foresight

***

      Холодная пластиковая бутылочка йогурта приятно обожгла ладонь. Чимин сначала поставил её на самую видную полку холодильника, куда дотягиваться с его ростом было удобнее всего, но затем, передумав, потянулся, и поставил её повыше, прямо под светодиодной лампой. Его йогурт. Его завтрак. Купленный после изматывающей репетиции, после которой всё тело ныло, а в горле стоял ком от усталости, и хотелось совсем не йогурт, а простого человеческого — добавить время на поплакать в расписание. Он заслужил этот персиковый йогурт. Он заслужил маленькую поблажку от вечных диет.       «Если его тронут мемберы, я объявляю войну», — проворчал он себе под нос, потянулся за телефоном, привычно оттягивающим карман спортивных штанов и… расстроенно выдохнул от досады. Чёрный экран не реагировал ни на какие нажатия.       Именно сегодня, конечно, был тот самый день, когда он забыл поставить его на зарядку на ночь, после чего смотрел видео в машине, из-за чего он и разрядился быстрее обычного.       Взгляд раздражённо и немного отчаянно метнулся по открытому пространству общаги. Его телефон был мёртв, но доказательство должно быть представлено общественности немедленно, иначе его завтрак обречён. Сегодня вечером он планировал съесть максимум пару ложек легкого салата, и на утро даже его привыкший к голодовкам организм будет зверски хотеть есть. В сознании тут же, как в каком-нибудь клишированном аниме, вспыхнула ярко-жёлтая лампочка накрывшего его озарения. Намджун-хён, всегда организованный и предусмотрительный — конечно же, в кавычках — вечно оставлял в общей комнате свой старый запасной телефон.       «На всякий пожарный», — говорил он. Этим телефоном, как и многими другими вещами, мог воспользоваться каждый. Лидер ни в чём не отказывал младшим, тем более в такой мелочи.       Чимин быстро нашёл знакомый серебристый корпус с разбитым экраном на журнальном столике. Ничего предосудительного, просто сфотографировать йогурт и отправить в групповой чат с грозным предупреждением. Он включил камеру, навёл на сияющую белизной полку…       Щелчок.       На экране за долю секунды проявилось совсем не то, что он только что видел. Вместо одинокой бутылочки на полке красовалась… рука. Длинные, изящные пальцы, которые он видел тысячу раз, когда те брали микрофон или листали тексты песен. Эти пальцы обхватывали его йогурт. А в полумраке, подсвеченный светом открытой дверцы холодильника, ухмылялся сам Намджун, хозяин вещицы в руках Чимина. Не лидер и не образец для подражания, которым они привыкли его считать, а наглый Намджун-воришка, с чиминовым йогуртом в руке, тот, кто умудрялся съедать всегда именно то, что Чимин покупал для себя и просил остальных не трогать — Чимин не всегда мог это доказать, но он точно знал, на кого указывать пальчиком в таких случаях. На заднем фоне, прямо за его широкой спиной, виднелись цифры на электронных часах микроволновки: 03:47.       Чимин моргнул, оторвал взгляд от экрана и снова посмотрел в холодильник, думая о том, как глупо, наверное, сейчас выглядит со стороны. Йогурт стоял на месте, нетронутый, холодный и совершенно точно существующий. В данный момент времени. Он снова взглянул на фото. Изобличающее. Почти злорадное. Третий час ночи ещё не наступил, Намджун-хён был в студии звукозаписи, а он сам поставил йогурт в холодильник всего пару минут назад.       «Что за…?» — прошептал Чимин, часто-часто моргая, в надежде, что просто мерещится всякое от недосыпа.       Фото осталось на том же месте в галерее, ничего не изменилось.       Может, это старое фото? Но — нет, время и дата были сегодняшними, правильными. Камера сломалась. Должно быть, это какой-то глюк, системный сбой. Старый телефон, что с него взять. Скорее всего, это какое-то старое фото, которое отобразилось на неправильном месте в галерее, а новое, то, что Чимин только что сделал, возможно, и вовсе не сохранилось.       Чимин вышел на кухню, отлипнув от холодильника. Может, это не телефон, а сам Чимин перегрелся на тренировке? Он навёл камеру на пустой диван у окна, где обычно валялся после тренировок. Щелчок. На экране появился он же, спящий, укрытый пледиком, который обычно воровал у Джина, потому что его комната — самая ближайшая к дивану, и с его кровати проще всего стащить мягкое покрывало, пока старший не видит, за что частенько получал в шутку по попе от него же. Но сейчас диван был пуст. Даже плед находился где-то на своём законном месте и явно не здесь.       Один раз ничего не значит. Два — совпадение?       Проверять нужно ещё и ещё, чтобы узнать наверняка.       Сердце застучало чуть быстрее. Любопытство, острое и щекочущее, затмило первоначальное недоумение. Чимин шустро навёл объектив на обеденный стол, вернувшись в кухонную зону. Щелчок. Стол на сделанном фото оказался завален учебниками и ноутбуком Хосока. Ничего необычного. Необычно только то, что сейчас, в реальности, их там не было. Стол был девственно пуст — Чимин сам только что разобрал пакеты с продуктами, которые свалил в кучу на него. Он уже было решил, что правда сошёл с ума от усталости, как вдруг заметил на заднем плане фотографии, в дверном проёме, чью-то спину.       Тело в чёрной футболке, широкие плечи, знакомый наклон головы… Юнги.       Но Юнги на данный момент в общежитии не было.       Чимин непроизвольно сморщился. Даже на глючной фотографии тот умудрялся выглядеть отстранённо и вызывать раздражение одним своим видом. Бесит.       Бесит. Бесит.        С самого дебюта между ними существовала невидимая, но прочная стена. Юнги избегал его, отвечал односложно, а если их загоняли в одну комнату, атмосфера сразу же становилась ледяной. Чимин в ответ и сам начал испытывать к нему глухую, необъяснимую неприязнь. Старший сам воспитал в нём это отношение, ведь Чимину даже по характеру не свойственны настолько сильные проявления эмоций, похожие на зацикленность. Казалось, это было взаимно и несправедливо — Чимин же ничего плохого ему не сделал, Юнги начал первым, за что и получал стабильное шипение в ответ. На людях они все довольно быстро привыкли скрывать истинные чувства и отношения между участниками, по этому судить нельзя. Просто Юнги, видимо, такой человек — хорошо скрывает истинное лицо, а на деле — та ещё сволочь.       Размышления прервал звук проворачивающегося ключа в замке. Дверь открылась, и в квартиру вошёл Джин с сумкой из магазина. Видимо, после репетиции он тоже решил закупиться, но они разминулись по пути. Зря не спросил у хёна, куда он собирается, когда расходились — не пришлось бы самому идти в супермаркет, глядишь, и всей этой странной ситуации получилось бы избежать. Джин прошёл мимо Чимина тем маршрутом, который вёл от двери мимо дивана в общей комнате к кухне, прямо как на одной из тех самых «глючных» фотографий, которые теперь десятками заполнили галерею сломанного телефона Намджуна. Та же одежда, что и на снимке, та же сумка. Это фото вполне могло быть сделано и в другой день, просто прогрузилось в галерее только сейчас. Может, через время туда подгрузятся и те, что Чимин нащёлкал сегодня?       Может, Намджун умудрился утопить и этот мобильный тоже? И теперь он показывал старые фото вместо новых?       — Чимин-а? Ты чего там замер? — спросил Джин, снимая наушники. — Лицо бледное. Опять на диете сидишь?              Чимин сидел на кухонном гарнитуре краешком бедра, болтая одной ногой в воздухе и копаясь в настройках телефона, выискивая переключатели дат и времени, увлечённо пытаясь понять, в чём же всё-таки дело. Юнги часто на него ворчал, когда он так сидел, поэтому для Чимина было делом чести нарушать это правило время от времени.       — А? Нет, — он чуть ли не подскочил, судорожно выключив экран телефона и прижимая его к груди. — Всё в порядке. Просто… телефон разрядился, а я хотел сфоткать йогурт, чтобы вы его не съели.       Джин фыркнул, достав из пакета яблочный сок:       — Твой священный обезжиренный мегабезвкусный йогурт? Не тронем, клянусь. Я сфоткаю и отправлю, не беспокойся. А ты нашёл тоже, на что фоткать — на телефон Намджуна! У него ни одна вещь не работает по назначению. Я ему скажу, что ты его старьём пользуешься, чтобы ему стало стыдно за то, что он такой растяпа.       — Он не против, — буркнул Чимин.       Джин лениво поднял свой телефон со стола, на который его положил, как только вошёл, и щёлкнул камерой, направленной в сторону холодильника. Чимин через плечо глянул на фото, которое хён сделал. Всё было нормально. Просто йогурт на полке.       — Всё, предупреждение вынесено, — он отправил фото в чат, а затем положил телефон обратно на стол. — Намджун, кстати, пару минут назад звонил, сказал, что задерживается в студии. Он взял новый телефон. Этот, видимо, тут теперь и останется.       Чимин согласно хмыкнул, продолжая болтать ногой с чуть усилившейся амплитудой и напряжённым мыслительным процессом, отразившемся на красивом лице. Джин смерил его подозрительным взглядом, а-ля: "захочешь — расскажешь", — и ушёл в свою комнату, напевая что-то себе под нос.       А младший так и застыл посреди кухни, глядя на безобидный корпус старого телефона, лежащего перед ним на столешнице. Звучала тихая музыка из комнаты Хосока, за стеной чуть дальше слышался смех Чонгука и Тэхёна. Обычный вечер. Но Чимину отчего-то было неспокойно. Что за фигня с этим телефоном? Знает ли сам Намджун об этом интересном баге?       Он взял вещицу снова. Задумчиво покрутил в руках. Намджун-хён не вернётся за ним до завтра. У Чимина есть целая ночь. Целая ночь, чтобы раскрыть тайну камеры, которая видела то, чего ещё не было. И которая, как он уже смутно догадывался, только что показала ему не просто какое-то фото лидера, а будущее — будущее, где его йогурт будет украден в три часа ночи.       Что ещё она может показать?       Он всегда знал, что у кого-то из них рано или поздно начнёт посвистывать фляга на нервной почве. Только не думал, что этим кем-то окажется он сам. С другой стороны, это один из самых безобидных способов сойти с ума из тех, о которых было известно Чимину.       Чимин долго жил с Чонгуком. Он знал их очень и очень много.       Тихо цокнув, он снова прислушался к привычным звукам для их общежития: за стеной журчала вода в душе у кого-то из участников, из комнаты Джина уже доносились приглушённые звуки игры. Все стремились успеть заполнить редко появляющееся свободное время чем-то, что то и дело выпадает из слишком плотного расписания. Они привыкли всё время чем-то жертвовать, поэтому научились ревностно защищать каждый кусочек отдыха, каждую освободившуюся минутку.       Если Чимин будет знать о чём-то наперёд, не станет ли ему хоть чуточку проще жить? Зная он, хотя бы, когда в очередной раз столкнётся в коридоре у душевой с Мин Юнги, как обычно начав скандалить на пустом месте или когда Тэхён в следующий раз ворвётся его в комнату без стука, застав его в неподходящий момент? Просто чтобы избежать некоторых неприятных моментов? Оптимизировать время?       Неужели это не было бы так же здорово, как Чимин себе представляет?       Этот старый телефон в его руке ощущался теперь не просто куском пластика, а порталом в завтра, игрушкой, с которой он не прочь был поразвлечься, пока никто не видит.       Он мог бы не только следить за передвижениями Юнги — по правде, ему совсем не хотелось бы специально за ним следить, даже чуточку — вредный хён самый предсказуемый и скучный из всех его хёнов, но он мог бы узнать что-то и о других, что можно было бы использовать в своих целях. Например, узнавать, когда Намджун снова позарится на его еду. И почему у них так совпадают вкусы? Или же когда он пойдёт тренироваться в спортзал, чтобы увязаться за ним и поболтать или даже пробраться за ним невзначай, чтобы незаметно поглазеть.       Да, у Чимина были и свои маленькие слабости. А также свои цели, в которых не помешало бы использовать немного магии, если она всё же существует.       Нужно только правильно подобрать ракурс, чтобы предсказать заранее, где камера сможет найти каждого из обитателей дома. Где-то, где пролегает их привычный маршрут. Проще всего действовать в ограниченном пространстве, поэтому выходить на улицу ради пары фото Чимин не стал — вероятность найти что-то полезное резко падает за дверьми.       Первой целью стал большой диван. Щелчок. На экране спустя секунду проявился Чонгук, свалившийся на бок в беспамятстве. На полу валялся выпавший из его руки джойстик. Рот был смешно приоткрыт — Чонгук явно как обычно громко храпел как раз из-за этого, а на телевизоре напротив него замерла заставка игровой консоли, которую он не выключил прежде, чем провалиться в сон.       «Гук-а, похоже, сегодня опять уснёт тут», — мысленно усмехнулся Чимин, разглядывая милую картинку.       Предсказать место, где заснёт Чонгук в следующий раз, было непросто — он с одинаковой вероятностью обнаруживался спящем в комнате у каждого хёна в произвольном порядке, не зависящем ни от каких обстоятельств, или же на общей территории везде, где мог найти мало-мальски удобное положение для сна. Как домашний кот. Молодой организм — что с него возьмёшь. Но Чимин любил ловить Чонгука в самых компрометирующих позах, поэтому наводку сохранил и запомнил.       Затем он перевёл объектив на кухонную стойку. Щелчок. Чимин тут же поморщился, разглядывая полученное фото. Шуга, ссутулившись, держал в руках большую чёрную кружку, из которой тонкой струйкой вверх поднимался пар. Его лицо было безмятежным, даже умиротворённым, каким оно бывало только в моменты полного спокойствия. А именно — тогда, когда на горизонте не наблюдалось Чимина, поэтому для самого Пака это зрелище было редким в своей ненаигранности. Никаких тебе грозных хмыков или язвительных замечаний. Просто Шуга-хён и его вечерний кофе. Да-да, Мин Юнги, оказывается, и вне телевизионных камер бывает нормальным.       Следующей Чимин сфотографировал дверь балкона — пусто, самое обычное фото, полностью соответствующее действительности. Странно, ведь там тоже время от времени можно было обнаружить ворчуна. Но — никаких аномалий.       Пуфик в углу — пусто. Видимо, камера показывала не всё подряд, а какие-то значимые, может, повторяющиеся моменты. Или те, что должны были случиться совсем скоро.       Он не ошибся в предположениях.       Через час притихшее было общежитие вновь наполнилось жизнью, выливающейся из комнат на общее пространство. Вернулся, всё-таки, усталый, но довольный Намджун — видимо закончил сводить новый трек, вылез из свой комнаты принявший душ и намазавшийся своей сотней баночек Хосок. Все собрались на быстрый ужин — гречка с куриной грудкой, заботливо разделённая на порции Джином. И вот, Чонгук, поев, плюхнулся на тот самый диван, взял геймпад… а уже через двадцать минут его голова склонилась набок, и из приоткрытого рта потекло тихое посапывание вперемешку со слюнями. В точности как на фото.       Сломанный мобильник смог угадать всё в точности до его храпа.       Чимин, сидевший прямо напротив в кресле и ковырявшийся в салате, почувствовал холодок, поползший липкой волной по спине. Даже фото слюнявого тонсена уже не казалось такой заманчивой наградой. Он напряжённо скользнул взглядом на кухню, проверяя ещё одно предсказание. Туда, как по расписанию, направился Шуга. Достал свою чёрную кружку, засыпал кофе, залил кипятком. И через минуту он уже стоял у окна, в той же позе, с тем же безмятежным выражением лица, смотря в ночную тьму.       Это было невероятно.       И до колик пугающе.       Чимин, глядя на всё это, ощущал чувство, чем-то похожее на дежавю, будто когда-то уже видел это всё в своём сне.       Он и видел, сотню раз, всё тоже самое — всё это повторялось изо дня в день, меняя лишь незначительные детали, которые легко и быстро уплывают из памяти.       Вернувшись глазами к Шуге, он с отвращением заметил на себе ответный взгляд, тут же показав в ту сторону язык и уткнувшись обратно в салат — обдумывать свои тяжкие думы.       Когда все остальные постепенно разошлись по комнатам, Чимин, притворившись, что ищет на диване под задницей Чонгука наушники, снова взял телефон Намджуна, который до этого специально положил на видное место. Весь вечер он так никому и не пригодился. Руки чуть дрожали, когда он разблокировал экран и открыл галерею. Чимин листал и листал, решительно ничего не понимая, но… снимков не было. Тех самых. Не было спящего Чонгука. Не было Шуги с его противным, чёрным, как его тощая душонка, кофе. На их местах остались только старые, забытые фото Намджуна — какие-то скриншоты текстов, фото студийного оборудования, невыразительные селфи.       Все его доказательства пропали!!!       Значит, они исчезали. Сбывшись. Будущее становилось настоящим и стирало предсказание.       Мысли в голове Чимина лились хаотичным потоком, резко возвращаясь к тому, с чего всё началось. Йогурт. Он снова открыл камеру и навёл её на холодильник, теперь уже в полной темноте, освещённой только светом экрана. Щелчок.       На экране, на удивление, появилось то же фото. Намджун, 03:47, хитрая улыбка, йогурт в руке. Будущее, которое ещё впереди. Которое должно случиться сегодня ночью.       Предсказания работали так, что на снимках появлялось только то, о чём знал в общих чертах сам Чимин. Это объясняет, почему сейчас на фото не появился Намджун, ворующий что-то ещё — потому что сегодня в холодильник лично для себя он положил только йогурт. Чимин знал, что кто-то его сворует — и получил подтверждение. Он знал, что Чонгук будет спать, а Юнги — пить кофе и получил именно это.       Тогда в чём польза от предсказаний?       Азарт заиграл в нём с новой силой. Даже если и в мелочах, которые случатся в любом случае, рано или поздно, эти обычные, бытовые снимки сбываются, значит, камера работает. И значит, у него в руках — ключ к завтрашнему дню. Пусть даже к завтрашнему завтраку, не позже, но это уже было чем-то магическим и прикольным.       С Чимином никогда не случалось чего-то такого — из ряда вон.       Он был обычным, и жизнь у него была самая обычная. Не считая, конечно, рода его профессиональной деятельности. Но побыть героем фантастического сериала было весело. Никто не знал его секрет. Чимин стал практически Питером Паркером всего за один вечер.       Он дождался, пока в коридоре погас свет и стихли последние шорохи. Полночь давно миновала. Чимин, как тень, скользил ногами в мягких носочках по тихому, спящему общежитию, прижимая к груди чужой телефон. Он внезапно этой ночью стал исследователем тайн вселенной, которая умещалась в стенах их общего дома.       Щелчок.       Пустой коридор. На фото он тоже оказался пустым.       Щелчок.       Прихожая с аккуратно расставленной обувью. На фото всё так же.       Щелчок.       Кухня, чистая и блестящая. И на фото — просто кухня.       Неужели сломалась?       Он фотографировал всё подряд, уже не ожидая чуда в каждом кадре. Стол, на котором всё ещё стояла пара чашек после ужина. Кресло-мешок, в котором любил прятаться с телефоном, накинув на голову капюшон, Тэхён. Книжную полку, заваленную тетрадями, книгами и грамотами.       Практически все снимки были обычными, показывали просто предметы. Но иногда…       Иногда вспыхивало и будущее. Их будущее. Общее.       Милое, тёплое, бытовое.       Вот Джин и Чонгук, как и тысячу раз до этого, сцепились в шуточной битве на диване, оба с оскалами восторга и азарта на лицах. Кто-то из них явно проиграл другому в игре. Судя по выражениям лиц — на этот раз это Сокджин.       Вот Хосок, танцующий один под утро перед большим зеркалом в зале, поодаль от дивана, перед большим окном, весь в потоке. Вот Тэхён, завёрнутый в плед, смотрящий в то же окно на рассвете с чашкой чего-то горячего в руках.       Вот они все, толпящиеся на крохотной кухне, пока Шуга пытается что-то жарить, а Намджун что-то ему объясняет, жестикулируя и этим его отвлекая, судя по насупившемуся взгляду Шуги, при этом смеша всех остальных.       Эти картины наполняли Чимина странным теплом. Это была их жизнь. Настоящая, непарадная. Жизнь, которую он знал и любил, даже со всеми её мелкими конфликтами и усталостью. Камера ловила эти кусочки счастья, разбросанные по времени, как ловит солнечных зайчиков на стене разыгравшийся кот.       Стало жаль, что эти фото, сбываясь, исчезают бесследно. Никто не заснимет их в эти моменты со стороны, а если снимет Чимин — то как же он сам попадёт на фото? Моменты ценны тем, чтобы их проживать, а не снимать на камеру. И, всё же, жаль, что нельзя сохранить всё до последней секунды.       Чимин обещает себе, что как только заработает побольше денег — купит себе свою собственную камеру и начнёт снимать влоги. Пусть хоть так какие-то моменты останутся с ним.       Он почти дошёл обратно до конца коридора, обойдя всю их небольшую общую территорию. Он вернулся туда, где располагались их комнаты. Рука по привычке сама потянулась к ручке своей двери, но взгляд Чимина упал на соседнюю.       Дверь Юнги.       Между ними всегда висела эта незримая, ледяная стена. Вроде и прозрачная, а истинных мотивов не увидеть. Чимин всегда думал, что неплохо разбирается в людях и знает, как расположить их к себе, но именно с Юнги его обаяние дало сбой. Юнги оказался исключением, не поддающимся никакому логическому объяснению. Чимин был не только красивой оболочкой — он терпеть не мог что-то не знать. И, встретив что-то необъяснимое, его пытливый ум уже не давал ему покоя.       Во рту кислым проявился привычный привкус неприязни, смешанной с обидой. Что может показать камера там, за этой дверью? Может, пустую комнату? Может, Юнги, мрачно уставившегося в стену? Что он делает там, один, когда Намджуна нет в комнате? Как они вместе вообще уживаются?       И как же так получилось, что его самый любимый хён живет с самым противным?       Чимин почти решил не проверять, но любопытство его пересилило. Он навёл объектив на тёмное дерево двери. Просто на дверь.       Щелчок.       Экран ярко светился в темноте. Чимин присмотрелся.       На фото была не пустая комната, не дверь и даже не хмурый Юнги.       Неожиданно — но на фото появилась их гостиная. И на диване, в луже утреннего солнца, спали двое. Один из них, прижавшись лбом к плечу другого, был он сам, Чимин. Его лицо выглядело безмятежным, расслабленным. А второй… Вторая рука, лежащая на его талии, с длинными, знакомыми пальцами, принадлежала Юнги. Его профиль был виден частично, но это был точно он. И выражение на его лице, даже во сне, было не отрешённым и не грубым. Оно было… мягким. Почти нежным.       Чимин выронил телефон из ставшей слишком влажной ладони. Он едва успел поймать его на лету, прижав к животу. Сердце бешено колотилось о рёбра. Чимин снова, с дрожью, поселившейся в ослабевших пальцах, посмотрел на экран. Фото всё ещё было там. Оно не исчезло. Потому что не сбылось. Потому что это было будущее, которое… которое казалось совершенно невозможным.       Глупый, глупый Чимин.       В нём поселилось странное, пугающее чувство нереальности происходящего. Он медленно, как во сне, поднял голову и посмотрел на дверь. За ней была тишина. Там спал человек, который его тихо, но открыто ненавидел. Человек, который ни разу со времён дебюта даже не взглянул на него по-человечески. Ночевал ли Намджун сегодня там же?       Кто знает, сможет ли он теперь Чимина защитить.       Едва ли он сам, по своей воле, стал бы спать на одном диване с этим злобным карликом.       Намджун всегда разнимал их с Юнги, всегда Чимина защищал, даже если он был не прав. Чимин младше — и часто пользовался этим преимуществом себе во благо, если это касалось возможности оставить за собой последнее слово в споре.       Как только Чимин попал в состав группы, между ним и Юнги сразу же сложились странные отношения — Юнги с самого начала его избегал, никогда не разговаривал лично, не оставался наедине, а если Чимин обращался к нему сам — реагировал странно и отрешённо, либо, и вовсе, грубо. Дружелюбному подростку это засело в сердце очень крепко. Постепенно, после такого отношения, Чимин и сам начал чувствовать к нему страх, неловкость, плавно перетёкшую в неприязнь — ведь Юнги нормально, даже тепло, общался со всеми остальными. Эта неприязнь казалась ему взаимной и оправданной отношением к нему старшего — он сам виноват, Чимин ему ничего плохого не сделал.       Чимин с самого начала хотел с ним подружиться.       А теперь — больно надо ему. Этот снимок казался насмешкой. Столько лет прошло, что проще было ненавидеть дальше, чем пытаться как-то помириться.       Но на фото… на фото всё было иначе.       Холодок недоумения и страха сменился внутри чем-то новым, острым и пугающе сладким. Он зашёл в свою комнату, сжимая телефон, на экране которого было запечатлено немыслимое доказательство будущего, где стены между ними рушились под утренним солнцем.       Чимин не мог сам... Он, неверное, заснул там один, а этот извращенец залез к нему, пока Чимин спал. Да — именно так всё и было! То есть, будет. Да.       Мысли о фото с Юнги вертелись в голове белой горячкой, отгоняя сон. Чимин ворочался на кровати, то и дело хватая телефон Намджуна со столика, чтобы снова убедиться: да, снимок всё ещё там. Невозможный, тихий, светлый. Так было у него только тогда, когда, будучи ещё совсем юным подростком, он влюбился и нашёл на сайте школы все снимки, где хоть чуть-чуть, хотя бы издалека, было видно объект его восхищения. И точно так же рассматривал фото перед сном, листал чужие соцсети по сотне раз, не в силах отложить телефон и заснуть.       Погрузившись в вихрящиеся вокруг одного и того же мысли, он почти забыл про свой йогурт, и том, что совсем скоро на него, возможно, будет совершено самое настоящее покушение.       Тихий скрип соседней дверцы, а затем и шорох босых ног по полу ворвался в ночную тишину, вырывая Чимина из неглубокого сна.       Все мысли, крутящиеся в голове даже в дрёме, мгновенно испарились. Чимин замер, прислушался, а затем бесшумно соскользнул с кровати, и приник к щели приоткрытой двери своей комнаты. Шумел явно лидер. Чимин бесшумно открыл свою дверь и спустился по лестнице вниз.       Повезло, что Тэхён, числившийся, вообще-то, его соседом, частенько любил проводить ночи в чужих спальнях: в частности, Чонгука и Джина. Ради кого именно там торчал сосед, пока было не особо понятно, ведь Чимин заставал его в обоих постелях с разной очередностью, и пока никак не мог выделить закономерность.       Стоило бы проверить и сегодня, но есть рыбка покрупнее.       На кухне, в синеватом свете LED-лампы холодильника, как на том самом фото, вырисовывалась высокая, привычная фигура. Намджун. С тем самым хитрющим, «безнаказанным» выражением лица, которое Чимин уже видел на экране смартфона. Йогурт Чимина уже был в его руке.       — Ага-а! Попался! — вырвалось у Чимина прежде, чем он успел подумать, как действовать. Он распахнул дверь и ввалился на кухню, указывая на лидера дрожащим от возмущения пальцем.       Намджун вздрогнул от неожиданности, но не испугался. На его лице промелькнула лишь секундная вина, быстро сменившаяся беззастенчивой, обаятельной ухмылкой.       — О, Чимин-а! Не спишь? — он даже не убрал руку с йогуртом, не попытался скрыть улики. — Я просто… проверяю, не испортился ли твой драгоценный десерт. Есть испорченное опасно, знаешь ли. А я о тебе волнуюсь. Особенно, о твоём питании.       Его слова имели здравый смысл, но не звучали и на толику правдиво. Намджун даже не старался.       Чимин ненавидел, когда наедине он становился таким — невыносимым, обаятельным засранцем. Его имидж был совсем другим и эта двойственность Чимина, посвященного во все тонкости образа, всё равно всегда поражала.       — Хён! Я же просил! Я в чат фото отправлял! — Чимин подскочил к нему, пытаясь выхватить бутылочку.       Намджун легко, почти играючи, поднял руку высоко над головой, поманивая его зажатым в ней йогуртом. Разница в росте и в силе была очевидна и обычно воспринималась как данность, но сейчас, в полумраке кухни, когда Намджун смотрел на него сверху вниз с этой смесью игривой нежности и вызова, сердце Чимина сладко ёкало.       Лидер был таким…       — Ну, попробуй отнять, если он твой, — ухмыляясь, сказал Намджун, и в его глазах искрились веселье и та самая сила, которая делала его лидером не только на сцене, но и во всех взаимодействиях, которые пронизывали группу.       Намджун был лидером не просто так — он знал, как без особого труда сделать так, чтобы все мемберы плясали под его дудку. Он умел находить подход к каждому. Чимину только было сладко-стыдно, что подход к нему самому был именно такой.       Но ему всё нравилось.       — Отдай! — взвизгнул Чимин, уже не злясь по-настоящему, а охотно вовлекаясь в игру.       Он подпрыгнул, но не дотянулся. Прыгнул ещё раз, ухватившись за плечо Намджуна свободной рукой. Тот только засмеялся, низким, бархатным смешком, и чуть ослабил хватку, давая младшему иллюзию шанса, опуская баночку ниже.       В его большой руке она выглядела, как игрушка. Чимину же схватиться за неё снизу было гораздо сложнее.       И тогда он, решившись, вскарабкался на хёна, как на дерево. Одной ногой упёрся в его бедро, другой — нашёл опору где-то рядом, кажется, разыгравшись, схватился за всё ещё открытую створку, и обвил ногами его торс, стараясь дотянуться до заветной пластиковой бутылочки. Намджун покачнулся от неожиданности, но устоял, обхватив Чимина за талию другой рукой, чтобы тот не упал.       Они всегда были тактильны, все они — обнимались, дрались, валялись друг на друге от усталости. Но сейчас это было иначе. Тело Намджуна под ним было твёрдым, сильным, надёжным. Чимин чувствовал тепло через тонкую майку, слышал его смех где-то у самого своего уха, ощущал, как напрягаются мышцы на его руке, держащей йогурт высоко поднятым над чиминовой головой. И его собственное тело отозвалось на эту близость, на эту подавляющую, безопасную мужскую силу смутным, горячим толчком жара где-то глубоко внутри.       Чимин замер на секунду, сбитый с толку этим ощущением. Намджун, почувствовав паузу, слегка ослабил хватку, думая, что он обиделся, и Чимин, собравшись, одним последним рывком выхватил-таки йогурт.       — Моё! — торжествующе выдохнул он, сползая на пол, пытаясь отдышаться и пряча лицо, надеясь, что темнота скроет внезапный румянец.       — Ладно, ладно, победитель, — Намджун потрепал его по растрёпанным волосам, всё ещё улыбаясь. — Жадный. Я тебе завтра десять куплю.       — Десять и купишь! — буркнул Чимин, прижимая йогурт к груди. Сердце всё ещё бешено колотилось, и причина была уже не только в борьбе.       Он так давно не оставался с хёном наедине.       Наверное, именно поэтому в животе так сильно и ноет — а в груди сладко-сладко. Чимин просто соскучился.       — Что не спишь-то? — спросил Намджун, уже более серьёзно, наливая себе в стакан молока, вместо так и не украденного йогурта.       Приятно ощущать заботу о себе даже в дежурных вопросах. Чимин так любит романтизировать, но ведь это его любимый хён, так почему нет?       — Да так… мысли мешают, — уклонился Чимин, желая поговорить одновременно о тысяче других вещей сразу, без необходимости выбирать.       Рядом с этим человеком он всегда превращался в гиперактивного щенка, так сильно хотелось показать себя, урвать побольше чужого времени и внимания лично для себя одного, не вместе с другими. Чимин почему-то становился таким жадным. А жадность, точно так же, как и неприязнь, никогда раньше не были ему свойственны.       И тут вспомнил. Телефон. Он судорожно ощупал карман штанов — да, на месте, не выпал во время их шутливой драки.       — Хён, ты… свой старый телефон не искал?       Намджун махнул рукой, отхлёбывая воду.       — Тот, что в гостиной? Да он вечно там валяется. Завтра посмотрю. Я свой новый со студии не забываю забирать, а этот… — он пожал плечами. — Если найдёшь — сообщи, ладно? Надо бы его зарядить, вдруг кому-то ещё пригодится.       Чимин лишь кивнул с облегчением. Значит, пропажи хён не заметит. Йогурт он, наконец, поставил обратно в холодильник, уже безо всякой надежды на то, что он доживёт до завтрака.       Если не доживёт — хён будет должен ему, как и обещал, даже если лакомство съест кто-то другой. Чимин умеет быть убедительным.       Проводив Намджуна до его комнаты и получив на прощание ещё одно покровительственное потрёпывание по шее, Чимин вернулся к себе. Потом сел на кровать и, затаив дыхание, открыл галерею телефона.       Он листал, листал… и не находил. Искомого кадра с ворующим его йогурт лидером больше не было. Оно исчезло. Сбылось и стерлось, как те, с Чонгуком и Шугой.       Значит, система работала. Будущее, запечатлённое камерой, было неотвратимо. Оно материализовалось и стирало доказательства своего предсуществования.       Тогда… что насчёт другого фото? Того, единственного оставшегося?       Того, что с ним и Юнги.       Он снова открыл его, и лёгкий холодок пробежал по коже, уже не от страха, а от чего-то необъяснимого. Если система работала… то это тоже должно сбыться. Это тёплое, солнечное будущее было где-то там, впереди. Но как? С чего бы вдруг? С человеком, который его, казалось, терпеть не мог?       Вопросов было больше, чем ответов. Одно Чимин знал точно: он не хочет обниматься с Мин Юнги — не-а.       Он погасил экран и уткнулся лицом в подушку, пытаясь заглушить странное волнение, которое оставила после себя игра с Намджуном. Если наложить на него призрачный образ спящего Юнги из будущего, становилось совсем странно.       Они с Юнги — совсем не тоже самое, что они с Намджуном.       Ведь никакого "они" между Чимином и Юнги не было.       Мир перевернулся с ног на голову, и заснуть в эту ночь было практически невозможно.       На следующее утро мир казался прежним, но для Чимина всё было будто искажено теми предсказаниями, что он увидел. он ждал, пока каждое сбудется, и не мог думать ни о чём другом. Он видел Юнги за завтраком — тот молча взял кофе, кивнул в ответ на общее приветствие и ушёл в свою комнату, даже не взглянув в его сторону. Обычная ледяная стена. А на экране чужого телефона горело доказательство её падения.       Чимин не мог сосредоточиться. После обеда, когда общежитие вновь опустело — все разъехались по личным делам или в студию, — он снова оказался в гостиной с телефоном в руках. Логика подсказывала проверить. Навести камеру на пустое место и посмотреть, что появится сейчас. Может, тот сонный снимок был аномалией, случайным сбоем в матрице предсказаний.       Он поднял камеру, направил на центр гостиной, где сейчас лежал только брошенный кем-то плед.       Щелчок.       Экран на секунду потемнел, а затем проявил изображение. Чимин почувствовал, как земля уходит из-под ног.       На этот раз это был вид снизу вверх.       Как будто он, Чимин, лежал на спине, а над ним, заслоняя свет потолочной лампы, склонился Юнги. Фокус был размыт, нечёток, будто камера (его взгляд?) не мог сфокусироваться. Но черты были узнаваемы — острый подбородок, прямая линия носа, тёмные пряди волос, падающие на лоб. И, самое ужасное, — рука Юнги протягивалась прямо к объективу, к воображаемому лицу Чимина. Пальцы были в нескольких сантиметрах, будто готовые коснуться… чего? Щеки? Губ?       Скорее уж — шеи — чтобы задушить его.       «Нет, — прошептал он, и его голос прозвучал чужим и слабым. — Это… это фотошоп. Глюк. Я что-то не так понял».       Не так понял.       Не туда нажал.       Но холодный ужас, сковавший внутренности, говорил об обратном. Камера не врала. Она показывала будущее. А это будущее было невозможно. Он и Юнги? В такой… близости? В такой позиции, где один лежит, а другой нависает над ним? Это противоречило всему, даже той истории, что он выдумал сам себе о прошлом фото, где он — просто бессознательная жертва извращенца Мин Юнги. Противоречило всей истории их молчаливой вражды, всех этих взглядов в пол, грубых односложных ответов, атмосфере вечной зимы, которая воцарялась, как только они оставались наедине.       Отрицание сменилось одержимостью. Ледяной ужас стал горючим для какого-то тёмного, жадного любопытства.       Чимин больше не искал милых бытовых сцен. Они случатся в любом случае. Они не представляли опасности для его хрупкого сердца, которое стоило бы защищать получше. Чимин стал охотником, а его добычей было это невозможное будущее. Он снимал места, где их пути с Юнги хоть как-то пересекались.       Навёл на диван, где они никогда не сидели рядом, только если между ними по центру садился кто-то ещё.       Щелчок.       Пусто.       На кухню, где Юнги брал воду или заваривал кофе, иногда даже готовил, а Чимин старался в этот момент выйти, если случайно заставал его там. Щелчок. На снимке — снова они. Чётче. Он сидел на столешнице, откинув голову, а Юнги стоял между его расставленных ног, и одна его рука лежала на его голом бедре. Пальцы впивались в кожу, образуя вмятины от грубой хватки. Чимин почувствовал, как по его бёдрам в реальности пробежал мурашечный разряд стыда и чего-то ещё, от чего перехватило дыхание.       Он побежал в прихожую, к большому зеркалу у двери. Возможно, отражение покажет правду. Он навёл камеру не на саму прихожую, а прямо на зеркало, захватывая своё отражение в нём.       Щелчок.       На фото рядом с ним было отражено не пустое пространство. В нём были двое. Юнги прижимал его, Чимина, к стене рядом с вешалкой. Его лицо снова пряталось в шее Чимина, но по напряжённой линии спины, по тому, как его рука сжимала бок партнера, было видно отчаяние, ярость или страсть — Чимин не мог отличить. А его собственное отражение… Его глаза на фото были закрыты, рот приоткрыт, а пальцы впивались в спину Юнги, будто цепляясь или отталкивая.       Это была уже не просто двусмысленная близость. Толковать снимки как-то иначе уже не получалось даже с желанием всё отрицать. Это было откровенно. Интимно. И абсолютно, безумно нереально.       Паника накатила новой, тошной волной. Чимин прислонился лбом к холодному стеклу зеркала, пытаясь унять дрожь. Стыд жёг изнутри. Стыд от того, что он рассматривает эти кадры. Стыд от того, что его тело откликается на них странным, предательским теплом поверх ледяного ужаса. И всепоглощающее, навязчивое любопытство: Как? С чего вдруг?       Теперь он вынужден в страхе ждать, пока сбудутся и эти предсказания, чтобы узнать ответ.       Он лихорадочно пролистал галерею. Новые снимки никуда не делись. Они не сбылись. Они ждали своего часа в памяти телефона. С каждым щелчком затвора будущее проступало всё яснее, детальнее, не оставляя места для сомнений в том, что именно на них происходит. Оставался вопрос «почему» и мучительное, пугающее «когда».       Чимин медленно сполз по стене и сел на пол в прихожей, сжимая в потных ладонях телефон, который стал для него дверью в самое невероятное и пугающе возможное завтра, стараясь обдумать план действий.       Следующий день стал пыткой.       Каждый взгляд, брошенный в сторону Юнги, казалось, ударял током. Чимин давно стал мастером избегания, но сейчас вышел на новый уровень абсурда: выходил из комнаты, когда тот входил, отворачивался к окну в машине, заговаривал с кем-нибудь ещё, едва замечал в поле зрения его молчаливую фигуру.       Но чем больше он уклонялся, тем плотнее становилось напряжение между ними. Оно висело в воздухе липкой, невысказанной массой. Чимин ловил на себе редкие, быстрые взгляды Юнги — и в них уже не читалась только привычная отстранённость. Там было что-то настороженное, вопрошающее.       И каждый такой взгляд заставлял сердце Чимина бешено колотиться, смешивая страх с чем-то низменным и предательски сладким.       Пугающе горячим.       Как те самые снимки, которые хранить, не опасаясь выдать кому-то секрет — стыдно, а удалить невозможно, и приходилось везде таскать с собой или прятать этот многострадальный телефон.       После особенно неловкой встречи на кухне, где они минуту молчали у открытого холодильника, вместе рассматривая его содержимое, будто два магнита, отталкивающиеся одноименными полюсами, Чимин почти что выбежал в гостиную.       Чимин открыл створку, чтобы выбрать, чем мог бы перекусить, когда ощутил спиной чужое присутствие. Он оглянулся, чтобы посмотреть, кто из мемберов решил перекусить вместе с ним, чуть не уткнувшись носом Юнги под челюсть. Он стоял так близко, слишком, для того, чтобы просто рассмотреть продукты. Его тело напротив спины Чимина было таким горячим в противовес той холодной атмосфере, что всегда царила между ними.       Он всегда думал, что Юнги — лёд и затухший пепел.       Оказалось — он бензин и тлеющие угли, готовые разгореться в любую секунду от малейшего колебания ветра, поглотив Чимина в мареве огня целиком, как маленькую спичку.       Отчаяние, похожее на истерику, сжало горло. Чего хочет этот придурок? Они никогда добровольно даже близко не стояли, а теперь он зажимает его на кухне тёмным вечером? Как они к этому пришли? Когда?       Когда всё между ними стало таким странным?       Он судорожно схватил телефон, валявшийся на диване. Камера. Она знает. Она покажет, к чему ведёт эта невыносимая игра.       Юнги уже ушёл к себе, поэтому Чимин без опаски вернулся на кухню. Он навёл объектив на большой обеденный стол, за которым они все собирались ужинать. В его воспалённом мозгу уже рисовались кошмарные варианты: он и Юнги на этом самом столе, на фоне разбросанных тарелок. Пусть уж будет самое худшее. Пусть он это увидит и сломается окончательно.       Щелчок.       На экране был стол. И на нём действительно была компрометирующая картинка. Вот только не такая, какую он себе воображал. На ней Чимин лежал на спине, опираясь на локти, одна нога была согнута, а голова запрокинута. Лицо обращено к потолку, глаза прикрыты, губы приоткрыты. Но это было не главное.       Главным на фото были руки. Большие, сильные, с чёткими сухожилиями и знакомыми очертаниями пальцев. Они лежали на его теле — одна на груди поверх свободной домашней футболки, впиваясь в кожу, другая — на шее. Ладони казались огромными на фоне его хрупкого телосложения. Но пугало совсем не это.       Они не принадлежали Юнги.       Это были руки Намджуна.       Мир перевернулся снова, сделав новый, немыслимый кульбит. Не Юнги. Намджун. Его лидер, его старший, с которым можно было драться и виснуть у него на шее. Намджун, чьи шутливые объятия сегодня ночью вызвали смутный румянец на его лице.       Это его руки были на фото, владеющие, требовательные.       Чимин сглотнул ком в горле. Пальцы дрожали, когда он попытался сделать ещё один снимок, любой, чтобы проверить, не ошибся ли он, не наложились ли образы друг на друга. Но на экране всплыло системное сообщение: «Недостаточно памяти. Освободите место».       Тогда Чимин с раздражением, шипя, как дикая кошка, бросился листать галерею. Старые, сбывшиеся фото исчезали, как и должно было быть. Но новые, те, от которых холодела кровь, оставались на месте. Они занимали место. Они ждали своего часа, блокируя новые предсказания. Будущее закупорилось, впервые отказываясь сотрудничать.       Наступила ночь. Общежитие погрузилось в сон, но Чимин, лежа в безопасности собственной постели, не мог закрыть глаза. Страх был огромным, тёмным зверем, пригвождающим его к кровати. Но под ним пульсировало что-то ещё. Предопределённость. Если все фото сбывались — йогурт, кофе Шуги, сон Чонгука, — то сбудутся и эти. Нет смысла бежать. Судьба, запечатленная в пикселях, настигнет его всё равно.       Неизбежно.       Эта мысль, вместо того чтобы добить, родила в нем странную, отчаянную смелость. Если это действительно неизбежно… то он хотя бы встретит это на своих условиях.       Он встал, побродил некоторое время по комнате, собираясь, и пошёл на кухню, чтобы заварить себе чай. На нём была самая обычная, растянутая от времени серая майка и мягкие домашние шорты. Но под тканью шорт, скрытое от чужих взглядов, было совсем не обычное хлопковое белье. А чёрные шёлковые стринги с узкой полоской кружева на попе. Он натянул их перед сном, налившись краской стыда и странного вызова. Он любит красивое бельё. Любит, когда партнёры, едва увидя нечто подобное, сразу хотят сорвать с его тела, открыв то, что под ними прячется. Если сегодня что-то случится… он не готов был быть при этом в несексуальных семейных трусах.       Это был его крошечный, тайный акт контроля над неконтролируемым — будущим.       Предопределенность опьяняла. Стоя у окна с горячей кружкой, он думал о том, как именно это может произойти. Сценарии прокручивались в голове, как отрывки из фильма восемнадцать плюс.       Вариант первый: сначала в игру вступит Намджун. Тот самый, чьи руки откровенно и жадно лапали его в будущем на фото. Может, он войдёт сюда, на кухню, даже прямо сейчас? Увидит его одинокого, задумчивого, подойдёт с какой-нибудь привычной для них обоих шуткой… а потом шутка перейдёт грань?       А потом… потом придёт Юнги? Увидит? И что тогда? Испытает ревность? Ярость?       Или он, Чимин, побежит от одного к другому, запутавшийся и виноватый?       Вариант второй: сначала появится Юнги. Невозможный, немыслимый Юнги, который ненавидит его. Что, если лёд между ними тронется не оттепелью, а самым настоящим взрывом? Что, если всё это избегание и напряжение выльется в драку, которая перейдёт в нечто иное, яростное и неконтролируемое?       А потом, после, растерянный, разбитый, Чимин придёт к Намджун-хёну просить совета? И сильный, надёжный Намджун, утешит его, как делал всегда? И это утешение перерастёт в то, что на фото?       Чай обжигал губы, но Чимин этого даже не замечал. Он стоял в центре тихой кухни, на грани двух или более возможных будущих, которые вели к одному и тому же концу — к кадрам в памяти телефона. Страх никуда не делся. Но его теперь уравновешивало желание узнать правду и возбуждающее предвкушение. И мучительное, жгучее любопытство: чьи шаги он услышит первыми за своей спиной в тишине спящего дома?       Ожидание на кухне стало невыносимым. Тиканье часов на стене резало слух, каждый скрип дома заставлял вздрагивать. От этой пассивности, от этой роли жертвы собственного будущего уже начинало тошнить.       «Надоело ждать», — прошептал он в тишину и решительно поставил недопитую кружку в раковину.       Он пошёл в свою комнату, чтобы ещё разочек принять душ. Может, вода смоет это липкое возбуждение, смешанное со страхом. Расслабившись под потоком горячей воды, он закрыл глаза, позволяя струям бить по напряжённым плечам. Рука сама легла на низ живота, скользнула ниже, под струи. Лёгкое, почти механическое прикосновение, попытка сбросить напряжение, которое копилось последние дни, не находя выхода. Но это не принесло облегчения. Воображение, подпитанное увиденными кадрами, работало куда эффективнее любого прикосновения. Перед закрытыми веками проносились тени — чужие руки на его коже, взгляды, полные незнакомого голода, собственная поза на столе. Он быстро вытерся, будто пытаясь стереть с себя не только воду, но и эти навязчивые образы.       Закутавшись в банный халат, он снова взял в руки роковой телефон. Сообщение о нехватке памяти не давало покоя. Если старые снимки стирались, значит, место должно освобождаться. А если этого не происходит, значит, память забита чем-то еще.       Он открыл галерею, но вместо папки с новыми снимками начал листать то, что уже было в памяти телефона изначально. Старые альбомы Намджуна. Скриншоты, фото документов, снимки со студии. И… замер.       Среди обычных фото были другие. Они не были помечены как сделанные сегодня или вчера. Они выглядели так же, как его предсказания — чуть сюрреалистично, вырванные из контекста.       На одном было крупно видно запрокинутое вверх лицо. Очень пухлые, влажные губы, растянутые вокруг плотного, натёртого до красноты ствола. Рельефная текстура, капли влаги. Фокус был на губах. Губы были до боли знакомы. Чимин инстинктивно провёл языком по своим. Форма, полнота… Это были его губы.       Но это невозможно. Он Намджуну никогда… Он даже представить такого не мог.       На другом фото — вид сверху. Кто-то лежал на спине, а между расставленных ног, почти уткнувшись лицом в промежность, был Юнги. Его плечи были напряжены, одна рука впивалась в внутреннюю поверхность бедра того, кто лежал. Бёдра… узкие, с гладкой кожей. И чуть выше — тонкий шрам от детской операции, который из всех семерых был только у него, Чимина.       Его ноги. Между его ног — Юнги.       Телефон чуть не выскользнул из онемевших пальцев. Воздух перестал поступать в лёгкие. Это были не его предсказания — он просматривал все сделанные им фото, но этих не видел, дальше в галерею он не лез, уважая личное пространство владельца. Это были чужие. Намджуна. Значит, старший уже знал. Знает. Он пользовался этой камерой, он видел эти… эти образы будущего. И он их сохранял. Не стирал. А может, и не мог стереть, раз они ещё не сбылись.       Мысли путались, сбиваясь в клубок ужаса, стыда и всепоглощающего возбуждения. Намджун знал, что будет. Знал, какие губы будут его окружать. Знал, где окажется Юнги. И он ничего не сказал. Ничего не изменил. Он просто ждал.       Как ждал теперь и Чимин.       Тепло, влажное и тяжёлое, разлилось по низу живота, сменив ледяной шок. Он почувствовал, как насквозь промокает бельё. Он будет с ними двумя. Под ними. Тело реагировало на изображения с животной прямотой, вопреки разуму, вопреки страху. Это были не просто картинки. Это были доказательства его собственного будущего наслаждения, от которого стыла кровь в жилах и одновременно закипала где-то глубоко внутри.       Он сидел на кровати, сжимая телефон так, что трещали суставы пальцев, весь превратившись в один сплошной нерв, натянутый между ужасом перед неизбежным и порочным, сладким ожиданием его.       Намджун знал.       И, выходит, соглашался. Более того — предвкушал.       Теперь вопрос «кто первый» перестал быть абстрактным. На экране телефона лежал чёткий, неприкрытый ответ. И этот ответ заставлял его тело гореть, а разум — цепенеть от осознания полной, абсолютной предопределенности. Он был не просто участником. Он был целью, объектом желания, их жертвой. И два этих человека, казалось, уже договорились о его будущем, задолго до того, как оно наступит.       Нервы были натянуты до предела. Тело, предательски отозвавшееся на увиденное, требовало хоть какого-то выхода этих чувств. Чимин встал и, не включая свет, вышел из комнаты. Ему просто нужна была вода. Просто глоток холодной воды, чтобы охладить внутренний пожар.       Он не увидел в темноте другую фигуру, выходящую из противоположной двери. Столкновение было резким, болезненным — он наступил кому-то на ногу, и сам чуть не поскользнулся, ударившись макушкой о чужой подбородок.       — А-яй, блядь! Идиот, смотри куда идёшь! — прозвучал сдавленный, раздражённый голос Юнги. Ледяной, как всегда.       Вспышка привычной злобы, острой и немедленной, пересилила все остальные чувства.       — Сам идиот! Стоишь посередине коридора, как столб! Подслушиваешь что-ли? — огрызнулся Чимин, пытаясь отстраниться.       Голова от удара противно загудела.       — Ты специально что ли? Весь день из угла в угол шныряешь, как мышь испуганная, а теперь ещё и по ногам топчешься?       — А тебе какое дело, куда я шныряю? Ты со мной вообще не разговариваешь, а теперь вдруг озаботился? — Чимин подступил ближе, его дыхание участилось. Это была старая, знакомая игра на нервах, но сегодня в ней появился новый, опасный оттенок.       Он сам провоцировал, сам подливал масла в огонь, и не мог остановиться.       — Заткнись, — прошипел Юнги, и в его голосе впервые за всё время прозвучала не отстранённость, а что-то горячее, живое. Ярость?       Он схватил Чимина за плечи и с силой прижал к стене. Той самой, что была рядом с зеркалом в прихожей. Внизу сладко ёкнуло отнюдь не сердце. Всё сбывалось именно сейчас. Прямо как на фото.       Спина Чимина ударилась о стену, но боль показалась тупой, далёкой. Он был сконцентрирован на лице Юнги, находящемся внезапно так близко, на его глазах, в которых бушевала буря из гнева и чего-то ещё, ещё незнакомого, пугающего, но такого обжигающе желанного. Майка Чимина задралась в этой борьбе, обнажив низ живота и верх чёрных стрингов, резко контрастирующих с бледной кожей.       Взгляд Юнги скользнул вниз и тут же застыл. Его глаза расширились от удивления, а затем сузились от злости. В них вспыхнуло что-то оскорбительно-понимающее, презрительное и при этом пожирающее.       Чимин всегда стеснялся переодеваться вместе с остальными, поэтому в белье его Юнги не видел, кажется, никогда.       — Что это? — его голос стал тише, хриплым и напряжённым, будто ему от злости сдавило гортань, настолько он за доли секунд впал в слепую ярость. — Это… для кого, а? Растянутая майка, а под ней… — ему, кажется, даже не хватало слов, чтобы достаточно ёмко выразить своё отвращение. — Это что за наряд? Ты что, шл… — он не договорил — не успел, но слово повисло в воздухе между ними, обжигающее и унизительное.       Чимин, не думая, услышав первую же букву, ударил наотмашь его по лицу.       Чистый, острый стыд, горше прежнего, ударил в голову. Обида, яростная и отчаянная, забурлила в нём.       Он ведь ждал.       — Отстань! Отпусти! — Чимин взорвался, начал вырываться по-настоящему, бить ладонями по его груди, плечам. — Ты вообще ничего не понимаешь! Ничего!       Но Юнги не отпускал. Его хватка стала железной. сковывающей. Он поймал обе руки Чимина, сжал их одной своей, прижав к стене над головой. Дыхание его было горячим и неровным.       Чимину было больно.       Так больно.       — Я всё понимаю, — прошипел он, и прежде чем Чимин успел выкрикнуть что-то обидное прямо в этот поганый рот, перебудив этим весь спящий дом, его губы грубо, почти жестоко накрыли его кусающийся рот.       Будто наказание. За что?       Завоевание. Разве Чимин принадлежит?       Губы Юнги были жёсткими, несмотря на мягкость горячей кожи, движения — яростными и умелыми. На его языке явно чувствовался железный привкус крови — или из-за того, что Чимин стукнулся башкой об его подбородок, или же от последнего звонкого удара по лицу и укусов после. Чимин пытался отворачиваться, кусать не в шутку, а сильно, пуская кровь, но сила была на стороне другого. И постепенно, предательски, сопротивление стало утекать из его тела, сменяясь шоком и тем самым липким, запретным возбуждением, которое преследовало его весь день. Он безвольно замер, устав трепыхаться, и Юнги воспринял это как капитуляцию. Его поцелуй стал чуть менее злым, и чуть более настойчивым, исследующим.       Когда Юнги оторвался, его глаза метали молнии. Без слов, всё ещё сжимая запястья Чимина, потянув их сцепленные руки вниз, он опустился на колени перед ним, целуя тело, скрытое тканью, и очень быстро оказался под ней. Чимин ахнул, попытался сомкнуть ноги, но было поздно. Холодный воздух коснулся обнажённой кожи, а затем его сменило тёплое, влажное прикосновение языка, отодвигающего с киски тонкую скрывающую её нитку ткани.       Чимин вскрикнул, запрокинув голову об стену. Это было грубо, неловко, слишком прямо. Юнги явно знал, что делает, и делал это с какой-то яростной, разрушительной решимостью, и от этого было в тысячу раз более постыдно и в тысячу раз возбуждающе. Звуки были громкими, мокрыми, неприличными в тишине спящего дома. Чимин зажмурился, пытаясь уйти в себя, но каждое движение языка, каждое чавканье приковывало его к реальности, жгучей и унизительной.       Именно в этот момент, сквозь туман собственного стыда и наслаждения, он услышал другой звук. Едва уловимый, идущий со стороны кухни. Приглушённый, ритмичный скрип. И тяжёлое, сдавленное дыхание.       Он тут же в страхе открыл глаза, повернув голову.       В проёме двери на кухню, подсвеченный светом ночных фонарей из окна, стоял Намджун. Одна рука опущена вниз, в тень, движение плеча было недвусмысленным и ритмичным. Его взгляд был прикован к ним, к этой сцене у стены. И на его лице не было ни удивления, ни гнева. Только тёмное, глубокое удовлетворение и та же знакомая по фото властная жадность, которой Чимин никогда не видел в обычной жизни. Он наблюдал. И он явно делал это уже какое-то время, пока не выдал себя этим звуком.       Их взгляды встретились — растерянный, затуманенный взгляд Чимина и пылающий, одобряющий взгляд Намджуна. Юнги, увлечённый своим занятием, ничего не заметил.       А может, ему было всё равно.       Предсказание начинало сбываться. Не линейно, не по порядку, но неотвратимо. И Чимин понял, что бежать уже некуда. Он просто стоял, прислонённый к стене, сжимая кулаки в захвате Юнги, глядя через проём двери в глаза своего лидера, и чувствовал, как будущее, пиксель за пикселем, становится настоящим.       Действия Юнги были искусными, выверенными, но далеко не нежными. Это не было лаской, попыткой доставить удовольствие. Только причинить его против боли, навязать, будто если Чимин кончит на его лице, от его языка, он больше не сможет ничего ему противопоставить. В их многолетнем соперничестве Юнги победит грубой силой.       Вырвет победу из Чимина не зубами, но губами так точно.       Его язык был плоским, жёстким, как лезвие, и он водил кончиком по чувствительной, нежной плоти грубыми рывками с малой амплитудой, нацелившись чётко на клитор. Но каждое такое движение, слишком сильное, почти болезненное, высекало внутри Чимина искры огненного стыда и такого же огненного, предательского удовольствия. Юнги не искал подходящего ритма, не делал вид, будто заботится о том, как бы понравилось самому Чимину — он чавкал громко, влажно, неприкрыто, его нос упирался в лобковую кость, а дыхание обжигало кожу.       Он хотел это сделать — он делал. И мнение самого Чимина об этом его не волновало.       Заметив, что Чимин кончать не собирается, он, кажется, разозлился ещё больше, решив поменять стратегию. Ладонью второй руки Юнги нажал на мягкий, подтянутый животик Чимина, оттянув с лобка кожу вверх и сдавив матку под своей огромной лапой. Оттянутый капюшончик открыл взгляду набухшую от трения бусинку, выставляя её напоказ и моментально обжигая холодом гуляющего по комнате воздуха. Кончик языка, острый и настойчивый, упёрся в маленький, уже набухший от шока и возбуждения бугорок, и замер на секунду, будто оценивая результат. Чимин дёрнулся всем телом, едва сумев подавив крик.       Чимин никогда не делал так наедине с собой. Никто из его прошлых любовников не причинял ему боль удовольствием.       Или удовольствие болью.       Все слушали и слышали то, чего хочет Чимин. Чимин любит нежно. Никогда до этого он не позволял никому из партнёров быть с ним хоть сколько-нибудь грубым. Оставлять следы. Лизать так, что всё внизу немеет от жара и сжимается в один плотный комок, сводя судорогой напряжённые мышцы. Не давая уйти от удушающего, поглощающего больного удовольствия хоть на секунду.       Это было осознанное военное вторжение. И Юнги, почувствовав его жалкую реакцию, начал водить кончиком языка кругами — не быстрыми и чёткими, как до этого, а медленными, давящими на клитор, полными какого-то мрачного сосредоточения. Каждый круг затягивал Чимина глубже в воронку ощущений, смешанных с унижением.       Грубость заставляла вжиматься в стену. Ягодицы лизало холодом от стены, а через какое-то время по ней стекал выступивший на коже пот.       Пальцы Юнги, всё ещё сжимавшие его запястья, впивались в кожу почти до боли. Чимин пытался вырваться, но это были уже не более чем слабые судороги, иногда переходящие в предательское движение тазом навстречу этому грубому, невыносимому рту. Он смотрел в потолок, на тени, пляшущие в темноте, чувствуя, как по его внутренней поверхности бедер стекает что-то влажное — то ли слюна с языка Юнги, то ли его смазка, текущая из него ручьями.       Стыдно.       Но как же до боли хорошо. Так сильно, что хочется плакать и некрасиво икать от сдавливающих глотку всхлипов.       Кажется, именно это Чимин и делает.       Юнги надоело лизать, пытаясь заставить Чимина соскользнуть за грань и он применил губы. Обхватил ими весь чувствительный узел, слишком сильно втягивая горячую полость, почти до боли, и начал сосать — неистово, с тем же чавкающим звуком, теперь приглушённым плотью. Одновременно язык продолжал своё давящее, круговое движение. Это было ошеломляюще. Грубо, умело, невероятно интенсивно. Чимин забыл как дышать.       Юнги будто целовался по французски с его киской, заставляя Чимина рыдать.       Волны жара катились от самого низа живота, смывая остатки мыслей, оставляя только животный трепет и ослепляющий стыд от того, что его тело так легко, так остро и так охотно откликается на ненавистного человека.       И всё это время он чувствовал на себе другой взгляд. Тяжёлый, обжигающий, как прицельный луч стробоскопа. Чимин отвёл мутные, заплаканные глаза от потолка и снова встретился взглядом с Намджуном. Тот не смотрел на Юнги. Он смотрел прямо на лицо Чимина. На его запрокинутую голову, на полуоткрытый рот, на гримасу, в которой смешалась агония и наслаждение. Намджун видел всё. И его рука в тени двигалась медленнее теперь, сильно сжимая набухшую плоть, будто он синхронизировал свои движения с каждым вздрагиванием Чимина, с каждым подавленным звуком, вырывающимся из его губ.       Это зрелище — сам факт этого наблюдения — стало для Чимина последней каплей.       Как Намджун, его самый любимый хён, спасавший его сотни раз, мог видеть то, как ему делают больно, и просто смотреть? Не только смотреть, но и... Дрочить на это?       Стыд достиг апогея и в тот же миг переродился во что-то иное. Что-то порочное и освобождающее. Если Намджун видел это, предвидел это, ждал этого… то Чимин не был один в своём грехопадении. Он был частью чего-то предопределенного, и если ни Юнги, ни Намджуна неправильность этого всего не волновала, то почему должна волновать его?       Тело, больше не сдерживаемое волей, резко выгнулось, отрываясь от влажной стены. Немая судорога прошла по нему, заглушая грубые звуки, доносящиеся снизу, и белой пеленой оседая перед глазами, лишь бы не видеть пылающий взгляд из темноты кухни, оглушая Чимина, ослепляя силой удовольствия. Это был короткий, яростный разряд тока, вырванный из него силой и подкреплённый стыдом и всепоглощающим осознанием неотвратимости.       Юнги почувствовал это, продолжая вылизывать и высасывать из него всю влагу, пока Чимин над ним распадался на части. Когда оргазм закончился, любое прикосновение стало отзываться болью, которую уже невозможно было перетерпеть. Чимин захныкал, как ребёнок, истерично елозя бёдрами, и теперь уже из последних сил вырываясь всерьёз. Юнги между его ног замер, удержав одну из ног и продолжая держать его руки. Его тяжёлое дыхание, оседающее на влажных бёдрах, обжигало.       Он медленно отстранился, подняв голову. Его губы и подбородок блестели смесью слюны и смазки в полумраке. Он смотрел на Чимина снизу вверх, но в его глазах уже не было чистой ярости. Он будто очнулся ото сна, который видел множество раз и только сейчас осознал, что он случился наяву. Там было ошеломление, растерянность и то самое тёмное, непонятное влечение, которое он так долго пытался задавить, но, выйдя на поверхность, оно больше не желало уходить и снова прятаться в глубинах тёмных вод его закрытого наглухо сердца.       Будто испугавшись, он выпустил его запястья, на которых остались красные следы от пальцев.       Тишина повисла в коридоре, нарушаемая только тяжёлым дыханием троих мужчин.       Тишина длилась всего несколько ударов сердца — гулких, тяжёлых, как удары молота о наковальню. Юнги смутился, но не отпрянул, оставаясь у его ног покорённым зверем. В его глазах, всё ещё тёмных и неистовых, светилась решимость, смешанная с таким отчаянием, будто плотина, сдерживавшая океан чувств годами, наконец рухнула. Он всё ещё держался за бёдра Чимина, будто боялся, что он вот-вот найдёт в себе силы сбежать, его пальцы впились в плоть так, что обещали синяки завтра. Потом, не выпуская, он резко, почти грубо, потянул на себя, и в следующее мгновение мир Чимина перевернулся с ног на голову.       Буквально. Юнги грубо закинул его к себе на плечо, как тряпичную куклу или добычу. Воздух вырвался из лёгких Чимина от неожиданности и давления. Он висел вниз головой, его лицо уткнулось в спину Юнги, вдыхая запах пота, стирального порошка и чего-то дикого, чисто мужского, мускусного. Чимин, ослабленный, с подкашивающимися ногами, был решительно протащен через тёмный коридор на кухню — к тому самому столу и к тому, кто ждал в дверном проёме.       Намджун не двинулся с места. Он стоял, опёршись о косяк, огромный и незыблемый в полумраке. Его взгляд, тяжёлый и возбуждённый, жадно скользнул по безвольно висящему на плече Юнги теле, и в этом взгляде читалось не просто возбуждение, а глубокая убеждённость в правильности и неизбежности всего происходящего. Он знал. Знал всё это время.       Вот только… Как давно он знал?       Судя по голодному взгляду — уже достаточно.       Смотреть на него такого, мешком вися на плече другого мембера было ужасно неудобно. Чимин чувствовал себя пойманной в сети птичкой. Или мышкой, загнанной в глухой угол двумя большими котами. И вроде добыча для двоих слишком маленькая — и отступать ни один не планирует.       — Пора перестать прятаться, — произнёс Намджун тихо, оглядывая их обоих. Чимин даже не понял сначала, к кому он обращается. Его голос был низким, бархатным, полным той мужской силы, которая всегда раньше оберегала Чимина, защищая словами от других людей, а теперь она и возбуждала. Теперь она направляла его в бездну, и Чимину это даже нравилось. Безумно. Он обезумел. — Вам обоим.       Это был тот голос, что утешал после провала, направлял на сцене, защищал от злых менеджеров. Теперь он распалял до дрожи и направлял в самую гущу запретного. Чимин словно сошёл с ума, и этот безумный восторг пульсировал в нём горячее страха.       Юнги фыркнул, но протеста не последовало. Вместо этого он с силой опустил Чимина со своего плеча, не дав тому опомниться, почти бережно усадил на холодный край обеденного стола. Но бережность тут же сменилась властностью, едва почувствовав от Чимина лёгкое сопротивление. Твёрдая ладонь Юнги толкнула его в плечо, заставляя откинуться назад, лечь на твёрдую поверхность. Затем его руки — ловкие, требовательные — схватили Чимина за ноги, за щиколотки, и без лишних церемоний подняли, закинув пятки на край стола, широко раздвинув.       — Н-нет, пожалуйста! — промямлил Чимин, не в силах ни отбиться, ни даже закричать.       Ему не хотелось кричать, чтобы узнал кто-то ещё.       Но и вот так — было страшно.       Поза была неприкрыто уязвимой, подчиняющей, по-хозяйски выставленной на обозрение. Чимин почувствовал, как по внутренней стороне бедра стекает струйка предательской влаги. Он бесстыдно тёк от такого Юнги — властного, дикого, сбросившего все маски, — и ничего не мог с собой поделать, кроме как молча повиноваться ему. Ледяная поверхность стола обожгла горячую кожу ягодиц, а затем и влажную под тонкой майкой спину, заставив вздрогнуть.       Намджун шагнул вперёд, оторвавшись от косяка. Он навис над Чимином, заполнив собой всё пространство. Его большие, тёплые руки, столько раз похлопывавшие по плечу в знак одобрения и дарящие нежные утешительные объятия, теперь обхватили его лицо. Пальцы, знакомые до каждой черточки, разжали его челюсть, надавив на пухлые щёки.       Чимин всхлипнул, повинуясь. Даже в своих самых смелых мыслях он не мог себе представить, что Намджун будет относиться к нему так.       Будто он игрушка.       — Тише, малыш, — прошептал он. Его дыхание пахло мятой и чем-то пряным, возбуждающим. В шёпоте смешалась привычная забота и новая, пугающая властность, подавляющая крупицы воли к сопротивлению и борьбе, от которой по спине пробежали мурашки. — Просто прими это. Это всегда должно было случиться.       Чимин не мог ответить. Его горло судорожно сжималось, едва подавляя жалобные всхлипы. Ему хотелось пожаловаться Намджуну, попросить пожалеть, но он уже понял, что хён ему не поможет.       Чимин с ними один на один.       И они разделят его на двоих.       Останется ли после этого хоть что-то от самого Чимина?       — Он сходит по тебе с ума, — горячим, влажным шёпотом вливал Намджун слова прямо в его мозг. — Годами. А ты… ты ждал что это когда-то случится. Ждал, когда кто-то сорвёт с него эту маску. Ждал, когда он перестанет притворяться, что ненавидит тебя. Столько раз ты жаловался мне на него и столько же раз я выслушивал от него, как ты сводишь его с ума. Вы оба, не затыкаясь, говорили друг о друге. Скажи, разве не так?       Тело Чимина, его насквозь мокрые складки и широко раздвинутые дрожащие ноги были ответом красноречивее любых слов. Чимин потерянно захныкал, пряча лицо в ракушке из ладоней. Всё его тело затряслось от смущённых до крайности всхлипов. Ещё никогда в своей жизни ему не было настолько стыдно, что он буквально не мог дышать. И Намджун, видя это, издал тихий, удовлетворённый звук где-то между смешком и стоном. Он знал, что попал в самую точку.       — Ты всегда это знал, Чимин.       И, не дожидаясь ответа, действие потекло, как по накатанной колее, разомкнув последние тормоза. Пока Намджун удерживал его голову, наслаждаясь сладким видом того, как он потерянно плачет и ворковал с ним, Юнги двинулся вниз. Его пальцы скользнули под резинку тех самых чёрных стрингов, что он даже не потрудился снять, пока разрушал его у стены — промокшая насквозь ткань натянулась, а затем щекочущим ощущением соскользнула с бёдер. Юнги стянул их, почти сорвал, коротким, резким движением, заставляя Чимина захныкать ещё горше прямо Намджуну в рот.       Освобождённая, обожжённая холодным воздухом кожа тут же была залита жаром другого рода. Намджун, наигравшись с его губами языком и зубами, не спуская взгляда с Чимина, поднялся. Так и не спрятанный в штаны, его напряжённый член тяжело качнулся над лицом Чимина под собственным весом. Чимин глупо скрестил на нём взгляд, икнув.       Намджун бесцеремонно двинул бёдрами вперёд, и плотная, солоноватая головка с силой коснулась его губ, а затем проскользнула глубже, заставляя сглотнуть спазм. Это не было первым его минетом, но первым, в котором Чимин не руководил процессом. Поэтому он тут же закашлялся, слёзы снова брызнули из его глаз, но Намджун не отступил. Он задавал ритм — неспешный, глубокий, неумолимый, трахая его в горло с невозмутимостью человека, знающего, что Чимин, при всей его плаксивости и жалости к себе, может сделать гораздо больше, чем себе представляет, только если правильно на него надавить.       Чимин старательная детка. Очень старательная.       И отличная соска.       Намджун не спешил, его движения были глубокими, размеренными, абсолютно контролируемыми. Он смотрел вниз на Чимина, наблюдая, как тот давится, как слёзы катятся по вискам, и на его лице было выражение сосредоточенной, почти отстраненной нежности. Он крепко держал челюсть Чимина, направляя, помогая не давиться, и отступал, только если сопротивление становилось слишком сильным.       Губы быстро онемели и натёрлись, наверняка став ярко малинового цвета. В уголках пузырилась слюна, и она же стекала по запрокинутому подбородку и вниз, по шее.       Немело кое-что ещё. Там, внизу, где пропал из поля его зрения Юнги.       — Так хорошо, — хрипло хвалил его Намджун, проводя пальцами по мокрым ресницам, ласково стирая выступающие слёзы, помогая чётче видеть двигающего бёдрами хёна над собой. — Ты так хорошо справляешься. И он… — Намджун бросил взгляд на Юнги, который стоял на коленях между ног Чимина, усердно работая губами и языком, то лаская изящные ножки и маленькие стопы, то возвращаясь к кончившей натруженной киске, облизывая её, помогая ей снова потечь, хотя помощь ей в этом, очевидно, нужна не была. — Он действительно сходит с ума по тебе. Годами. Понимаешь? Разве ты не видишь, какой он сейчас? Какой он настоящий? Вся эта злость… это просто страх. Мы дружим с ним столько лет, знакомы больше, чем кто-либо из вас, и ты действительно думаешь, что я об этом не знал? Глупышка. Он у твоих ног, Чимина, think about it.       Тем временем Юнги, зажав скомканные шёлковые стринги в кулаке, выпрямился. Он посмотрел на Намджуна, и между ними будто было беззвучное понимание — они столько лет знали друг друга, что, похоже, уже далеко не всегда нуждались в словах. Чимину стало интересно, делили ли они раньше так кого-то ещё. Юнги протянул руку, и Намджун, не прекращая движений, взял у него из пальцев тёплую, влажную ткань.       И затем случилось то, от чего кровь прилила к лицу Чимина ещё сильнее, смешав унижение с невероятным, извращённым возбуждением. Намджун поднёс стринги к лицу. Он глубоко, с явственным звуком наслаждения вдохнул запах, его веки на мгновение дрогнули, а на губах появилась та же знакомая, властная ухмылка. Он не просто нюхал то, что касалось маленькой голодной киски его тонсена. Он вкушал его сокровенный, интимный запах. А потом, не отрывая темных глаз от залитого слезами лица Чимина, Намджун провёл широким, розовым языком по шелковой полоске, собирая с неё остатки влаги, будто пробуя на вкус то, что ещё не успел испить из источника, будто обещая ему это исправить позже. Жест был невероятно пошлым, животным и в то же время демонстрирующим абсолютное обладание.       — Наш сладкий, — прохрипел Намджун, и голос его звучал густо от нарастающего удовольствия. — Весь мокрый. И для него, и для меня. Для нас обоих. Всегда для обоих, ты ведь жадная шлюшка, не так ли? Не готов выбирать.       Намджун ускорил ритм, его бёдра стали двигаться резче. Он одной рукой крепче держал голову Чимина, а другой, лаская, прошёлся по мокрому, покрасневшему лицу, накрывая шею, чтобы почувствовать собственный движущийся под натянувшейся кожей ствол.       — Вот так, — его голос дрогнул. — Вот так, милый. Такой идеальный для меня, так хорошо сосёшь. — Чимин замычал, внутри умирая от осознания, что это его Намджун, его самый любимый и нежный хён говорит ему такие вещи. — Нравится мой член? Член Юнги тебе тоже понравится, малышка. Он для тебя всё это время горел. А теперь… теперь он получит то, чего хочет.       Юнги, услышав это, издал сдавленный звук, будто раненый зверь. Но не стал отрицать. Всё это время он жадно выцеловывал тело Чимина под футболкой, лаская живот, выступающие тазовые косточки, рёбра, но будто боясь подняться выше. Даже занятый чужим членом, Чимин чувствовал, как сильно его трясёт. Юнги дрожал от одних лишь прикосновений к его телу. Разве это не могло растопить сердце Чимина окончательно?       Но Чимин слишком привык его ненавидеть.       Всё могло сложиться по-другому с самого начала.       Вот только Юнги слишком сильно сходил от него с ума, чтобы просто поговорить. Юнги был ужасен в своей любви, но хорош в сексе.       Секс безопасен для сердца. Любовь — нет.       Его язык скользил с такой жадностью, с таким знанием уязвимых точек, будто он изучал эту карту в своих самых потаённых фантазиях сотни раз, разбирая Чимина на составляющие. Он лизал, сосал, целовал с отчаянной нежностью, которую больше не мог скрывать, и каждый его стон, каждый вздох против кожи Чимина говорил о годах запретного влечения, никогда ранее не находившего выхода. Чимин тоже сходил с ума. От них обоих. От того, что оба они оказались совсем не теми, за кого выдавали себя эти годы, и Чимин никак не мог привыкнуть к тому, что они — такие. С ним такие. Из-за него. Его тело выгибалось между двумя хёнами, показывая себя, демонстрируя свое удовольствие. Маленькие круглые пятки слепо скользнули по столу, не находя опоры. Юнги не стал медлить. Его руки грубо раздвинули его бёдра ещё шире, выставляя для себя, так явно разглядывая в темноте, освещённой лишь тусклым светом из окна его натруженную писечку, что Чимину даже не нужно было смотреть, чтобы это понять — Юнги нравилась его киска. Юнги по ней голодал, даже видя её перед собой, раскрытой, влажной и беспомощной.       Чимин заскулил, чувствуя этот обжигающий нервы взгляд и стесняясь его. Попытался сжать бёдра, свести дрожащие ноги, но наткнулся на сопротивление в виде чужих широких плеч, в которые упёрлись коленки. Обе тут же были украшены короткими успокаивающими поцелуями. Налившиеся кровью скользкие губы немного противно тёрлись друг о друга, сдвигаясь. Чимин только сейчас осознал, что руки, с оставшимися на них синяками, у него свободны. Он не мог видеть Юнги из-за нависающего над ним Намджуна, но всё равно потянул к нему ладошку, будто немо прося, потому что рот был занят пульсирующей на языке солёной плотью.       Юнги тут же переплёл с ним пальцы, целуя получившийся замок.       В животе у Чимина разгорелся настоящий пожар, растекающийся по всему телу. Он больше ничего не видел в этом мареве, слепо подчиняясь двум сильным телам, которые хотели его так сильно, что готовы были сожрать, как дикие волки, лакомясь самыми вкусными кусочками, вертя в мощных лапах его безвольное тело и лапая самые сокровенные местечки.       Юнги нежно чмокнул его подрагивающий от чувств животик, опустился ниже, втянул в рот кожу чуть пониже пупка, оставил яркий зудящий засос на лобке, раздвинул длинными пальцами слипшиеся разбухшие складки, дуя на красный воспалённый клитор, выглядывающий из-под натянувшегося капюшончика, сплюнул на него же, оставляя слюну стекать ниже, и ловя её кончиком языка у входа, чтобы втолкнуть внутрь. Его язык тут же нашёл вход, упёрся в напряжённое, пульсирующее лоно и, преодолевая лёгкое сопротивление, проник внутрь.       Чимин застонал, и стон, глухой и сдавленный, застрял у него в горле, перекрытом плотью Намджуна. Это было нестерпимо хорошо. Грубо и интимно. Язык Юнги работал упорно, ритмично, то проникая глубоко, то сворачиваясь у входа, растягивая его, готовя к чему-то большему, одновременно наказывая и лаская. Звуки были откровенно мокрыми, чавкающими, и они смешивались с хриплым дыханием Намджуна и его собственными подавленными толстым членом рыданиями. Юнги водил носом по его промежности, его пальцы впивались в ягодицы, раздвигая их, и каждое движение его языка заставляло низ живота Чимина сжиматься в предвкушении новой, невыносимой волны. Он был полностью открыт, полностью подчинён, разорван между двумя полюсами желания — властной силой в своем рту и жадной, проникающей нежностью ниже пояса. И он, ошеломлённый, понимал, что это именно то, чего его тело хотело всё это время, даже когда ум отчаянно отрицал это.       Намджун вынул себя изо рта Чимина с влажным, звучным щелчком. Воздух с обжигающим холодом рванулся в опустошённые лёгкие, но уже через мгновение его сменило иное пекло. Густые, почти что тягучие струи горячей жидкости ударили Чимину в лицо — по сомкнутым векам, по распаренным щекам, по губам, приоткрытым в беззвучном крике. Он ахнул, инстинктивно дёрнув головой назад, но пальцы, всё так же нежно сжимавшие подбородок, мягко, но властно вернули его на место, размазывая сперму пульсирующей головкой по его лицу.       — Не прячься, малыш, — голос Намджуна был хриплым от наслаждения, таким сытым. — Прими всё. Сделал мне так хорошо, такая умелая давалка. Проверим, так же хорошо ты принимаешь член во все свои дырочки, как в эту?       Последние, самые густые капли попали прямо на его губы, а затем Намджун слегка надавил на челюсть, заставляя приоткрыть рот, и спустил туда ещё пару тёплых, солоноватых струй, окунув в рот головку. Чимин подавился, но проглотил всё до капли, потому что ему это нравилось.       — Вот так ты должен выглядеть, — продолжил Намджун, проводя большим пальцем по его испачканной щеке, размазывая влагу. — Наша маленькая, общая давалка. Запомни это. И пусть Юнги тоже насладится зрелищем.       Чимин не мог этого видеть, но чувствовал всё.       Юнги наслаждался. Он поднял голову от его промежности, облизываясь, и его взгляд, тёмный и бездонный, метнулся от залитого, покорного лица Чимина к глазам Намджуна. В нём не было ни тени ревности или злобы. Там было обжигающее признание. Признание права Намджуна быть первым, признание этой картины как должного, и — новая, всепоглощающая жадность, обращённая теперь к тому, что принадлежало им обоим. Он поднялся, и его движения потеряли остатки сковывавшей их неуверенности. Дрожащими, но решительными руками он стащил с себя остатки одежды, сбрасывая всё на пол.       Его член, твёрдый, почти болезненно налитый кровью, выскочил на свободу и тяжело шлёпнулся о мокрую, трепещущую плоть Чимина, отчего тот вздрогнул всем телом, покрываясь крупными мурашками даже несмотря на то, как жарко ему было.       Юнги спешно пристроился, приставив пульсирующую головку к растянутому влагой и вниманием входу. Но нетерпение и дрожь, пробежавшая по его телу, сыграли злую шутку. Первый толчок, от нетерпения и дрожи, проскользнул мимо, задев слишком чувствительный клитор, причинив Чимину короткую, резкую боль. Юнги замер, и на его лице мелькнуло искреннее, почти паническое сожаление, когда Чимин всхлипнул, толкнув его ослабевшей ладошкой в живот.       — Прости… — вырвалось у него шепотом, слово, которого Чимин никогда от него прежде не слышал.       И затем случилось неожиданное. Вместо того чтобы поспешно повторить попытку, Юнги опустил голову. Его губы, ещё влажные от его соков, коснулись внутренней поверхности бедра Чимина в поцелуе, который был поразительно нежен. А его пальцы — длинные с шершавыми подушечками — нашли горячий, влажный очаг. Один, затем два пальца, смазанные его же слюной, начали нежно массировать напряжённую от страха и неловкости киску, разминая, растягивая, готовя, круговыми движениями успокаивая испуганную плоть, одновременно будя в ней новые, глубокие волны наслаждения. Его взгляд не отрывался от лица Чимина, ловя каждую смену выражения.       Будто Чимин мог заставить его остановиться в любой момент.       Будто он мог этого хотеть.       Но Чимин хотел этот член и больше не мог думать ни о чём другом.       Подумать только, он позволит Мин Юнги вытрахать из него всю душу прямо на их обеденном столе, пока Намджун будет наблюдать за этим, жадно смотря на истерзанное ими обоими тело Чимина.       — Видишь? — прошептал Намджун, его рука легла на вспотевший лоб Чимина, отодвигая мокрые пряди волос, вытирая свою сперму, чтобы Чимин мог открыть глаза. — Он разбит. Он всегда был разбит из-за тебя. И сейчас он собирает себя заново. Только вокруг тебя.       Юнги был полностью сосредоточен на Чимине, видя и чувствуя всё, чего Чимин желал. Зря Чимину казалось, что их не заботит то, чего Чимин хочет. Они оба просто знали о нём гораздо больше, чем он сам.       Мин оказался умелым и чутким любовником, неловким только от того, что прежде давил в себе слишком много чувств, которые теперь заставляли его тело биться в агонии нетерпения, подгоняя каждое движение. Он, не отвечая, сосредоточенно работал пальцами. Потом он аккуратно их вынул, стараясь скрыть дрожь, раздвинул налитые, влажные губы маленькой пухлой киски, обнажив тёмно-розовое, трепещущее отверстие. Другой рукой он направил себя внутрь, погладив кончиком вход, несколько раз на пробу надавив прямо в центр, неожиданно для изнеженной лаской дырочки двинувшись дальше, только уже до самого конца. На этот раз — медленно, ровно, глядя прямо в затуманенные глаза Чимина. Его взгляд, прикованный к его глазам, был полон такого обожания и такой боли, что в них захлебнулось бы любое отчаяние.       Миллиметр за миллиметром.       Плоть растягивалась, принимая его, жар нарастал, пока, наконец, он не упёрся в самое дно, чувствуя вход в матку. Первое прикосновение к ней всегда было для Чимина слишком болезненным и чувствительным, но он подавил в себе протест, зная, что после станет приятно.       Впервые, он не хотел ранить чувства Юнги, боясь, что он испугается, и лишит его своего волшебного члена снова.       Лицо Юнги исказила гримаса абсолютного, почти невыносимого блаженства, смешанного с агонией. Он замер, прижавшись лбом к ключице Чимина, и его горячее, срывающееся дыхание обжигало кожу.       Казалось, вот-вот — и сам Мин Юнги над ним заплачет, роняя слёзы от того, что всего лишь проник в его киску, как вор, добровольно которому этого бы не позволили.       Чимину так сильно захотелось его поцеловать, что губы закололо фантомным ощущением того, как это могло бы быть. Как это было у стены.       Чёрта с два он попросит хоть о чём-нибудь его вслух — иначе он не Пак Чимин.       — Смотри на него, малышка, принимай его, — снова прошептал Намджун, гладя Чимина по волосам, будто чувствуя смятение, накрывшее его с головой. — Он не может без тебя. Никогда не мог.       Юнги начал двигаться. Уже не грубо, а с яростной, отчаянной нежностью. Каждый толчок был глубоким, точным, целующим вход в матку так, как Чимин в тайне обожал, будто он хотел достичь самой его сути, разрушив Чимина до основания удовольствием, что мог ему принести. Так же, как и с самого начала: боль — удовольствием, удовольствие — болью, до тех пор, пока Чимин не перестанет осознавать себя, сдаваясь его воле. Он нашёл ритм — не быстрый, а мерный, проникающий, от которого у Чимина сводило живот и темнело в глазах, и вскоре тихие, сдавленные стоны Юнги смешались с прерывистыми всхлипами Чимина, зажмурившего слезящиеся от чувствительности глаза и жалобно ухватившегося руками за Намджуна, будто умоляя не оставлять его с ним.       Будто Юнги его сожрёт.       Сожрёт, и не подавится — даже косточки не оставит, превратив Чимина в сладкое, расплывшееся от жара его раскалённого тела желе.       Его пальцы вцепились в бока, не оставляя синяков, с нежностью, граничащей с одержимостью, направляя, натягивая на себя, помогая двигать тазом навстречу. Он кончил первым, слишком быстро для такого опытного любовника, но достаточно — для влюблённого до полной одержимости мужчины, с глубоким, сдавленным рыком, вжавшись в него, чтобы выплеснуть всё семя так глубоко, как это вообще возможно.       Едва его обмякший ствол выскользнул, его пальцы, скользкие, проникли внутрь, к той чувствительной точке, которую он так хорошо изучил языком, и начали массировать её изнутри, пока Чимин снова не вздрогнул в новом, немом, выворачивающем оргазме.       Ему хотелось визжать от того, как много удовольствия было для него сегодня. Никогда прежде вот так — до полной отключки стыда, совести и любых моральных ориентиров.       Но на этом всё не закончилось.       Намджун, наблюдавший за всем этим с почти отстранённым спокойствием, мягко, но неоспоримо отодвинул Юнги в сторону. Тот, опустошённый, с телом, обмякшим от только что пережитого катарсиса, почти не сопротивлялся. Он отпрянул, как во сне, его взгляд оставался прикованным к Чимину с безумной, насытившейся, почти болезненной нежностью, в которой угадывалась и благодарность, и лёгкий ужас от содеянного.       Он будто никак не мог поверить, что с ним творил.       — Моя очередь, — просто сказал Намджун, и в его низком голосе не было вопросительных ноток, только констатация факта.       Он перевернул Чимина на живот одним плавным, сильным движением, унизительно похлопав по удобно выставленным ягодицам. Холод стола снова встретился с его кожей, но теперь уже спереди. Намджун приподнял его за талию, но ноги Чимина, ослабленные до дрожи, бессильно повисли, не доставая до пола. Он беспомощно опёрся на локти, его спина выгнулась, а попа оказалась приподнятой, абсолютно уязвимой для другого мужчины, который легко удерживал его в воздухе одной рукой поперёк живота.       — Теперь, малышка, — его губы обманчиво нежно коснулись раковины уха Чимина, голос был густым, как мёд, и таким же сладким в своей опасности, — Я покажу тебе, как это должно быть на самом деле. Как ты должен был принадлежать мне с самого начала, если бы я тебя не щадил, пока ты был слишком мелким. Не люблю возиться с девственниками, знаешь ли... Давай-ка проверим, созрел ли ты для меня.       Чимин униженно захныкал, протестуя. Он обожал и ненавидел быть для хёна маленьким. Боже, Чимин всю жизнь кинковал с их разницы в возрасте, в опыте... С разницы в их размерах...       И теперь чувствовал трущийся о ягодицы жирный член, который до этого покорно ублажал своим ртом, желая только одного — чтобы он не останавливался, даже если Чимина задушит.       Намджун не стал долго возиться и вошёл в него, всё ещё влажного и расслабленного после Юнги, одним долгим, безжалостно-точным движением. Горячий, готовый для него член заполнил его до предела, туго, влажно, идеально, почти болезненно растягивая не привыкший к таким размерам вход. Чимин застонал, захлёбываясь, судорожно пульсируя киской, будто готов был не расставаться с этим членом всю жизнь, грея его в своей гостеприимной, готовой для использования дырке. Только для любимого хёна.       Получается, и для нелюбимого теперь тоже.       Намджун начал его трахать. Не со страстной яростной нежностью Юнги, а с непоколебимой, уверенной силой человека, который знает каждую складку его тела, каждую точку, каждую реакцию лучше его самого. Который знает, как пользоваться своим членом, чтобы отодрать подготовленную для него Юнги дырку так, как ему заблагорассудится. Его движения были глубокими, размеренными, выверенными до миллиметра.       Чимин уже кончил дважды — сначала у двери, от самого крышесносного, дикого отлиза в своей жизни, потом от яростно-нежных толчков Юнги, а теперь так быстро оказался на грани от первых, подавляющих движений Намджуна, что готов был сжаться один разочек вокруг двигающегося в нём члена своей растянутой до предела дырке, и кончить в ту же секунду.       Но он не хотел, чтобы всё закончилось так быстро. Не хотел разочаровывать хёна. Он мог принять его член ещё лучше, обслужить его дольше, дать ему столько, сколько понадобится этому мужчине, чтобы насытить им своё либидо. Чимин не готов больше делиться этим стволом ни с кем.       Тело было перегружено, чувства притупились, но Намджун, казалось, только разгонялся. Он держал Чимина за талию, пока он не сполз со стола, становясь на носочки, позволяя Намджуну держать себя, приподнимая выше, меняя угол, сгибая сильнее, чтобы вывернуть под себя таз, и каждый новый толчок бил прямо по перевозбуждённому внутреннему узлу, сводя на нет контроль за остальным телом — глаза безвольно закатывались, слюна текла изо рта вперемешку со стонами и перегруженным иканием.       Это было настолько хорошо, настолько подавляюще правильно и неизбежно, что Чимин потерял всякое ощущение времени и стыда — у него попросту отключился мозг. Он перестал думать, перестал стыдиться, перестал существовать как личность. Он был просто плотью, принимающей, ублажающей, тонущей в этом методичном, всесокрушающем наслаждении. Он просто висел, принимая, издавая бессвязные звуки, пока волны нарастающего удовольствия не достигли нового, невероятного пика. Он даже не понял, как кончил в третий раз, судорожно, беззвучно, его тело выгнулось, превратилось в туго натянутую тетиву, а затем обмякло, полностью опустошённое, позволяя делать с ним всё, что угодно.       Намджун не остановился. Он даже не замедлился. Его хватка на талии стала ещё крепче. Он буквально поднял Чимина со стола, заставив встать на едва держащиеся, дрожащие ноги, на самые кончики пальцев. Чимин повис на его сильных руках, его спина прижалась к груди Намджуна, голова запрокинулась на его плечо. Эта новая позиция была ещё более проникающей, ещё более унизительной в своей интимности. Намджун теперь трахал его не просто глубоко, а под таким углом, что каждый толчок заставлял Чимина визжать — высоко, по-женски, не своим голосом, опускаясь на проникающий в него член силой гравитации и поднимаемый вверх сильными руками. Он уже не кончал, из него просто выжимали остатки чувствительности, доводя до какого-то запредельного, почти болезненного сверхвозбуждения, где оргазм не был целью, а становился непрерывной, изматывающей судорогой.       Намджун не сбавлял темпа. Его движения были не глубокими — они были выверенными, идеально попадающими в ту самую точку, о которой Чимин даже не подозревал, пока Юнги не коснулся её изнутри пальцами. Теперь же этот ритм, этот напор, эта абсолютная, всесокрушающая уверенность старшего доводили его до состояния чистого, животного безумия.       И сквозь этот туман наслаждения, сквозь рёв крови в ушах, он вдруг почувствовал другое прикосновение. Юнги. Тот не выдержал, приник к нему спереди. Он поймал его беспомощно открытый рот своими губами, целуя глубоко, жадно, но теперь без тени былой злобы. В этом поцелуе было облегчение для измученного чувствительностью Чимина — наконец-то! — и та самая оголённая, не скрываемая больше страсть. Он сел на край стола, давая Чимину возможность на себя опереться, пока Намджун грубо брал его сзади, уже гонясь за собственной разрядкой. Его руки коротко сплелись с пальцами Чимина, сжимая, поддерживая, после сразу же отпуская, а потом одна ладонь Юнги скользнула вверх, под растянутую майку, чтобы грубо, с жадностью, сжать его грудную мышцу, и большим пальцем потереть напряжённый сосок. Намджун, видя это, издал низкий, одобрительный звук прямо у него над ухом, очевидно — заглядывая под ворот его футболки.       Юнги не отрывался от него ни на секунду. Его губы, опьянённые поцелуями, скользили по влажной коже Чимина, оставляя следы огня — от дрожащих губ к уголку глаза, мокрому от слёз наслаждения, вдоль скулы к горящему уху, а затем вниз, к пульсирующей вене на шее. Каждое прикосновение сопровождалось хриплым, срывающимся шёпотом, который впивался в сознание.       — Такой красивый, — хрипел Юнги между поцелуями, его слова сливались в горячий, бессвязный поток прямо в его рот, прежде чем снова захватить их в жаркий, влажный поцелуй. — Такой мокрый, наш… Видишь, как он тебя хочет? Как мы тебя хотим… Нравится, как он тебя имеет? Это правильно. Только так. Только с нами. — Чимин сходил с ума от его слов, алея щеками и отворачиваясь, но каждый раз возвращаясь обратно почти умоляя одними глазами об утешительном поцелуе. — Он знает, как трахать таких требовательных сучек… А я… я знаю, где потрогать, чтобы сделать тебе особенно сладко.       Намджун подтвердил его слова действием. Он ускорился, его толчки стали короче, жёстче. Он держал Чимина на весу, как трофей, и трахал с такой силой, будто его вообще не волновало, переживёт ли Чимин следующий оргазм и всю эту безумную ночь.       Одной рукой Юнги ласкал его живот, а другой то и дело сжимал его грудь, будто не мог ей насытиться. Он, не прекращая целовать, наклонился и взял его в рот прямо через ткань футболки, не трудясь даже её поднять. Влажная жара, давление зубов, язык — Чимин застонал, выгибаясь назад, навстречу толчкам Намджуна.       Предопределённость, которая когда-то была лишь мерцанием странных фотографий на экране, теперь стала самой желанной и безумной реальностью. Тайна была раскрыта, чужая страсть — вывернута наизнанку перед её объектом, а будущее — не просто прожито, а в буквальном смысле в него вошло.       И Чимин, распятый между двумя полюсами желания, наконец, перестал что-либо понимать. Он просто был. И в этом бытии, в этой полной утрате себя, он обрёл странное, пугающее освобождение. Он понял, что больше не существует «или-или». Существует только «и» — жадная нежность одного и всезнающая власть другого. И его тело, ублажающее их обоих, как и было предначертано.       — И сиськи у него что надо, правда? — прозвучал над ухом низкий, спокойный голос Намджуна. Он будто даже не запыхался, пока вытрахивал их него всю душу. Его свободная рука, большая и шершавая, скользнула под майку с другой стороны, и грубо обхватила вторую грудь, её тяжесть, тепло. Большой палец, влажный от пота, начал тереть оголённый сосок медленными, давящими кругами, и это ощущение, контрастирующее с влажным ртом Юнги, сводило с ума. — Чувствительные. Откликаются на всё. И киска… — Намджун намеренно замедлил свои мощные, размеренные толчки, вдавливаясь в самую глубину и замирая там, заставляя Чимина ощутить каждый миллиметр своей полноты, конвульсивно сжимаясь вокруг него, — …киска у него сейчас будет брызгать. Я же чувствую.       Эти слова, произнесённые с такой уверенностью, стали не просто предположением, а приказом, обращённым к его перевозбуждённой плоти. И тело подчинилось. Из глубины, оттуда, куда вдавливалась мясистая головка, начала подниматься новая, незнакомая, всесокрушающая волна.       Юнги, почувствовав, как бёдра Чимина задрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, оторвался от его груди. Он поднял голову, и его глаза, тёмные, бездонные, полные той самой признанной одержимости, встретились с затуманенным взглядом Чимина.       — Давай же, — прошептал он, подстёгивая, будто издеваясь над ним. — Дай нам всё. Покажи, на что способна наша маленькая киска. Люблю, когда шлюшки сходят с ума от хорошего члена. — Чимин ударил его по плечу, желая заткнуть, если б мог — ударил бы и по губам, особенно услышав от него то, за что Юнги уже получил по лицу в коридоре. — А я знаю, что ты та ещё шлюха, Пак Чимин.       Чимин сжал рукой его горло, будто желая его задушить, отпуская плечо, за которое держался — но Юнги был старше и опытнее, поэтому был хитрее. Маленькие цепкие пальчики Чимина не могли причинить ему боль. Поэтому он позволил детке поиграться, показывая характер и кусая его за подбородок и шею, пока сам скользнул ниже, встречаясь глазами с Намджуном, чтобы в следующую секунду они оба подняли его ноги в воздух, хватаясь под коленками и почти сгибая его пополам.       Вагина Чимина и ходящий в ней поршнем член оказались так хорошо и удобно раскрыты для Юнги. Намджун одной рукой держал его под коленом, а другой сжимал подпрыгивающую из-за его толчков грудь. Юнги помогал ему держать вторую ножку Чимина, не давая ему сбежать. Пальцы его свободной руки скользнули вниз, туда, где они с Намджуном соединялись, сжав на пару секунд готовые излиться яйца, а когда Намджун вышел из Чимина, оставив внутри одну лишь головку — пару раз кольцом прошлись по его члену, приближая оргазм. Намджун удовлетворённо промычал Чимину на ухо, толкнувшись обратно, и Юнги пришлось найти себе другое развлечение, то, чем он и собирался заняться изначально.       Он раздвинул в стороны разбухшие губы, так явно наслаждаясь видом раскрывающейся для члена киски — попробовал втиснуть вместе с ним ещё и свой палец, но очень быстро прекратил эксперименты, когда Чимин запищал, протестуя. Тогда подушечки его пальцев нашли выпуклый, твёрдый бугорок над их местом соединения. Юнги начал тереть его быстрыми движениями сомкнутых пальцев, иногда шлёпая по набухшим, чувствительным губам открытой ладонью — не больно, а резко, вызывающе, подстёгивая. Каждый шлепок отзывался глухим эхом внутри, смешиваясь с фрикциями Намджуна.       Это стало последней каплей. Намджун в этот момент сделал серию особенно жёстких, коротких толчков, нацелившись на переднюю стенку, а не на то, чтобы входить в него полностью, и волна накрыла Чимина с головой. Это не был оргазм в привычном для Чимина смысле. Горячая, прозрачная струя вырвалась из него с силой, забрызгав поверхность стола — того самого, за которым они завтракали, спорили, смеялись всем составом, и вытолкнув из себя член, который Намджун тут же втиснул обратно в его бешено сокращающуюся растраханную им дыру, ни капельки её не жалея.       За первой волной последовала вторая, третья — мощные, пульсирующие потоки. Он не кончал, он брызгал, теряя контроль над собственным телом, пока заливал весь торс и бёдра наслаждающегося его падением бывшего врага.       — Вот так, крошка, — с глубоким удовлетворением выдохнул Намджун, его голос дрожал от собственного наслаждения, такой низкий и хриплый, что Чимину тут же захотелось кончить от него ещё раз. Он не останавливался, продолжая двигаться внутри этого безумия, наблюдая, как его тело Чимина предаёт его, отдавая им последнее. — Не жадничай, выпусти из себя всё.       Юнги, не переставая массировать клитор и шлёпать по чувствительной плоти, прижался лбом к его плечу, его дыхание было горячим и прерывистым, пока он смотрел вниз, на разрушаемую ими вагину. Он целовал его шею, ключицу, продолжая шептать пошлые, восхищённые слова:       — Так много… Господи, так много… Вся киска дергается, так сильно течёт… Наш хороший мальчик, сделали из тебя такую послушную шлюшку, да, Чимини?       — Нет-нет-нет... — Чимин запищал, когда движения в нём так и не прекратились, пытаясь предупредить, попросить, отругать: — Не...       Не называй меня так.       Не смей.       Чимин не мог остановиться. Не мог говорить. Кажется, не мог даже дышать. Конвульсивные толчки выжимали из него всё, пока Юнги умело проводил его через этот струйный оргазм, то ускоряя, то замедляя стимуляцию, то шлёпая, то нежно поглаживая, выжимая из него всё новые и новые струйки, пока тот не повис в их руках, полностью опустошённый, способный только на мелкую перевозбуждённую дрожь.       Только тогда Намджун медленно, с едва слышным влажным звуком, вышел из него. Он сделал это медленно, и Чимин почувствовал, как по его внутренней поверхности бедра и ягодицам разливается волна тепла — из него вытекли сдерживаемые прежде членом Намджуна остатки спермы Мина, вытолкнутые судорожным сжатием опустевшей киски и вымытые последними каплями сквирта.       Намджун всё ещё держал его на руках, заменив руку Юнги под второй чиминовой ногой, а его стоящий колом член тёрся об использованную плоть, пока Юнги не сжал вокруг него свой кулак, жёстко надрачивая, пока массировал его тяжёлые яйца.       Чимин никогда не видел более пошлой картины, вопреки всему, что случилось с ним этой ночью.       Только ту, когда Намджун кончил от руки Юнги, рыча, размазав сперму по его кулаку, чиминовой киске, и даже затолкав кончик обратно внутрь, чтобы пометить его и там.       И Чимин ему позволил, из последних сил сжав внутренние мышцы, чтобы как только обмякший член выскользнет из него, напрячься, и красиво выпустить её из своей дырочки, показывая Юнги сочный кремпай.       Пусть подавится.       Потому что Намджун — всё ещё его самый любимый хён.       Но Юнги об этом был совершенно другого мнения, потому что он низко, поверженно застонал, диким взглядом прослеживая капающие на пол сгустки, после приблизившись к его губам, чтобы оставить за собой последнее слово, как делал всегда:       — В следующий раз сделаешь это в мой рот, крошка, — и заткнул его поцелуем, чтобы Чимин не успел запротестовать, нагло заявив, что другого раза не будет.       Потому что никто его спрашивать не будет.       Пока жадно целовал его, Юнги был таким вкусным, таким приятным и желанным — до тех пор, пока не открывал свой поганый рот. Намджун укусил его в плечо, поторапливая, и Юнги оторвался от заласканного Чимина, последним движением пакостливо нежно потянув за распухший, гиперчувствительный клитор, заставив Чимина вздрогнуть в последней, слабой судороге и попытаться пнуть его ногой, пока тот отходил от стола.       Намджун передал его на руки Мина, но Чимин к нему идти совсем не хотел, слабо трепыхаясь и смущаясь его всё ещё стоящего члена, чем заставляя Юнги смеяться, а самого Намджуна на них обоих ворчать. Юнги помог его развернуть, и Намджун осторожно опустил затёкшие дрожащие ножки вниз, немного размяв, чтобы вернуть кровоток в норму. Его уложили на мокрый стол. Чимин замычал, жалобно протестуя.       Но он не мог ничего с этим сделать, потому что ни ноги, ни руки больше его не держали. Он лежал на столе, не в силах пошевелиться, чувствуя, как капли с его тела и со стола медленно стекают на пол. В его ушах звенело. Тело было чужим — тяжёлым, мокрым, измученно-расслабленным, пульсирующим в такт уходящим спазмам. А двое, которые сделали это с ним, стояли рядом — один, жадный и нежный, уже не скрывающий ничего, и другой, всезнающий и властный, наблюдавший за исполнением предсказания с самого начала.       Мог бы и сказать. Может, всё-таки лишить его звания любимого хёна? Сокджини-хён на эту роль подойдёт явно лучше.       Намджун устроив Чимина на столе, толкнул Юнги к нему. Юнги, по всей видимости, и сам не понял, чего тот хочет, но подчинился, позволив нагнуть себя над столом и лежащим на нём Чимином. Он было взбрыкнулся, когда голый Намджун вжался в его спину, нагибая над Чимином, но Намджун быстро осадил его, схватив раскрытой ладонью за шею сзади и удерживая.       — Тише-тише, — Юнги фыркнул, явно недовольный непривычным обращением, но покорно смотрел на Чимина. Чимину, впервые ставшему свидетелем такой динамики между мужчинами, друзьями, захотелось опустить ладошку вниз и потереть свою киску, даже зная, что больше не хочет сегодня кончать. — Веди себя с ним хорошо, Юнги или я тебя заставлю, — он поднял его ногу на стол, практически вжимая своего старшего в их тонсена.       Чимину так понравилось, что он даже нашёл в себе силы приподняться на локтях, дразня Мина близостью своих губ, неожиданно заметив, что один его хён дрочит другому прямо напротив его разрушенной их стволами писечки.       — Ещё раз он придёт ко мне пожаловаться на тебя, и я вас обоих поставлю на место, — вот он, их лидер. Киска Чимина поджалась в сладком страхе. Блять. Он теперь всегда будет реагировать на его голос так? — Это понятно?       Он и Юнги согласно промычали. Мин — явно от руки на своём члене, а Чимин — пошло, прямо в его губы, чтобы ещё больше возбудить. Тот в ответ закатил на него глаза, но Чимин пошёл дальше, и опустил руку на его готовый кончить член, помогая Намджуну, массируя своей маленькой ладошкой самый кончик.       Всё-таки этот ствол сегодня сделал ему приятно тоже. Как и рот, увлечённо целующий его в благодарность.       Юнги явно это понравилось больше, чем жёсткий кулак Намджуна, и он начал мелко толкаться вперёд, что тут же подхватил стоящий сзади мужчина, подстёгивая его движениями своих мощных бёдер, буквально заставляя его трахать их руки, и вжимаясь своим мягким членом в его задницу, будто бы ещё раз утверждая своё лидерство.       Вдвоём они быстро заставили его излиться, и Чимин помог ему спустить всё на себя, лаская умелыми пальчиками, пока Намджун отступил, позволяя Юнги посмотреть на эту слишком горячую картину, и разделить этот момент на двоих.       — Блять, Чимин... — он будто готов был рухнуть перед ним на колени, чтобы вылизать снова, но Чимин отпихнул его от себя ногами, слишком чувствительный, чтоб позволить ему это.       — А-а-а! Только попробуй! — запротестовал Чимин. — Хватит уже, ты сексуальный маньяк, Мин Юнги.       Юнги засмеялся, но подчинился, поцеловал толкнувшую его ножку, и помогая ему присесть.       — Зато сексуальный, — подмигнул он.       — Но маньяк, — подхватил Чимин. Возможно, теперь они смогут изменить вектор общения, продолжив подшучивать друг над другом, но уже не так грубо, как раньше.       Намджун уже успел обратно одеться. Чимину не хотелось представлять, как он смог натянуть на мокрое тело ткань, и как противно она, должно быть, сейчас ощущалась.       Будущее, когда-то запертое в пикселях, свершилось. Оно было влажным, липким, постыдным, невероятно пошлым и абсолютно, до последней капли, неотвратимым.       Будущее стало настоящим слишком быстро. Настоящее — так же быстро сменится прошлым. Но перед ними ещё целая жизнь, которую можно прожить так, как каждый из них троих пожелает.       Взгляд упал на телефон. Он лежал в луже чего-то пролитого, экраном повёрнутый кверху. Галерея, наверняка, уже очищалась. Последние сбывшиеся кадры стирались. Инструмент предсказания опустел, выполнив свою миссию.       Намджун заметил его взгляд. Он протянул руку, поднял телефон и вытер его о собственную футболку небрежным движением.       — Забыл старую игрушку, — произнёс он спокойным голосом, совершенно не заботясь о том, что Чимин узнал его секрет. Он лишь спросил у Чимина: — Понравилась?       И положил телефон обратно на стол, на чистое место. Небрежно, словно вещь, потерявшую ценность. Он знал, что они оба от него никуда не денутся.       Может, он не просто так всё время оставлял его в свободном доступе, как когда-то, в далёкие времена — когда скачивал на свой компьютер порно, которое потом по очереди обнаруживали и смотрели все.       Конечно, Чимину игрушка понравилась.       Правда, теперь он будет обходить этот странный девайс стороной. Всё, что должно случиться — всё равно случится. Чимин не хочет прожить всю жизнь в слепом ожидании.       Намджун, чмокнув Чимина в лоб напоследок, засобирался уходить.       — Приберись здесь, — сказал он Юнги, но взгляд его был обращён к обоим. — А тебя, — он коснулся пальцем щеки Чимина, — он уложит спать. Попробуете лечь сегодня не вместе, и я расскажу всем остальным, понятно вам?       Лидер всегда знал, что каждый из них должен делать.       И он ушёл в свою комнату. Оставив их наедине с последствиями, прекрасно зная, что если они разойдутся сейчас, в тишине и стыде, то стена между ними вырастет вновь, ещё выше и прочнее. Им нужно было это — побыть вместе. Хотя бы молча.       Юнги взял бумажные полотенца и начал вытирать стол. Его движения были резкими, сконцентрированными. Потом он подошёл к Чимину, всё ещё сидящему без движения и и начинающему без него замерзать, и помог ему вытереться и одеться. Не говоря больше ни слова, Юнги поднял с пола свою толстовку и накинул её на него, чтобы прикрыть. Потом осторожно, почти что неуверенно, обнял за плечи и помог слезть со стола. Ноги Чимина не держали, и он практически повис на Юнги.       Они не пошли в чью-то комнату, чтобы не разбудить никого своими шагами. Юнги повёл его, почти понёс, в гостиную, к большому дивану. Тому самому, на котором Чимин когда-то сфотографировал спящего Чонгука, и тот, на котором на последнем оставшемся фото они спали вместе с Юнги в лучах утреннего солнца. Он уложил Чимина, затем лёг рядом, прижимаясь к его спине, обвивая рукой талию под толстовкой. Другую руку он подложил ему под голову. Дыхание Юнги было тёплым и неровным в его волосах.       Ни слова больше не было сказано. Ни извинений, ни объяснений, ни клятв. Только близость. Физическая, неловкая, необходимая близость двух людей, которые только что разрушили все барьеры и теперь боялись посмотреть на руины.       Чимин закрыл глаза. Истощение взяло верх, и он провалился в тяжёлый сон без сновидений, чувствуя за спиной гулкий стук чужого сердца.       А телефон так и остался лежать на кухонном столе. Экран был тёмным, память — почти пустой. Утром, когда первые лучи солнца упадут на опустевшую кухню, его найдёт другой участник группы, решивший, раз нет пароля, удовлетворить своё любопытство. Он пролистает пару невыразительных старых фото и, хихикая, сделает пару небрежных, размытых снимков: грязные чашки в раковине, пустой йогурт в мусорке, чей-то забытый носок. На память. Чтобы потом подшутить над растяпой-Намджуном.       Он не заметит поначалу ничего странного.       Но камера снова залагает. И где-то в её цифровых недрах, среди освободившихся ячеек памяти, может, уже начнёт проявляться новое изображение. Смутное, ещё неясное. Возможно, на нём будет лицо новой «жертвы» предсказаний. А возможно, что-то ещё.       История, предсказанная пикселями, не закончилась. Она только началась.