дурман

      Мелкий декабрьский снегодождь стучал по крыше машины отрывисто и нервно, словно поставив себе целью испить последнюю каплю терпения Скэриэла Лоу.              Скэриэл сжал руль так, что костяшки побелели. В салоне стоял резкий запах алкоголя — судя по всему, Джером не только в усмерть упился, но и стал жертвой чужой неаккуратности, принял на тебя атаку чужим пролитым пивом.              Развалившись полулёжа, Джером смотрел на Скэриэла мутным, но теплым взглядом. Он улыбался — глупо и беззащитно, словно не знал, как плохо ему будет наутро.              — Ты знаешь, у тебя… у тебя такие волосы, — выдавил он наконец, протягивая руку, которая тут же бессильно упала, не дотянувшись до Скэриэла. — Чёрт. Я хотел потрогать.              Скэриэл молчал. Он молчал всю дорогу от этого проклятого притона, где толпа придурков — новых «друзей» Джерома, — отмечала день рождения гребаного Шерра.              Скэриэл молча вытащил его на улицу, молча отбил его от какого-то незнакомого ему урода, который, хлопая Джерома по плечу, процедил сквозь зубы, лишь завидев Скэриэла: «И что ты с этим отбросом водишься, Батлер? Он же тебя в гроб загонит».              Скорость, с которой Джером обрастал новыми знакомствами, Скэриэлу не нравилась, как и тенденция Батлера пропадать куда-то пусть даже на час-другой, не ставя его в известность.              Скэриэл лишь посмотрел на урода. Посмотрел так, что тот побледнел и отшатнулся. Скэриэл не сказал ни слова, не стал, потому что Джером бы не оценил, если бы, приехав за ним, Скэриэл влез в драку.              Он просто взял Джерома под локоть и поволок к машине, чувствуя на спине десяток осуждающих, брезгливых взглядов. «Недо-друзья», как мысленно окрестил их Скэриэл, ненавидели в Лоу всё, а он презирал их за тупость и ограниченность, да и вообще с удовольствием бы устроил им билеты на тот свет, если бы они не были пока ему самому нужны для дела.              — Скэр, — Джером снова заговорил пьяно-задушевным голосом. — Ты… это… самый красивый человек из всех, кого я видел. Правда. Я… я иногда смотрю на тебя и думаю… как это вообще возможно? Почему ты такой?              — Впервые вижу тебя настолько сказочно пьяным, — поделился Скэриэл. — Звучишь очень позорно, записать бы тебя на видео, чтобы завтра ты полюбовался, да руки заняты.              — Ты такой умный, — блаженно выдохнул Джером, энергично кивая. — Вот бы тебя…              Он тяжело задумался, нахмурился, и лоб его прорезала морщинка.              — …не тянуло бы на чистокровок, — закончил он наконец тяжелое размышление.              — Не тебя ли на них потянуло? — тут же ехидно заметил Скэриэл. — Какого черта ты пишешь Готье сообщения? Откуда у тебя вообще его номер?              Джером нахмурился еще сильнее. Если он сейчас посмеет солгать, Скэриэл просто высадит его на трассе и уедет, если он солжет недостаточно убедительно при этом, Скэриэл его…              — Пошел он нахер, — наконец резюмировал Джером.              — Это не ответ на мой вопрос, — Скэриэл покосился на Джерома.              — Вопрос? Какой вопрос? — тот осоловело моргнул, а после расплылся в улыбке. — А-а-а… Вопрос…              Он придвинулся к Скэриэлу и предательски-честно признался:              — Это он мне впихнул свой номер. Мне на него по-е-бать.              — Но ты его сохранил, — недовольно протянул Скэриэл.              — Но тебе же на него не поебать, — от улыбки Джерома не осталось и следа. — Твои чистокровки — теперь и мои чистокровки. А я об этом не просил!              Он обиженно толкнул Скэриэла в плечо и тихим, но неожиданно игривым тоном добавил:              — Не ревнуй, дурачок. Я только твой.              Скэриэл хотел ответить что-то язвительное, но лицо Джерома резко изменилось. Восторженная пьяная муть в глазах сменилась паникой, затем стеклянной пустотой. Он замер, губы его побелели.              — Скэр, — сипло выдавил он.              Скэриэл выругался и резко потянул руль в сторону, сворачивая к обочине. Он едва успел заглушить двигатель, как Джером уже рванул к двери, с трудом нащупывая ручку.              Скэриэл выскочил со своей стороны, обежал машину. Джером уже стоял на коленях на мокром асфальте, судорожно хватая ртом холодный воздух, плечи его тряслись.              — Вот чёрт, — пробормотал Скэриэл беззлобно.              Он подошёл, опустился рядом на одно колено и просто положил ладонь Джерому между лопаток, другой рукой взял за плечо, чтобы его не качнуло вперёд.              Джером весь напрягся, издал жалкий, захлёбывающийся звук, извергая на обочину содержимое своего желудка. Скэриэл держал его, чувствовал под ладонью каждый судорожный вздрагивающий вдох, каждый спазм.              Когда Джерома перестало тошнить, Скэриэл потянул его назад. Джером обмяк, безвольно откинувшись на его руку, дыша ртом.              — Всё? — коротко спросил Скэриэл.              Джером, не открывая глаз, кивнул. Он был серый, жалкий и абсолютно протрезвевший на какие-то три секунды.              Скэриэл вытащил из кармана смятую, но чистую бумажную салфетку, сунул ему в руку.              — Утрись. В машине, кажется, была вода. Прополощи рот, и поедем домой.              Джером послушно, как ребёнок, вытер лицо, потом поднял на него блестящие от влаги глаза.              — Извини, — хрипло прошептал он. — Я… испортил тебе вечер.              Взгляд Скэриэла смягчился на долю секунды, прежде чем снова стать колючим.              — Садись в машину. Об этом мы поговорим утром.              Когда Скэриэл резко свернул на их улицу, шины жалобно взвизгнули на мокром асфальте.              — Ты такой заботливый и добрый, — забывший об инциденте на дороге и снова подозрительно довольный Джером улыбался. — Ты не принц Запретных земель, ты прекрасный принц…              Он прищурился, словно оценивая достоверность своего утверждения, а после кивнул.              Джером никогда такого не сказал бы, трезвый — так точно. Трезвый Джером был скуп на слова, особенно на слова о чувствах и тем более на комплименты.              Его привязанность выражалась в действиях: в том, как он прикрывал его собой, в том, как ворчал, но стирал его вещи, в том, как целовал его в темноте, будто боялся, что при свете это будет выглядеть слишком откровенно.              — Заткнись, Джером, — буркнул Скэриэл, паркуясь у дома. — Ты нажрался и несёшь чушь.              — Я-я-я… трезв! Как… Эм… — возразил Джером с пьяной серьёзностью. — Абсолютно… кристально. Ты чё, сомневаешься?              Он посмотрел на Скэриэла с подозрением.              Скэриэл выключил зажигание. Усталость навалилась неприятной тяжестью.              — Выходи. Давай, я помогу, — наконец вздохнул он.              Вытащить Джерома из машины оказалось той ещё задачей. Тот был вялым и непослушным, повис на Скэриэле, тяжёлый, пахнущий виски и чем-то ещё, сладким и дурацким.              — Ты такой сильный, — восхищённо прошептал Джером, пока Скэриэл, тяжело дыша от усилия, вёл его ко крыльцу. — Я всегда это знал. Ты просто… герой. Мой герой. Супермен. Человек-паук. Капитан Октавия!              «Заткнись», — хотелось повторить Скэриэлу, но он молча копался в кармане в поисках ключей, чувствуя, как по спине пробегают мурашки от тёплого дыхания в шею.              Внутри дома было тихо и прохладно. Скэриэл втолкнул Джерома в прихожую, снял с него промокшую куртку, потом присел на корточки, чтобы стянуть с него ботинки.              Джером стоял, пошатываясь, и смотрел на него с обожанием, от которого становилось не по себе.              — Я не хотел идти, — вдруг сказал Джером, пока Скэриэл расшнуровывал его ботинки. — Кэм… Доебался очень. Типа Адам обидится, и… А где мой кактус?              Скэриэл резко встал.              — Твой кактус ночует в машине. Я за ним сейчас не пойду, — холодно ответил он, и Джером насупился.              — Он замёрзнет.              — Придется ему это пережить.              — О нем надо забо… заботиться… — пьяно прохныкал Джером. — Ты не понимаешь!              — Куда мне до глубин твоего пропитого разума, — закатил глаза Скэриэл, и хотел отойти, но Джером повис на нем снова.              — Он похож на тебя, — тихо и невнятно сказал он куда-то Скэриэлу в плечо. — Такой же колючий. И никому, кроме меня, не нужный.              Это было так лишено обычной джеромовой осторожности, что Скэриэл на мгновение замер. Потом взял его под руку и повёл в гостиную, к дивану.              Уложить его оказалось проще. Джером рухнул на диван, вздохнул с облегчением и уставился в потолок. Потом перевёл взгляд на Скэриэла, который стоял рядом, не зная, что делать дальше. Уйти? Оставить его здесь?              — Скэр?              — Что?              — Спасибо, что… ну… приехал.              Скэриэл фыркнул.              — А были варианты? Бросить тебя на растерзание этим гиенам?              — Они не гиены, — запоздало вступился Джером за друзей. — Они просто…              — Тупые и конченные? Согласен.              Джером слабо усмехнулся.              — Да. Наверное. Но ты приехал. Ты всегда… Вытаскиваешь меня из задницы.              «И загоняю тебя туда же».              Джером замолчал, и в тишине снова застучал дождь по окну. Потом Джером повернулся на бок, устроившись поудобнее, и посмотрел на Скэриэла снизу вверх. Его взгляд был сонным, но насколько возможно сосредоточенным.              — Скэр?              — Джером, я сейчас пойду спать.              — Подожди. Один вопрос.              Скэриэл замер, предчувствуя неладное.              — Можно я попрошу один поцелуй?              Вопрос повис в воздухе, нелепый, наивный, пьяно-откровенный. Скэриэл почувствовал, как всё внутри него напряглось и отвердело.              — Нет, — сказал он резко.              — Почему? — в голосе Джерома, казалось, не было обиды, только искреннее любопытство. — Потому что я сейчас… Воняю, да? Тебе противно?              — Потому что ты пьян и ничего не соображаешь. А я не хочу быть тем, кого ты завтра не вспомнишь, — холодно ответил Скэриэл.              — Я всегда тебя помню, — возразил Джером. — Даже когда ты… Ну… Ночью ко мне спящему заползаешь. Как змея. Скэр, ты змея?              — Да. Анаконда. Как в фильме, помнишь? Сожру тебя, ты и не заметишь, — Скэриэл нахмурился.              Он знал, что трезвый Джером никогда бы не попросил поцелуя так просто, без подтекста. Трезвый Джером целовал его, когда уже не мог не целовать, когда напряжение между ними достигало точки кипения, а сейчас…              — Так можно поцелуй?              — Нет, Джером, — повторил Скэриэл твёрже. — Спи.              Джером секунду выглядел огорчённым. Он моргнул, но тут же улыбнулся. Привычным образом смирился.              — Ладно. Тогда… спокойной ночи, змея. Капитан Октавия. Анаконда. И кактус забери! — он зачем-то отдал Скэриэлу честь и захихикал, закрыл глаза, повернулся лицом к спинке дивана, а после тихо-тихо выдавил: — Я тебя люблю.              Скэриэл остался стоять, чувствуя себя последним придурком. Он смотрел на спину Джерома, на растрёпанные волосы на затылке, на подрагивающие то ли от смеха, то ли от пьяных слез плечи.              Скэриэл сделал шаг вперёд, потом ещё один, опустился на колени на пол рядом с диваном. Медленно, будто против своей воли, наклонился и, потянув Джерома за плечо, чтобы тот повернул к нему лицо, прикоснулся губами к его лбу, к тёплой, слегка влажной от пота коже.              Поцелуй был лёгким, мимолётным, целомудренным, как поцелуй на ночь для ребенка.              Джером вздрогнул, но не открыл глаза, только уголки его губ дрогнули в слабой улыбке.              — Завтра тебя придавит похмельем, — прошептал Скэриэл ему в висок, и голос его сорвался. — И я тебе не сочувствую. Могу только добить из милосердия.              Джером глупо, но счастливо хихикнул.              — Буду ждать.              Скэриэл отполз назад, устроился рядом с диваном и обхватил колени руками. Он сидел так, спиной к Джерому, и слушал. Сначала дыхание Джерома было неровным, прерывистым, потом стало глубже, спокойнее. Ровный ритм вдохов и выдохов заполнил комнату, смешался с шумом дождя за окном.              Скэриэл не двигался. Он сидел на холодном полу и чувствовал контрастный жар в щеках.              Это было глупо, слабо, и он ненавидел себя за эту слабость. За то, что не смог устоять перед пьяным, глупым, откровенным Джеромом, который говорил то, о чём трезвый молчал.              Но больше всего Скэриэл ненавидел то, как ему сейчас было спокойно. Как этот звук ровного дыхания за спиной убаюкивал что-то дикое и колючее внутри. Как будто только здесь, в этой тишине, рядом со спящим Джеромом, он мог перестать быть Скэриэлом Лоу, вечно готовым к бою, а побыть просто Скэром.              Он мог быть тем, кто сидит на полу и слушает, как спит человек, которого он любит чуть больше, чем ненавидит весь остальной мир.              Прошло время, дождь стих. Джером во сне повернулся и уронил на пол руку. Скэриэл вздрогнул, очнувшись от своих мыслей. Он поднялся, аккуратно поднял руку Джерома и уложил её обратно, потом взял с кресла мягкий плед, в который они по очереди, а порой даже и вместе любили кутаться холодными вечерами, и накрыл его.              Джером что-то пробормотал во сне и уткнулся носом в плед. Его лицо, избавленное во сне сном от напряжения и алкогольной дури, выглядело спокойным и беззащитным.              Скэриэл постоял ещё мгновение, глядя на него, потом повернулся и вышел из комнаты, оставив кухонную дверь приоткрытой, чтобы услышать, если Джерому станете плохо.              На кухне он запрыгнул на узкий подоконник, прижал лоб к холодному стеклу и уставился на тёмную улицу. В ушах звучали пьяные и самые честные слова, которые он когда-либо слышал от Джерома Батлера.              «Я тебя люблю».              И Скэриэл знал, что завтра, когда Джером проснётся с раскалывающейся головой и смутными воспоминаниями, он не будет ему об этом напоминать. Он будет ворчать, принесёт ему воды и таблеток, будет хмуриться и отворачиваться.              Скэриэл сделает вид, что не слышал ничего, а Джером — что ничего не говорил. Потому что это — их язык, их способ выживать там, где слова слишком опасны, а молчаливые действия — единственная валюта, которой они могут доверять.              Но здесь, в тишине ночи, он позволял себе насладиться этим знанием. Знать, что под слоями злости, ревности, боли и вечной войны с миром между ними лежала эта простая, неудобная правда, которую вытащил на свет пьяный, глупый, беззащитный Джером.              Скэриэл был для него настолько важен, и это ощущалось одновременно спасением и приговором, потому что в глубине души он понимал — Джером важен для него не меньше.