати. Она не вскрикнула. Она издала лишь короткий, сдавленный выдох, будто из неё выбили весь воздух. Яркий красный след отпечатался на её мертвенно-бледной коже. Глаза её, широко распахнутые, наполнились не столько болью, сколько окончательным, ледяным крушением последней наивной надежды. Морган стояла над ней, её собственная рука горела. Она смотрела на свой отпечаток на щеке девушки, на её потухший взгляд, и ярость в ней внезапно схлынула, оставив после себя только тошнотворную пустоту и осознание того, что она только что перешла черту, которую даже для себя считала неприкосновенной. Она ударила не врага. Не солдата. Она ударила беззащитную. Ту, кого уже предали все, включая её саму. Она отступила на шаг, её дыхание стало частым и неровным. Она посмотрела на свою дрожащую ладонь, потом на Элиану, которая медленно поднимала руку, чтобы прикоснуться к распухающей щеке, но не плакала. Она просто смотрела в пространство перед собой. — Вставай, — прохрипела Морган, её голос звучал чужим. — Одевайся. Мы уезжаем. Элиана медленно повернула к ней голову. В её взгляде не было вопроса. Было пустое понимание. — Уезжаем? — её голос был плоским, без интонаций. — На север. В поход. — Морган уже поворачивалась, отрывая взгляд от этого зрелища. Она не могла больше это видеть. — Ты едешь со мной. Сейчас же. Собирай вещи. Только самое необходимое. Это не было заботой. Это было похищением. Решением убрать пешку с доски, пока императрица не сделала её своим ферзём. Вырвать её из этой игры, из этой комнаты, пропитанной духами Алисии и уроками разврата. Даже если для этого придётся тащить её на войну. Даже если это будет её смертным приговором. Лучше умереть от стрелы горца, чем сгнить в этой шелковой ловушке. Или под её ударами. Морган вышла из спальни, не оглядываясь, оставив Элиану сидеть на кровати с кровавым следом на лице и с новым, ещё более страшным знанием: её муж предпочёл увести её на войну, лишь бы не оставлять с императрицей. И его первым ответом на её попытку… быть женой… была пощёчина.