Хопа

Сборы заняли меньше часа. Морган действовала с безжалостной, лихорадочной эффективностью. Она приказала слугам молчать, выбросила половину изящных платьев и туалетных принадлежностей, которые пыталась упаковать дрожащая служанка, и настояла только на тёплой, практичной одежде, плащах и крепкой обуви. Элиана двигалась как марионетка, молча позволяя облачать себя в грубые шерстяные штаны, простую рубаху и тёплый кафтан. Она не плакала. Её лицо, с ярким красным следом, было маской из белого мрамора, только глаза, огромные и тёмные, казалось, вобрали в себя всю тьму мира. Морган не смотрела на неё. Её внимание было сосредоточено на организации. Она послала гонца в казармы с приказом выделить для леди Вейнрайт крепкую, выносливую лошадь и пристроить её в обоз. Приказ был отдан в такой тоне, что любые вопросы отпали сами собой. Когда они вышли из «Белой розы» в предрассветной мгле, у ворот уже ждал небольшой отряд конных гвардейцев — её личная охрана, мрачные и молчаливые. Рядом с ними, нервно переступая с ноги на ногу, стоял стройный конь для Элианы. Девушка посмотрела на высокое животное, и в её глазах на мгновение мелькнул животный страх. Она никогда не ездила верхом. Морган увидела это. Увидела и проигнорировала. Она подошла к своей огромной боевой кобыле, легко вскочила в седло и, не оглядываясь, бросила через плечо: — Садись. Или пойдёшь пешком. Это был не выбор. Это была констатация. Элиана, стиснув зубы, позволила одному из гвардейцев помочь ей взобраться в седло. Её движения были неуклюжими, она вцепилась в гриву, белая от напряжения. Морган лишь фыркнула и дала знак выступать. Их маленький караван тронулся, покидая спящую столицу. Сначала дорога шла по равнине, мимо спящих деревень и полей. Морган ехала впереди, её спина была прямая, как клинок, её внимание было приковано к дороге и горизонту. Элиана плетлась позади, едва удерживаясь в седле, каждый толчок лошади отдавался ноющей болью во всём теле и свежей, пульсирующей болью на щеке. Прошло несколько часов. Солнце поднялось, но не принесло тепла. Морган не оборачивалась, не предлагала остановиться. Гвардейцы молчали. Единственными звуками были стук копыт, скрип колёс обоза где-то далеко позади и прерывистое, тяжёлое дыхание Элианы. Именно этот звук — слабый, но настойчивый — наконец пробился сквозь броню ярости и решимости Морган. Она замедлила ход, позволив своей лошади сравняться с лошадью Элианы. Не глядя на девушку, она спросила хрипло: — Ты умеешь держаться в седле? Элиана вздрогнула от звука её голоса. Она медленно покачала головой, не в силах вымолвить слово. Морган поморщилась. Она что-то пробормотала себе под нос, что-то вроде «чертовы тепличные цветы», а затем резко придержала свою лошадь и сделала знак одному из гвардейцев. — Дайте ей поводья покороче. И покажите, как ставить ноги в стремена. Чтобы не сломала себе шею по дороге. Это не была забота. Это была практическая необходимость. Больная или мёртвая жена на руках была бы ещё большей обузой. Гвардеец, человек немолодой и, судя по шрамам, видавший виды, подъехал к Элиане. Его голос, когда он начал объяснять азы верховой езды, был грубым, но не недобрым. Элиана слушала, кивала, пыталась повторить. Слезы, наконец, выступили у неё на глазах — не от страха или обиды теперь, а от чистой, физической боли и унижения быть таким беспомощным грузом. Морган наблюдала за этим краем глаза, её лицо оставалось каменным. Но внутри что-то ёкнуло. Этот вид — дрожащая, бледная фигура, пытающаяся подчинить себе огромное животное, пока её щека пылает от её же руки, — был живым воплощением всего, что было неправильно в этой ситуации. Во всей её жизни. Она рванула поводья и снова поехала вперёд, оставив гвардейца заканчивать урок. Но её первоначальная ярость, та, что заставила её вырвать Элиану из дворца, начала оседать, обнажая под собой слой неловкости и чего-то, что отдалённо напоминало… стыд. Не только за пощёчину. За всю эту ситуацию. За то, что она, генерал, вынуждена тащить на войну испуганную девчонку, потому что не может справиться ни с императрицей, ни с собственными демонами. День тянулся мучительно долго. Они сделали лишь один короткий привал, чтобы попоить лошадей. Элиана слезла на землю, её ноги подкосились, и она едва устояла. Она отвернулась, когда Морган протянула ей флягу с водой. Морган застыла на мгновение, затем пожала плечами и отпила сама, прежде чем отдать флягу гвардейцу для Элианы. К вечеру они достигли первого военного лагеря на пути к границе. Здесь пахло уже по-другому: дымом костров, варёной похлёбкой, лошадьми, мужским потом и сталью. Солдаты, увидев генерала, замирали по стойке «смирно», но их взгляды с любопытством скользили по хрупкой фигурке в слишком большом кафтане позади неё. Морган проигнорировала их. Она отвела Элиану в свою походную палатку — просторную, но аскетичную, с походной кроватью, столом с картами и сундуком. — Здесь ты будешь спать, — сказала она, указывая на узкую складную кровать в углу, явно принесённую для неё. — Не выходи без охраны. Не разговаривай ни с кем. Еду будут приносить. Понятно? Элиана кивнула, не глядя на неё. Она стояла посреди палатки, маленькая и потерянная, на фоне карт сражений и оружия. Морган хотела что-то добавить. Может быть, сказать «отдохни». Или «завтра будет легче». Но слова застряли в горле. Всё, что она могла произнести, звучало бы как ложь или издевательство. Вместо этого она резко развернулась и вышла, чтобы отдать приказы, проверить дозоры, утонуть в привычных, понятных заботах командования. Война была простой. Война была честной. Там были враги, которых можно было убить, и цели, которые можно было достичь. А здесь, в этой палатке, оставалась тихая, живая проблема с отпечатком её пальцев на щеке. Проблема, которую она сама создала и которую теперь не знала, как решить. Кроме как бросить её в самое пекло и посмотреть, сгорит ли она. А если нет… тогда, возможно, придётся смотреть на неё по-другому. Но это «потом» казалось таким же далёким и нереальным, как мир во всей Империи.