Терпения, моя Мари

Холодные и изящные руки Александра, скрытые под бархатной тканью белоснежных перчаток скользят мучительно медленно по перетянутой корсетом талии. Дразнящие касания сквозь плотную ткань отзываются волной мурашек и сдавленным мычанием со стороны Марии, что утопает в тягучем поцелуе. Ее губы замирают под его натиском, затем отвечают с той же опасливой жаждой. Но Александр неохотно отрывается, чтобы перевести дыхание, что сплелось со сбивчивым вздохом Мари в морозном воздухе будуара, образуя единое облачко в свете единственной свечи. Комната тонет в бархатных сумерках, за окном слышен далекий скрип полозьев по снегу Невского. — Мари… — его голос, обычно такой уверенный, звучит с непривычной хрипотцой. Он все еще в парадном мундире, позументы которого впиваются в ладони Москвы, когда она бессильно уцепилась за его плечи. Мария не отвечает, лишь чувствует, как дрожь пробегает по её спине, когда его пальцы нащупывают шнуровку корсета. Каждое прикосновение сквозь ткань — как электрическая искра, о которой она читала в научных журналах. Новое, пугающее, головокружительное чувство. — Позволь… — шепчет он, и в его просьбе слышится нетерпение, приправленное страхом спугнуть. Она кивает, не в силах вымолвить слово. Ее собственные пальцы пытаются расстегнуть тяжелую золотую пуговицу на его воротнике, вторя чужим действиям. Это кажется невозможным. Нелепым. Они — два неуклюжих существа в темноте, что пытаются управиться со сложностью парадных костюмов…  Наконец, корсет с глухим шорохом ослабляет свою стальную хватку. Воздух, холодный и свободный, врывается к ее стянутым ребрам, заставляя вздохнуть с непривычным облегчением. Платье, тяжелое и пышное, сползает на пол, оставляя её в тонкой батистовой сорочке, которая внезапно кажется прозрачной как паутина под его горящим взглядом. — Ты… — он замирает, и в его глазах, отраженных мерцанием пламени, читается не только желание, но и благоговейный трепет. — Ты совершенна. Московская отводит глаза, внезапно осознавая всю непростительность этой близости, всю громадность шага через пропасть условностей. Его рука, теперь уже без перчатки, касается ее обнаженного плеча. Кожа к коже. Шершавая подушечка пальца на невероятной гладкости. Она вздрагивает, и мурашки бегут по всему телу. — Не медли, — вырывается у нее шепотом, против воли.  — Хах, как прикажите, дорогая — его губы снова касаются ее кожи, теперь на шее, где пульсирует жилка. Эта общая уязвимость обезоруживает. Москва позволяет ему отвести ее к кровати с высоким балдахином. Пружины тихо скрипят под их весом. Все вокруг пахнет лавандой, воском и им — новомодным парфюмом с холодным оттенком бергамота и теплом собственного тела. Его поцелуи становятся смелее, исследующими. Он, как и она, неуверен в реальности этого момента. Его рука скользит под сорочкой, ладонь — все такая же холодная —  менее сдержанно сжимает бедро, на что Мария дергается от неожиданности и льнет к Романову ближе. Стыд и любопытство борются в ней.  А Саша, как назло, все еще не спешит и растягивает мгновение — будто мстит за все те откровенные подразнивая со стороны Маши на протяжении долгого времени. Она снова вздрогнула всем телом, и тихий, прерывистый звук вырвался из ее горла – не стон, а скорее удивленный выдох. — Терпение, — его шепот обжег мочку уха, а губы, влажные и умелые, принялись выписывать мелкие, дразнящие круги на ее шее, чуть ниже линии, где обычно застегивался высокий воротник платья. — Торопиться — значит упустить… главное. А я этого не хочу. Мария попыталась собрать рассыпающиеся мысли, чтобы огрызнуться, но весь воздух из легких вытеснил низкий, хриплый стон, когда его большой палец надавил — не лаская, а именно надавил — прямо на клитор сквозь пропитанный влагой батист. Внутри все сжалось в болезненный, сладкий комок, и ее пальцы сильнее впились в позументы его мундира, срывая нитки. Романову же было в радость. Он будто заново познавал женское тело, увлеченный реакцией на свои действия.  — Алексан… — начало вырываться у нее, но имя захлебнулось, разбилось о новый, еще более бесстыдный звук, который ее собственное тело издало в ответ на это давление, что сменялось легкими массирующими движениями. — Александр Петрович, — поправил Петербург, и в голосе, густом от желания, все же пробилась знакомая, язвительная нотка. Но вот взгляд его был абсолютно серьезен и сосредоточен. Его вторая рука приподняла подол сорочки для удобства, оттягивая вверх до талии. Он словно держал ее теперь в тисках — между холодом своих рук и жаром своего тела, подавляя непроизвольный порыв вырваться. Прохладный воздух коснулся кожи живота Мари, и она вся затрепетала, пока Саша медленно опускался ниже и ниже, чтобы замереть и выдохнуть — горячо, шумно, прямо на влажную кожу лобка, и от этого выдоха все ее существо сжалось в ожидании. Момент. Второй. И палец сменился на влажное прикосновение губ к тому месту, где тонкая ткань уже не скрывала ничего.  Маша даже сообразить не успела, что произошло, ведь Александр действительно перестал медлить и мучить ее. Губы сменились горячим языком. Слишком мокро и развязно он проскользнул от чувствительной головки клитора вниз, чтобы медленно толкнуться внутрь. Единственное, что Москве осталось сделать — звонко вскрикнуть и вцепиться теперь в идеально уложенные волнистые волосы, приводя их в беспорядок. Но Романов даже внимание не обратил, лишь уверенными движениями подхватил Марию под дрожащими коленками, чтобы развести стройные ноги чуть шире. Он задержался внутри, создавая нестерпимое, давящее ощущение полноты, а затем начал двигаться — не вперед-назад, а совершая внутри нее медленные, круговые движения, слегка растягивая плотные мышцы. Так бесстыдно менял амплитуду давления, вынуждая Москву задыхаться от стонов и беспомощного скулежа. Она должна возжелать большего.  И… сладкая пытка дала свои плоды, Мари двинула бедрами навстречу, выражая свое нетерпение и настигающую ее грань наслаждения, если только Саша сжалится над ней и сосредоточится еще и на другом.  Нарочито ласково проскользнув языком по припухшим от возбуждения внешним губам, Романов не дал ни секунды передышки, прижавшись губами к такому чувствительному и слегка пульсирующему клитору, чтобы слегка зажать его и кончиком напряженного языка начать массировать. Этот ритм был слишком четким, слишком давящим и доводящим до исступления. И Московская просто не могла больше терпеть такой игры от своего возлюбленного. Ее бедра сами по себе начали мелко, судорожно подрагивать, подталкиваясь навстречу. Он позволил это, даже поощрял, крепче впиваясь руками ей под колени, разводя ноги еще шире, еще непристойнее. Потом снова язык проскользнул внутрь. Глубже. Настойчивее. Он уже не рисовал круги, а двигался вперёд-назад, короткими, резкими толчками, имитируя такой сейчас желанный половой акт, и это было слишком откровенно даже для Москвы. Сознание Марии поплыло, спина выгнулась дугой. В низу живота собрался тяжелый и невероятно тугой узел, готовый разорвать ее изнутри. Саша почувствовал это по дрожи ее бедер, по хрипу в горле, и удвоил усилия, его язык стал работать быстрее, жестче, что сводило с ума не только ее, но и его самого от нетерпения. И вот… Момент, когда этот тугой и болезненный до сладкой истомы узел раскручивается, накрывая женское и податливое тело волной яркого оргазма. Хотя нет, это была не волна — это был обвал — болезненный, выворачивающий, заставляющий все тело содрогнуться в серии сильных и неконтролируемых спазмов. Горло выдавило хриплый, надорванный звук, а перед небесно-голубыми глазами картинка потемнела. Но Романов не отпускал ее, пока судороги не стали слабеть, а она не рухнула на простыни, беззвучно ловя ртом воздух, чувствуя, как пульсация медленно отступает, оставляя после себя слабость и пустоту. Это было слишком… слишком для нее. Изящные пальцы Петербурга перестали крепко держать бедра, напротив, жесткая хватка сменилась на нежные поглаживания, чтобы дать чувство комфорта и некой заботы, после столь постыдной сцены их близости. Да и отстранился он не особо охотно, лишь чтобы с неприкрытым самодовольством осмотреть плоды своих трудов, тяжело сглатывая вязкую слюну. Его губы и подбородок блестели влагой в свете свечи. Он смотрел на нее, на ее растрепанное, заплаканное лицо, на грудь, бешено вздымающуюся под измятой сорочкой, и во взгляде его читалась не нежность, а темное, глубокое удовлетворение от власти, от того, что ему удалось.  Саша медленно, не отрывая глаз, стащил с себя мундир и небрежно отбросил в сторону, услышав лишь как тот с грохотом упал на пол. Осталась лишь тонкая льняная рубашка, насквозь мокрая от пота и откровенно обрисовывающая его эрекцию Он давал ей понять. Что первая часть окончена. Но самое главное — еще впереди.